Уроборос

Национальная библиотека Дар Эль Котоб, Каир, Египет

30 марта 1951 года

От лица Софи Сентвен

Библиотека пахла пергаментом, горячим воздухом и пылью. День прошёл куда более продуктивно, чем предыдущий: я не только разобралась, как устроены разделы, но и случайно нашла старую подборку английских эссе о древнеегипетских культах, зарывшуюся между арабскими трактатами о травах. Я не знала, откуда она взялась, возможно, кто-то забыл или перепутал, но факт оставался фактом: книга говорила со мной на моём языке, и это была победа. Я немедленно спрятала её в стопку с другими арабскими книгами, с которыми я работала с помощью словаря», решив, что Том Реддл о ней не узнает. Пусть думает, что я всё это добываю ценой пота, крови и лингвистической самоотдачи. Уходила я, как и позавчера, около девяти вечера, но когда я вышла за колону, меня едва не остановило собственное дыхание. Том уже ждал. И, увы, не один. Высокий блондин стоял рядом с ним — идеально выпрямленный, в мятной рубашке, с таким видом, будто у него за плечами не пыльный архив, а светский раут. И Том выглядел так, будто пыль и жара не имеют к нему отношения вовсе: идеально выглаженная белая рубашка, рукава закатаны до локтей, волосы как будто только что причесаны. Его лицо — вырезанное из мрамора, взгляд был ровный, изучающий, почти раздражённо бесстрастный. Я поджала губы. Абраксас здесь. После всего. После его срыва. После признания. После того, как он сжал мне руку с такой силой, будто хотел вытянуть из неё прощение. Знал ли Том, что его верный друг совсем недавно признался мне в чувствах? Что видел во мне ту самую «спокойную жизнь», которой у него больше не было? Внутри зажглось то самое опасное чувство: тревога. Я подошла медленно, чувствуя, как у висков пульсирует — не от жары, а от вопросов, на которые я не знала, хочу ли знать ответы. — Добрый вечер, София. Давно не виделись, — проговорил Абраксас с дежурной полуулыбкой, как будто и не было той сцены. Как будто ничего не было. Маска уже сидела идеально, как всегда. — Добрый, — кивнула я, выдерживая тон. Ни теплоты, ни холода. Просто: «живы — и ладно». — Я в порядке, дела как и у всех, кто проводит день в библиотеке. Я заметила, как Том слегка склонил голову — то ли в насмешке, то ли в подтверждении. — Мы собираемся поужинать. Ты пойдёшь в комнату? — спросил он. Комнату? Почему не с ними? Или это снова фаза: «держим на поводке, не кормим, но дышать разрешаем»? — В комнату? С чего бы это? — я приподняла бровь. — И разве не ты сам говорил, что если сунемся в город, нас прирежут как хрюшек на ужин. Или это уже неактуально? На лице Тома не дрогнуло ничего. — Арабы не едят свинину, — вставил Абраксас неожиданно, будто желая разрядить обстановку. Я резко повернула к нему голову, прищурилась. Он улыбался чуть мягче, чем обычно. Что, чёрт возьми, тут происходит? Что такое сделал Реддл, что блондин вдруг опять сияет, как будто с него сняли проклятие? Том не ответил, развернулся и направился к выходу. Абраксас, между тем, чуть отклонил локоть, предлагая мне пройти рядом. Утром он уже делал это. Я обошла его и, не сказав ни слова, пошла за Томом, позволяя каблукам звучать по плитке как боевой марш. Не хватало ещё, чтобы меня сбили с ног очередным проклятием, потому что я улыбнулась не в том направлении.

***

Я шла позади них — двух мужчин, чьи фамилии могли бы уместить в себе не только четверть магического мира, но и силу, достаточную, чтобы осветить пару кварталов в Бостоне. Их походка была медленной, уверенной, каждый шаг, каждое движение казалось отточенным в старых холлах британской школы, где каждый жест не просто случайность, а знак, демонстрация породы. В ночном Каире они выглядели почти потусторонне, будто не были частью этого города, этой эпохи. Для всех окружающих мы выглядели как компания — двое друзей детства, взявших с собой какую-то девушку, чтобы развеяться, может быть, даже чтобы похвастаться друг перед другом. И только я одна знала, что настоящей близости между ними не было никогда. Да и меня они взяли не для развлечения — скорее для контроля, для наблюдения. Я шла чуть позади — шаг за шагом, разглядывая их спины, вглядываясь в то, как их тени пересекаются на горячей плитке тротуара. Время от времени, местные девушки и европейки оборачивались на них, кто-то улыбался, кто-то шептался с подругой, явно обсуждая внешний вид двух аристократов. Я закатывала глаза всякий раз, когда ловила эти взгляды. Их эффект на женщин был почти физическим, как запах крепкого кофе по утру. Я вспомнила его алые глаза во сне — тот самый эротический кошмар, который весь день преследовал меня запахом воска и мёда. Хватит, Софи. Достаточно. Когда мы подошли к ресторану, Абраксас, как подобает воспитанному англичанину, распахнул дверь первым и скользнул внутрь, чуть склонив голову в жесте вежливого приглашения. Я собиралась было последовать за ним, но Реддл неожиданно задержал меня, крепко взяв за локоть. Его хватка была короткой, но в ней читалось всё то, что он не позволял себе озвучивать вслух. — Без песен и алкоголя, — произнёс он, тихо, почти шёпотом, чтобы слышала только я. — Мы всё ещё в режиме. Я хмыкнула, развернулась чуть в его сторону и с усмешкой уточнила: — В режиме деспота? Его глаза оставались спокойными, но в уголке губ появилась еле заметная тень улыбки. Он отпустил мой локоть, и я, выпрямив спину, вошла вслед за ним в прохладный, наполненный пряностями зал ресторана — туда, где между белыми скатертями и звонкими голосами каждый из нас всё равно оставался сам по себе. Абраксас устроился у стены с видом человека, которому и правда принадлежит не только этот диван, но и всё заведение. Он тут же махнул официанту, даже не взглянув в меню — жест привычный, аристократичный, почти вызывающий. Я, упрямо не желая уступать ему место в центре внимания, опустилась на тот же диван, но рядом с ним, чуть повернувшись боком, чтобы видеть и Тома, и Малфоя. Том выбрал место напротив, оглядел зал быстрым, выверенным взглядом — сразу определил, кто из посетителей здесь случайный, а кто может быть интересен для наблюдения. Его взгляд остановился на моей рубашке: мятая, с закатанными рукавами, брюки на пару размеров больше — и всё это явно не вписывалось в местный дресс-код и уж точно не соответствовало его внутреннему стандарту порядка. Я выдержала паузу, подняла подбородок и встретила его взгляд с откровенным вызовом: — Что? — спросила я, специально чуть громче, чем следовало, чтобы обозначить: да, я знаю, что выгляжу не по их меркам. И нет, мне плевать. Он на миг задержал взгляд, едва заметно скривил губы, но вместо ожидаемой колкости спросил сухо, по-деловому: — Что удалось найти? Я опустила локти на стол, сцепила пальцы, прикидывая, стоит ли драматизировать или сыграть глупость. Всё-таки за столом двое, кто знал меня дольше, чем большинство знакомых в моей жизни. Я решила сыграть по его правилам: — Египтяне придумали календарь, — бросила я с ноткой торжества, на что Абраксас усмехнулся, а Том прищурился, будто собирался сейчас начать лекцию о хронологии. В этот момент к нашему столику подошёл официант — молодой египтянин с загорелой кожей, острым профилем, уверенной улыбкой. Он не стал сразу принимать заказ, вместо этого вмешался в наш разговор: — На самом деле, — сказал он, чуть склонившись ближе ко мне, — египтяне не изобрели календарь, хотя, конечно, ваш преподаватель мог вам так сказать. Они ввели солнечный год и первые попытки фиксировать сезоны. Но первый лунный календарь, если быть точным, мог появиться в Месопотамии. Я подняла бровь, не отводя взгляда: — Правда? И что же тогда, по-вашему, придумали египтяне? Он улыбнулся шире, не теряя достоинства: — Они дали времени лицо. Первый зодиак, первые боги, отвечающие за переходы между днями и ночами. Ваши учёные до сих пор спорят, как они считали звёзды. Абраксас уже начал листать меню, как будто не желая быть втянутым в этот спор, а Том смотрел на меня, явно ожидая, воспользуюсь ли я шансом показать себя или снова уйду в иронию. Я не стала заказывать еду, вместо этого подалась вперёд, глядя в глаза официанту: — Ну хорошо, раз вы такой эрудит. А что египтяне думали о путешествиях во времени? Было ли это в их мифологии? Тот не сводил с меня взгляда, глаза его стали чуть внимательнее. — В их мифах, — повторил он, и голос его стал чуть глубже, — время шло не по прямой, а по кругу. Нехех — вечность, бесконечность, то, что не подвержено течению времени. Джед — устойчивость, основа, на которой держится всё сущее. Считалось, что только боги способны выходить за пределы времени, пересекая границы мира. Для остальных же возможно только идти по кругу вместе с солнцем. Он задержал взгляд, будто взвешивая, понял ли я суть или играю с понятиями. — А вы, мисс, — добавил он, — что бы выбрали? Прошлое, где всё уже случилось, или будущее, где всё ещё возможно? Я взглянула на Тома, в уголках губ мелькнула полуулыбка, на грани между дерзостью и упрямством. — Я пока учусь не застревать в настоящем, — бросила я. — А насчёт выбора… если выбирать — то с чего-нибудь простого. Что посоветуете для первого раза? Предупреждаю, я не ем свинину, — специально подчеркнула я последнее. Абраксас хмыкунл, а официант кивнул, принял заказ и отошёл, оставив между нами короткую паузу. Я подняла глаза на Реддла. В моём взгляде сквозил вызов и почти детская злость, упрямая и нескрываемая. — Вот, смотри, как ловко, — сказала я, специально громче, чтобы Бракс тоже услышал. — Даже не пришлось потеть. Первое, он араб, и не убил меня за американский акцент. Второе, я узнала про твой Нехех и Джед за минуту, не используя ни одной капли магии. И даже не пришлось включать весь мой природный шарм. Более того, он даже обслужил меня, меня, в моей удачно мятой рубашке! Волшебство, а? Я театрально закрылась за меню, спрятав за ним свои нос и губы. Мне не хотелось, чтобы он видел, как на самом деле я сейчас уязвима и как бешено стучит сердце, потому что весь этот вечер был проверкой не только моей смелости, но и границ между нами всеми. Границ, которые становились всё тоньше. Том скользнул взглядом между мной и Абраксасом, словно сравнивал нас, как два образца, которые всё никак не проходят контроль качества на его заводе. Я заметила эту паузу, еле уловимое, почти невидимое движение его пальцев по столу, когда он говорил: — Значит, уже во второй раз ты не нашла ничего в библиотеке, — выдохнул Том, и в этом вздохе было всё: и усталость, и отрешённость, и то самое разочарование, которое давно стало для меня его фирменной валютой. Оно будто повисло между нами на ниточке тёплого каирского воздуха, и даже Абраксас, кажется, замер, будто ожидая чего-то большего. Я не отступала. Придерживая меню, я почувствовала, как внутри поднимается упрямое желание спорить: — Нашла, — сказала я нарочито спокойно, с легкой ухмылкой. — Про звезду Сириус. На секунду за столом стало тише, только за окном гудел город, и где-то рядом официанты выкрикивали заказы на смеси английского с арабским. Я уловила, как Бракс закурил, сигарета вспыхнула в его руке, и тень дыма потянулась к потолку. Оба знали, что имя Сириус для меня не просто звезда, а последний человек, с которым я встретилась перед тем, как оказаться в этом безумном времени. Оба знали и оба молчали, каждый по-своему. Том резко сменил тему, как это бывает только у тех, кто привык всегда возвращать разговор в нужное русло, несмотря на все мои попытки отвлечь его: — Я думаю, что знаю, что поможет тебе в твоей проблеме, Абраксас, — проговорил он, и голос его стал чуть мягче, чем обычно, но всё равно был похож на ледяную корку скользкую и опасную. Я чуть опустила меню, наблюдая за мужчинами, между ними прошла невидимая искра. Абраксас отреагировал мгновенно, с привычной для него настороженностью: — Да? — переспросил он, нахмурившись и затягиваясь сигаретой так, будто ждал не совета, а приговора. Том положил локти на стол, слегка наклонился вперёд и я сразу поняла, сейчас он будет строить новую стратегию, где кто-то из нас обязательно станет пешкой в его игре или инструментом для чужой судьбы. — Это известный факт, что для создания мага требуется больше усилий, чем для зачатия обычного мага, — начал он, чуть задержав паузу, чтобы слова легли точно. — Оба родителя должны быть готовы. Собраны, нацелены, — в его голосе сквозила эта особая уверенность, которой, казалось, мог бы позавидовать любой профессор из Ильверморни Он выдержал паузу, глядя на Абраксаса, потом на меня, будто искал союзника или, наоборот, наблюдал за реакцией на свою мысль. — Всегда можно пойти по пути наименьшего сопротивления. Такой путь решит кучу проблем, — и тут он сделал тот самый холодный кивок, которым всегда подытоживал свои «решения», когда решал за всех. Я сощурилась, чувствуя, как внутри начинает расти раздражение. Всё это уже было сегодня: утром Абраксас признавался мне в проблемах, рассказывал про Ребекку, её неудачные беременности, и я предлагала искать зелья, новые способы, новые формулы, а он только злился и бросал обвинения, что ему не нужна жена, что он не переносит эту жизнь. И вот теперь он слушает Тома, как ребёнок, которому вручили обещание чуда. Абраксас затянулся, посмотрел на Тома: — Зелья мы уже испробовали, всё, что можно. Либитина, правда, в ступоре. Она не знает, что ещё предложить, — в голосе мелькнула усталость, с которой обычно говорят о том, что давно уже стало не только болью, но и проблемой. Том кивнул, будто ожидал этого ответа, и его следующая фраза повисла в воздухе — будничная, холодная, резкая, как у врача, который давно отучился жалеть пациентов: — А что насчёт Амортенции? Между нами снова наступила тишина. Я почувствовала, как напрягся воздух. Я замерла, осознавая, что Том говорит всерьёз. Я медленно повернула голову к Абраксасу и увидела, как тот крепче сжал сигарету, взгляд стал острее, но не испуганным, скорее, по-настоящему задумчивым. — Ты серьёзно? — спросил он. Том чуть склонил голову, а я почувствовала, как между нами растёт новый узел. Я едва успела открыть рот, как слова сорвались сами — слишком резко, слишком быстро: — Это подлог, — бросила я, прежде чем сообразила, что лучше было бы промолчать. В такие моменты вмешиваться — всё равно что вставлять палку в колёса чужого мира, где все давно и чётко распределено по своим ролям. Том не отвёл взгляда, наоборот, будто только этого и ждал. Он откинулся на спинку стула, на губах мелькнула лёгкая улыбка, не доброжелательная, а скорее исследовательская, словно он ждал, к чему приведёт эта дискуссия. — Подлог ли пить зелья плодовитости? — спросил он негромко, голос спокойный, ледяной, но в этом спокойствии было больше угрозы, чем в любой ссоре. — Или зелья стимуляции? Это ведь тоже вмешательство. Почему это не подлог? Я почувствовала, как у меня перехватило дыхание. — Это другое, — ответила я, упрямо глядя ему в глаза. Абраксас всё это время молчал. Он сидел, опустив взгляд, сигарета медленно догорала в пальцах, а пепел падал на стол, не замечаемый никем. — Почему это другое? — не отставал Том. Его глаза сузились, тон был почти мягким, но я знала: это тот случай, когда он просто наслаждается моментом интеллектуальной схватки. Я наклонилась ближе, не в силах больше отступать. — Потому что Амортенция замещает нечто реальное, — сказала я чуть тише, но твёрдо. — Она подделывает чувство, самое сложное и хрупкое, что есть в человеке. Так нельзя. Это не способ, это фальшь. — Любовь? — переспросил он, чуть склонив голову. — Зелье плодовитости усиливает тягу к размножению, меняет гормональный фон, магически активирует репродуктивные процессы. Зелья стимуляции — они ведь не только для похоти, они могут даже изменить структуру желания, переключить физиологию на магическую составляющую. Всё это — манипуляции с тем, что называется природой. Почему же, если мы легко меняем одни инстинкты, нельзя заменить и другой? Он смотрел на меня почти ласково, и от этого было ещё хуже. В его взгляде не было осуждения, только абсолютная уверенность в праве решать за других. — Ну… — начала я, и вдруг поняла, что не знаю, как правильно возразить. В этот момент заговорил Абраксас, его голос был низким, чуть хриплым: — Это… не повлияет на… на ребёнка? — спросил он, и я заметила, что его рука едва заметно дрожит. Том не моргнул, не отвёл взгляда: — Я был зачат под этим зельем, — произнёс он спокойно, ровно, как будто речь шла о погоде. Я похолодела. Его судьба и так была историей, которую трудно переварить, а теперь к этому добавилась ещё и эта деталь. Абраксас медленно поднял глаза на него. В этой тишине Том продолжил, чуть понизив голос: — Ты сам прекрасно знаешь, насколько часто маги прибегают к подобным методам. Ты вырос в мире, где результат важнее пути. Зачем тебе этот миф о том, что всё должно быть по-настоящему? Какая разница, если результат — живой, сильный маг? Или ты, Бракс, готов ставить под сомнение собственное происхождение? — в его словах не было ни злобы, ни вызова, только ледяная логика. Мы с Абраксасом оба замолчали. Я опустила взгляд, выдохнула по-настоящему глубоко, будто сдавала последние позиции, будто пыталась вытолкнуть из себя все тягостные мысли. Это было жестко, слишком жестко даже для меня. Мерлин мне свидетель, если бы мне кто-то когда-нибудь рассказал, что такие разговоры могут вестись между последним поколением аристократии, я бы не поверила ни за что. Официант в этот момент принес еду — ароматный, пряный рис, баранину, овощи, тонкие лепешки, всё, как полагается в местном ресторане. Но аппетит исчез мгновенно. Я украдкой посмотрела на Реддла, наблюдая, как он с безупречной точностью отрезает кусок мяса, медленно пережевывает, будто бы никакой драмы не случилось. На его лице не было ни тени эмоции, ни малейшего следа того, что он только что вскрыл мне перед носом чью-то — свою? — старую рану, а заодно развернул наизнанку и мои убеждения. Я не могла не думать о том, кто кого отравил? Отец? Мать? Если Том убил отца — значит, это была месть за мать, за её унижение? Или наоборот? Мерлин, неужели он действительно ребёнок насилия? Я сжалась ещё сильнее, ощущая, как по коже пробегает холодная дрожь. В этот момент Том поднял на меня взгляд, спокойный, строгий: — Ты зря не ешь. Завтра у тебя будет та же библиотека, что и сегодня, а по утрам твой новый ухажер способен готовить только шоколад, — произнёс он так, словно между нами не было только что ни малейшего напряжения. Я взглянула на него, пытаясь понять, шутит ли он, или это очередной способ вбить клин между мной и теми, кто хоть немного проявляет ко мне заботу. Губы сжались сами собой: — Питер пообещал оставить мне пирог. Просто аппетит пропал, — проговорила я тихо, без особых интонаций. Абраксас, казалось, тоже не слишком был голоден, он ковырялся вилкой в тарелке, не поднимая глаз, время от времени выдыхая медленно, будто бы сдерживал что-то внутри. Его жесты стали резче, чем обычно, движения нервные. Я почувствовала, как внутри начинает расти тревога, как Абраксас при этих словах чуть напрягся, отложил вилку, будто пытался через это справиться с чем-то большим, чем обычная ревность или обида. Я посмотрела на него, но не стала комментировать, любые слова казались избыточными, лишними, неуместными для нас. Том чуть склонил голову, смотрел на меня испытующе: — Ты вообще ела сегодня? — спросил он, уже менее жёстко, но всё равно по-деловому. Я закатила глаза и откинулась на спинку дивана. — Святая Моргана, Том, если ты не способен увидеть слона в комнате, лучше вообще не начинай этот разговор, — прошипела я, больше себе, чем ему. — Слона? О чём ты вообще? — не отступал Том, и в его голосе не было ни капли терпения, но и ни грамма злобы. Я наклонилась вперёд, почти шепотом, будто боялась, что кто-то услышит: — Ты предлагаешь ему Амортенцию. Ты осознанно делаешь это! — я смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. Он пожал плечами, не моргнув: — Я делюсь своими теориями. И даю совет, который не будет лишним. Амортенция и любые зелья — всего лишь инструменты, как и магия, София, — сказал он спокойно. Я отвернулась к окну, позволив себе забыть на мгновение о напряжённом диалоге и о тарелке, которая осталась нетронутой. За стеклом разыгрывалась простая жизнь: мужчины в белых рубашках, пожилые женщины, ведущие за руку внуков, влюблённые пары — вся эта простота вдруг стала недостижимой роскошью для тех, кто жил под гнётом чужой магии и собственных иллюзий. Я смотрела на улицу, на небо и думала: чем больше я рядом с Реддлом, тем яснее понимала: нормальности для него не существует. Что-то сломало его изнутри, может, это и есть результат зачатия под Амортенцией? — Хватит так громко думать, — его голос, обёрнутый сталью, выдернул меня из размышлений. Я повернула голову, встретилась с его взглядом. — Салазар свидетель, если бы я знал, что ты устроишь сцену, я бы не стал звать тебя сюда. У Абраксаса сегодня день рождения, София. Перестань забирать всё внимание к своей персоне, — он говорил тихо, но холодно, не позволяя себе ни лишнего жеста, ни лишнего слова. Одновременно с этим подозвал официанта, который тут же поспешил к нашему столику. Что он только что сказал? Я устроила сцену? Я? На секунду захотелось кинуть в него всем, что попадётся под руку, но я сдержалась, почти физически ощущая, как кровь стучит в висках. — Ты себя-то сам со стороны слышишь? — прошипела я. — Абраксас позеленел после твоих слов! Никто в здравом уме не станет пить зелье любви, чтобы создать ребёнка! — голос дрожал, я чувствовала, как раздражение кипит под кожей. Том не мигнул. Только чуть склонил голову, на губах скользнула еле заметная тень усмешки. — Отчаяние приводит людей к разным выборам. Тебе, как никому другому, это должно быть известно. А если ты не поняла, — он перевёл взгляд на Абраксаса, — он сейчас именно на грани отчаяния, — заявил Том, сухо, не повышая голоса, но давая понять: для него всё, что происходит — не больше чем ещё одна человеческая реакция на тупик, ещё один вариант развития событий, которыми можно и нужно управлять. Я опустила взгляд. Абраксас действительно выглядел так, будто все его силы уходят на то, чтобы держаться, не развалиться прямо здесь, в этом наполненном пряностями заведении. Он не участвовал в нашей перепалке, не пытался вставить ни слова, просто смотрел в одну точку, время от времени сжимая в руках салфетку или сигарету. В этот момент официант принёс чай и я, не раздумывая, взяла чашку, чтобы спрятать лицо за паром и хотя бы на минуту спрятаться от взгляда Тома. Я почти не слышала, как Том разговаривал с Абраксасом, все слова сливались в единый поток усталости, раздражения и странного беспокойства за обоих мужчин, хотя, казалось бы, не мой это был вопрос. Но когда он произнёс: «Отдохни здесь, у Прюэтта есть место, побудь неделю, поможешь мне с архивом, а затем поезжай в Париж. У Мордекая там возникли сложности, насколько я понимаю? Я дам тебе задание, ты отвлечёшься» — меня словно обожгло изнутри. Я резко повернулась, не выдержав: — Опять подсовываешь под него вейл? Как и с Мордекаем? Если любовь можно подменить, так какого чёрта ты отправляешь его прямо в лапы женщин? Влил бы сразу Амортенцию! — прошипела я, не заботясь, что кто-то из посетителей ресторана обратит внимание. Том откинулся на спинку кресла, сцепив длинные пальцы в замок — жест привычный, холодный, будто ставил невидимую стену между мной и своим рассудком. В его лице не было ни удивления, ни раздражения, только бесстрастная концентрация, словно я задала ему самый скучный из экзаменационных вопросов. — Ты слишком преувеличиваешь роль женщин в этой игре, София, — произнёс он наконец, спокойно и почти устало. — Мои планы не зависят от того, вейла ли это, или домовая эльфийка, или, прости Салазар, ты сама. Ты ведь знаешь, что чувства для большинства чистокровных — это скорее слабость, чем преимущество. Я не подсовываю под кого-то женщин, я подбираю нужные ключи к нужным замкам. Абраксасу нужен отдых от мёртвого брака и проигранной битвы, поэтому он попробует Париж. В конце концов, с тобой сработало то же самое: ты появилась в момент кризиса, и я делаю из тебя то, чем ты становишься, нравится тебе это или нет. Я даже не сразу поняла, что меня задело сильнее — его холодная уверенность в собственной правоте, или это последняя фраза, где я стала не больше чем инструментом его очередной игры. Я сжала губы, глядя на него в упор, ловя этот бесстрастный взгляд, в котором не было ни следа раскаяния.

***

Мы вышли из ресторана, и на секунду улица показалась мне абсолютно чужой, как будто я только сейчас осознала, где нахожусь и с кем. Я вышла за порог, едва удержавшись от желания задержать дыхание, чтобы не захлебнуться во всём этом хаосе, но мысли о том, что произошло за ужином, не отпускали. Всё, что я слышала сегодня отзывалось внутри глухой, почти животной усталостью. Абраксас, по своей привычке, пошёл вперёд быстрым, почти военным шагом, его спина была выпрямлена до невозможности, плечи словно поддерживали на себе весь груз, что он взвалил в последние месяцы. Он не оборачивался ни на меня, ни на Тома, будто именно этот короткий отрезок ночной улицы был его единственным шансом подумать самому. Мне захотелось пойти за ним, утешить, сказать хоть что-то человеческое, но в тот же миг я почувствовала, как чья-то рука легко, почти неуловимо коснулась моего локтя. Холодные, сильные пальцы Тома. Он не сжимал, не держал, просто задержал меня на одну короткую, но очень важную секунду. — Не иди за ним, — сказал он тихо, но так, что не возникло ни тени сомнения. Я медленно обернулась, встретившись с его взглядом. В глазах не было ни привычного холода, ни скрытой злости, ни даже раздражения. Только усталость и тот самый рациональный холод — почти безразличие, но за ним скрывалась уверенность, будто он точно знает, что любое решение уже принято за меня. — Ты говоришь все эти вещи, Том, а сам сгораешь от ревности к другим мужчинам в моей жизни. Что это по-твоему? — спросила я прямо, без кружев, без маски, глядя ему прямо в глаза, словно надеялась найти там хоть тень человеческого отклика. Он не отвёл взгляда, не позволил себе ни малейшей улыбки. — Я не ревную, София. Я считаю, сколько ты можешь принести. И сколько я потеряю, если ты сгоришь раньше, чем моя магия в тебе станет чем-то большим, чем просто глухим эхом в истории. Я не просто так стараюсь дать тебе навыки — моя магия не должна быть использована для глупостей. Когда я говорю учиться, тебе бы лучше прислушаться к моему приказу. И если ты хочешь услышать от меня что-то другое, — добавил он, так же ровно и тихо, — ты ошиблась адресом. Я не утешаю. Я не спасаю. Я создаю и уничтожаю. В зависимости от необходимости. Он посмотрел вдаль, в сторону исчезающего силуэта Абраксаса, словно мысленно провожая его не только в эту ночь, но и вообще — за пределы круга, семьи, даже судьбы. — Он сейчас на грани, — продолжил Том, голос стал ещё ниже, почти интимным. — Я говорю не идти за ним не из ревности. Ты должна выбрать: хочешь быть в игре или остаться девочкой, которая всё ещё ищет, кому отдать себя. Он отпустил мой локоть, будто бы возвращая мне возможность выбора, но в то же время чётко давая понять, что я не имею права идти за блондином. Я осталась стоять под светом ресторана, в шуме каирских улиц.

Английский паб, Каир, Египет

31 марта 1951 года

От лица Тома Реддла

Когда мы вернулись в нашу комнату в пабе Прюэтта, я ощутил не облегчение, а усталость, которая с каждым часом будто становилась частью моей кожи. За эти сутки я потратил больше сил не на работу с архивами, а на удержание этих двоих, Абраксаса и Софи, от полного развала. В их глазах всё чаще отражалась беспомощность, свойственная людям, не умеющим ни выбирать, ни принимать последствия своих выборов. Это раздражало меня куда сильнее, чем любая рутина. Я, не глядя на неё, сбросил с плеч плащ, бросил его на спинку стула, стал расшнуровывать ботинки. В комнате стоял запах пыли, жареного лука и её запаха, перемешанный с остатками уличной пыли Каира. На кровати валялась её одежда небрежно, как всегда. Софи стояла у шкафа, уже полураздетая, спина к двери, одна рука тянулась за чистой рубашкой, другая машинально прижимала к груди предыдущую, чтобы скрыться. Я видел только тонкую линию лопаток и свежий синяк у пояса — вероятно, врезалась о стол или угол кровати накануне. — Почему ты до сих пор не носишь пижаму, которую я положил тебе в Лондоне? — спросил я, не столько упрекая, сколько констатируя, что она всегда игнорировала любые правила, даже такие, что были продиктованы не приказом, а необходимостью. Она едва не вздрогнула, резко повернулась, перехватив ткань чуть выше груди, так, будто защищалась не только от взгляда, но и от разговора. — Потому что, Реддл, это не пижама, а ночнушка моей покойной бабки, — бросила она, и в голосе был вызов, перемешанный с усталостью. — В таком умирают, а не спят. Я усмехнулся едва заметно, снимая рубашку, чувствуя, как липкий воздух ложится на плечи. В этом ответе не было протеста, только попытка остаться собой, пусть даже в такой нелепой мелочи, как одежда для сна. Странно, но это меня даже позабавило. — К слову, твои трусы… в таких же умер мой дед, — добавила она, и глаза её метнули искру, как уличный кот, которого загнали в угол. — Надеюсь, он хотя бы умер молча, — отозвался я с ленивой усмешкой. — Это было бы достойным исключением для вашей семьи. Она резко развернулась ко мне, едва не потеряв хватку на ткани, лицо её побледнело. — Не надо этого, Том, — сказала она тихо, но в голосе прозвучал тот холод, который появляется у человека, дошедшего до предела. — Не делай вид, что всё в порядке. Не после такого вечера. Не шути и не строй из себя человека. Ты показал сегодня, что ты не человек. Ты даже не пытаешься им быть. Я встретил её взгляд, спокойно, без тени раздражения. Эта сцена повторялась между нами много раз — всякий раз, когда она хотела выбить из меня хоть кроху эмоций, подчинить разговор своим правилам. — Это всё слова, Софи, — сказал я сухо, подбирая рубашку, будто бы не обращая внимания на её выпад. — Ты не видела ничего, что сделало бы меня нечеловеком. Не надо лишней бравады — тебе она не идёт. — Хватит с меня этой ереси, — бросила она, отворачиваясь к двери в душ. — Ты первый? Или мне? Я посмотрел на неё, не меняя выражения лица. — Иди, если собираешься, — сказал я. — Я пока поработаю. Она скрылась за дверью, и только когда шум воды донёсся до комнаты, я позволил себе сесть за стол. Ощущение усталости не отпускало. Я не хотел ни работать, ни думать, ни анализировать. Всё, что мне было нужно в этот вечер, это чтобы никто не мешал мне молчать, пока мысли приходят в порядок сами собой.

***

Она вышла из душа быстро, пробыла там не больше пяти минут. Волосы тёмные, влажные, падают прядями на плечи, кожа чистая, щеки чуть покраснели от горячей воды. Запах дешёвого мыла с намёком на жасмин, который Прюэтт покупал ящиками для своих постояльцев, теперь перемешался с её запахом, что цепляется к ней после каждого дня в библиотеке. Всё это вместе создаёт атмосферу какого-то обыденного, почти бытового уюта — тот ложный уют, что появляется в дешёвых номерах вдали от дома, где чужие стены становятся своей крепостью. Софи прошла через комнату в одной длинной рубашке, босиком, быстрым шагом скрылась за одеялом. Я мельком отметил, что плечи у неё напряжены, а во взгляде нет даже привычной насмешки. Устала. Я позволил себе остаться в этом наблюдении на пару секунд дольше, чем следовало, и тут же раздражённо откинул мысль: никакой сентиментальности, только анализ. Я поднялся, взял чистое бельё и направился в ванную. За спиной услышал, как она поднялась и начала искать что-то в сумке, то ли блокнот, то ли заколку, неважно. Дверь за мной закрылась, и в комнате осталась её тёплая, тяжёлая тишина. Вода текла по плечам, по затылку, по лицу — холодная, намеренно холодная. Я мылся механически, движения были отточены до автоматизма. Но мысли работали с прежней остротой. Всё, что я видел за ночь — как Софи выходит из душа, как её волосы растрёпаны, как капли сбегают по шее, как запах дешёвого мыла смешивается с чем-то её личным, каким-то упрямым шлейфом, — всё это цеплялось, раздражало. Я не хотел вспоминать, но не мог иначе. Я вспомнил свою мать сегодня вечером не просто так. Она часто всплывала в моей голове после гробницы. Я не был продуктом любви. Я был продуктом магии, давления и силы. Я знал, что для меня Амортенция была бы всего лишь зельем, инструментом, и не более. Мир не показал мне ни одной причины держаться за иллюзии, за которые Софи сегодня дралась до хрипоты, пытаясь доказать мне что-то про чувства. Я понял, что Малфою нужно задание, чтобы не загнивал в своих выкидышах и своей вине. Пусть будет занят делом, а не жалостью к себе. И всё же я думал о ревности. Эта мысль терзала меня ещё с того утра в Министерстве, когда Нотт опустил глаза и сказал, что с Софи у него всё вышло случайно и разово. С того момента её рассказы о бывших любовниках стали для меня... отельной темой для рассуждения. Было ли это ревностью? Нет — это желание контролировать. Никто не должен касаться того, что связано с моей магией, что помечено мной, даже если речь идёт о женщине, которая больше похожа на проблему, чем на союзницу. Я не намерен делиться, не намерен уступать — ни магию, ни тело, ни душу. Я выдохнул, уткнулся лбом в холодный кафель, позволив ледяной воде сбить жар мыслей. В этой ночи не было места слабости. Всё, что имело значение, — контроль. Всё остальное я выбью из себя сам, как выбивал из других.

***

Я стоял перед зеркалом, завязывая галстук, когда утро только начинало прокрадываться в комнату через плотные шторы. Было ещё очень рано, но мне уже удалось собрать все необходимые бумаги, проверить сумку, просмотреть старые письма и ответить на несколько срочных сов, в частности — Розье и Лестрейнджу. С Северином не возникло ни одной проблемы: он, как всегда, был пунктуален и холоден. Но я всё чаще ловил себя на мысли, что за этими деловыми отношениями, за его сдержанностью и выверенным тоном, прячется что-то ещё. Я привык быть объектом интереса для женщин, но теперь в этом ряду оказался и Северин Розье. Успокаивало только то, что за всё это время он больше не позволял себе того безумия, что выкинул тогда, в 49-м. На этом всё и кончилось. Я позволял себе не думать об этом дальше. Что до Мордекая — ситуация была сложнее. Брак с вейлой невозможен, это я решил сразу. В моих планах не было места для детей-полукровок или союзов по слабости. Впрочем, разрыв с вейлой означал бы, что моё намерение построить мост с этим кланом снова окажется под вопросом. Придётся самому вмешаться в дела Парижа, отложить это на время, когда вернусь из Советского Союза и Германии. Франция не могла дать мне так много, как хотелось, но вейлы нужны, это факт. Меня вывел из размышлений внезапный крик. Я резко обернулся. Софи сидела на кровати — волосы растрёпаны, одеяло сброшено к ногам, лицо бледное, глаза блестят. Она вся была сжата, как от боли или страха. Я отметил для себя: ночной кошмар, либо последствия той самой гробницы, где мы оба испытали куда больше, чем нужно одному человеку за одну жизнь. Эмоциональная перегрузка, реакция на события или просто последствия всего, что на неё обрушилось за последние дни. Она вскочила, сдёрнула одеяло и почти бегом скрылась в ванной, хлопнув дверью чуть громче, чем следовало. Звук воды — стандартный способ спрятаться от мира. Я на мгновение задержал взгляд на её кровати. Кровь. Тёмное пятно на простыне, свежее, но небольшое. Всё ясно: месячные. Это многое объясняло в её поведении накануне, в том числе её срывы, острые слова, напряжённость в голосе, сцену с Питером, бесконечные разговоры о любви и доверии, которые обычно она не позволяла себе вслух. Я чуть ослабил галстук, чтобы сбросить напряжение, и аккуратно поднял край простыни, оценивая масштаб катастрофы. Не потому, что мне было до этого дело, а потому, что привычка к порядку и необходимость контролировать любую деталь — часть моей натуры. Я не стал трогать её вещи. Просто выпрямился, глядя на её стол — книги, заметки, открытки, неаккуратный список арабских слов. Видно было, что она старается, по-своему, с упрямством и отчаянием, не всегда понимая, как превратить эти усилия в результат. Её путь всегда был резким, нервным, как вспышка. Всё или ничего. В этот момент я думал не о крови и не о пятне. Я думал о том, как сделать так, чтобы она всё же не сломалась окончательно сегодня: дать ей свободный день, отправить за свежим бельём, сделать вид, что ничего не произошло, или жестко заставить вернуться к работе. Ответ был прост: не обращать внимания. Никаких излишних сантиментов. Пусть сама решает, что делать со своей болью. Я заправил рубашку, взял свою сумку и сел за стол, чтобы закончить письма. Всё остальное вне сферы моего контроля.

***

Я стоял у дверей, когда она, наконец, вышла из ванной. Её шаги были быстрыми, почти нервными. В этом было что-то детское, уязвимое. Она выглядела как человек, готовый бросить вызов всему миру только из чувства самосохранения. Влажные волосы налипли на виски, щеки были бледны, но в глазах — тот самый дерзкий свет, который я помнил по первым дням нашего знакомства. На ней была не её обычная небрежная комбинация брюк и рубашки, а юбка — редкое проявление того, что она всё-таки помнит о правилах, даже если делает это на зло мне или обстоятельствам. Она встретила мой взгляд с вызовом, но я видел, что это не злость, а скорее попытка скрыть боль и стыд. Я зафиксировал на ней взгляд, не отводя глаз, и не позволяя себе ни малейшей тени жалости или неудобства. За все эти полтора года рядом месячные были единственной темой, которую она никогда не поднимала, будто стыдясь или защищая этот единственный островок уязвимости от моего внимания. Она без стеснения говорила о бритье, белье, даже о своих зависимостях, но эту тему обходила молчанием. Ненадолго. — Что? — бросила она, срываясь почти на крик. — Не знал, что женщины не так просты, Реддл? Для твоих генетических планов по созданию наследия женщины проходят через природу, боль, кровь, или это не укладывается в твою систему координат? Я продолжал смотреть прямо, не отступая ни на шаг. — Я рос в приюте с двадцатью девочками, Софи. Я знаю об этом больше, чем тебе кажется. — Мой голос был ровным, спокойным, без намёка на брезгливость или иронию. Она мотнула головой, губы задрожали от злости или ещё чего. — Конечно, ты знаешь! Конечно, кто бы сомневался! — завопила она, сорвав простынь с кровати и скидывая её на пол вместе с наволочкой, словно хотела избавиться от самой сути своей уязвимости, от доказательства того, что тело диктует свои законы, невзирая на контроль или планы. Я наблюдал за этим в молчании, не позволяя себе ни вмешательства, ни осуждения, но и не давая слабости ни малейшего повода проявиться. — Мы выходим через двадцать минут. Если тебе нужно остаться в комнате сегодня — скажи. Просто я считаю, что не все вопросы требуют обсуждения. В отличие от тебя, я не делаю из этого трагедии, не разворачиваю собственную уязвимость на публику.— начал я, уже собираясь отойти, дать ей пространство, дать ей право на выбор. Но она неожиданно перебила меня впервые за последние месяцы. — Я пойду в эту чёртову библиотеку! — бросила она, голос срывался, но упрямство не исчезало. — Скажи моему новому ухажёру, что мне нужен мятный чай! — Она резко повернулась, готовая убежать в глухую оборону, но встретившись со мной взглядом, вдруг осеклась и она добавила уже тише: — Пожалуйста. Я нахмурился. Её перепады настроения, эти эмоциональные вспышки, были настолько явными признаками её состояния, что я бы мог расписать их в любой медицинский справке. Всё это было знакомо, но всё равно каждый раз заставляло задуматься: насколько хрупкой остаётся любая система, когда в неё врывается хаос и её характер. Я молча развернулся и вышел из комнаты, дав ей передышку, и себе тоже.

***

Я спустился в зал паба, когда солнце только начинало пробиваться сквозь жалюзи, и привычная прохлада помещения, смешанная с утренним дымом сигарет и ароматом кофе, показалась почти домашней после всех этих дней на чужбине. Абраксас уже занял мой обычный угол у окна с тем выражением, будто не спал вовсе, но всё-таки пришёл к себе, пусть и на расстоянии от Англии. Рядом с ним стоял Питер Уизли, рыжий, с непокорной челкой, в этот момент явно взвинченный и раздражённый, хотя обычно казался простаком. — Но Билл же больше не пьёт, он не мог сбежать! — чуть ли не крикнул Уизли, глядя сверху вниз на сидящего Абраксаса, в голосе его звучала обида, речь шла не о каком-то третьем человеке, а о родном брате. Абраксас только пожал плечами, как умеют только люди, которые привыкли держать дистанцию, и сказал, не поднимая глаз: — Мистер Розье иного мнения. Тон был такой, что даже если бы речь шла о мировой войне, для Малфоя это оставалось бы просто темой для обмена новостями за завтраком. Но Питер, который ещё несколько дней назад казался мне безобидным хвостом, что всё время кружит рядом с Софи, вдруг стал другим, в голосе появилась злость, в глазах настороженность. Он бросил на меня быстрый взгляд, почти оценивающий, затем перевёл глаза за моё плечо и выдохнул, словно только сейчас заметил, что они не одни больше. — Доброе утро! — раздался голос Софи за моей спиной, лёгкий, но упрямый, как всегда, когда она не в настроении прогибаться под обстоятельства. Я сел за стол, напротив Абраксаса, бросив на того короткий взгляд. Он уже успел закурить, на столе стояли две чашки чёрного кофе — мы ещё со школы предпочитали начинать день с кофе, чтобы вернуть себе привычную структуру мира, если накануне позволяли себе слабость. Питер, услышав голос Софи, тут же заулыбался, в его движениях появилась нервозность, и я видел, как он на ходу колдует что-то для неё, явно собираясь приготовить ей её любимый горячий шоколад. Это стало для него ежедневным ритуалом, и я, честно говоря, возражал против такого проявления заботы. Но не сегодня. Учитывая, что вместо этой сладкой дряни она наконец-то будет пить чай. — Ой, давай сегодня мятный чай, Пит? — сказала Софи, садясь рядом со мной, и бросила взгляд в сторону Малфоя — взгляд, полный вызова и чего-то ещё, чего я пока не мог точно определить. Абраксас оторвал взгляд от чашки и, чуть насмешливо, чуть устало, спросил: — Что это? В его голосе уже не было привычного ледяного безразличия, наоборот, вновь промелькнули ноты ревности и, возможно, даже раздражения. Я заметил, как Софи усмехнулась, принимая эту игру без малейшего страха, и перевела взгляд на меня, будто говоря: «Ну что, начнем новый виток вашей бесконечной драмы?» — Мы с ним сдружились, — отчеканила она, едва коснувшись взгляда Абраксаса. Питер, едва услышав эти слова, мгновенно приободрился, подал ей чай с видом рыцаря, которому только что доверили охранять принцессу, и поспешил скрыться за дверью подсобки, так и не перестав сверлить Малфоя подозрительным, почти враждебным взглядом. Эта странная динамика между ними начинала приобретать свой собственный вес: было ясно, что для Уизли быть другом Софи — уже подвиг, а для Малфоя — личная причина для раздражения и почти болезненного интереса. Я спокойно отпил кофе, наблюдая, как Абраксас пытается взять себя в руки. В нём боролись сразу несколько эмоций и, возможно, даже попытка понять: а что, если Софи действительно стала для кого-то «другом», а не просто частью моей схемы или объектом для его невысказанных желаний? — Уизли — последние, с кем стоит заводить дружбу, — сказал Малфой с той интонацией, которую обычно используют на семейных советах, когда речь заходит о главных врагах рода. — Его младший брат на днях сбежал с маглой. Уизли — предатели крови. А его мать, Седрелла… — он на мгновение замолчал, как будто взвешивал, стоит ли продолжать, — ты видела её в Министерстве, за стойкой регистрации. Её с позором выгнали с работы. В газетах, конечно, всё списали на то, что у неё родился третий сын — мол, не справляется. Я кивнул. Имя Седреллы Блэк было слишком хорошо известно в нашем кругу: её брак с Септимусом Уизли давно стал притчей и вся эта свежая история — напоминание о том, к чему приводит пренебрежение семейными интересами. Её изгнание из семьи, жизнь на задворках общества, и теперь уже борьба за выживание в обществе — всё это стало для чистокровных не просто личной драмой, а предостережением и уроком. — Именно поэтому Гойлы необходимы нам, — спокойно добавил я, зная, что Абраксас уловит подтекст. И он кивнул в ответ, на этот раз без прежнего высокомерия, только с констатацией факта. Софи до этого момента молчала, казалось бы, погружённая в свои мысли, но, когда речь зашла о Гойлах, неожиданно встряла в разговор, и голос её прозвучал без открытой враждебности: — Гойлы? А что они, какие-то супер важные? — спросила она, бросив взгляд то на меня, то на Малфоя, словно пытаясь понять, в чём именно кроется этот семейный культ. Я не стал растягивать паузу: — Грегори Гойл — полезный волшебник, — сказал я, аккуратно формулируя каждое слово. — Сейчас он главный редактор «Ежедневного пророка». Внутри я мысленно отметил, что эта деталь лишь верхушка айсберга. Гойлы всегда были больше, чем просто очередная чистокровная фамилия: их связи, умение лавировать между интересами, а главное, младшая сестра Шарлотта, — всё это открывало возможности для множества комбинаций. Мордекай застрял во Франции, но если понадобится, я использую Гойлов и для него. Что до Софи... она ещё не знала, насколько далеко я готов зайти, чтобы переставлять фигуры на этой доске. Софи тем временем спокойно пила чай, но, уловив настроение за столом, снова заговорила, на этот раз обращаясь уже к Абраксасу: — Если хочешь, — сказала она неожиданно мягко, — я всё ещё могу посмотреть в библиотеке что-нибудь о магической беременности. Может, у местных есть другой взгляд на эту проблему. Я увидел, как Малфой чуть нахмурился, в его лице появилось что-то жёсткое: — Вряд ли арабы смогли продвинуться дальше в этом вопросе, — сказал он, голос стал чуть хриплым. — Я уже всё решил. Знаешь, сегодня впервые за два месяца я встретил утро с чашкой кофе, а не с зельем, которое вливает в меня Бека. Амортенция не кажется мне такой уж плохой, Том, ты был прав. Я едва заметно улыбнулся, наблюдая за этим спектаклем. Малфой принял мою точку зрения, а Софи, кажется, впервые поняла, что даже самый блестящий ум и самая сильная воля иногда ищут не любви, а простого облегчения — хоть на одну ночь, хоть на одну чашку кофе без горечи сожалений. Софи посмотрела на меня пристально, в её взгляде скользнуло что-то ядовитое, словно она хотела убедиться, что я действительно согласен с тем, что только что было озвучено Малфоем. Впрочем, удивляться не стоило, она всегда была такой: колючей, упрямой, не склонной принимать ничего на веру, особенно если речь шла о вещах, которые противоречат её представлениям о мире. — Доволен, я посмотрю. — спросила она, не отводя взгляда. — Амортенцию сам варить будешь, наверное? Я спокойно поднял чашку, отпил кофе и ответил ровно, без тени сомнения: — В Лютном это зелье продаётся свободно. Не думаю, что есть смысл возиться с котлом, если можно просто купить флакон. Софи фыркнула, резко допила чай и встала, отодвинув стул с таким напором, что тот противно скрипнул по кафельному полу. — Я всё равно пойду в библиотеку, — заявила она, отбрасывая на нас последний взгляд через плечо. — Возможно, найду что-то лучше, чем зелье, которое пьют мужчины, лишь бы не справляться с последствиями собственных решений. Я спокойно откинулся на спинку стула, позволив себе едва заметную усмешку. Софи, как всегда, уходила в бой, особенно когда битва велась только словами. — Тогда не забудь проверить раздел по этике, — сказал я ей вслед, выдержав короткую паузу, чтобы она услышала, что это не случайная шутка. — Он сразу за секцией иллюзий. Софи лишь фыркнула и отмахнулась. Я смотрел ей вслед, понимая, что сегодня, как и вчера, и, вероятно, завтра, каждый наш разговор будет похож на дуэль, где никто не отдаёт ни сантиметра территории добровольно.