Уроборос

Пирамида Хеопса, Гиза, Египет

11 августа 1950 года

От лица Тома Реддла

Проход оказался именно таким, как и описывал Валериус в своих бумагах. Узкий, зажатый между пластами песчаника и проклятий, он выглядел как вход в хранилище древности. Я знал этот маршрут наизусть. Знал количество шагов до первого расширения, знал, когда под левым сводом воздух изменит вкус и станет горьким, как старый металл. Но знание не делало прохождение легче. Арабский был и остаётся языком с характером. Я выучил его за полгода до отъезда, когда понял, что без оригинальных текстов мне не откроется и половины правды. Грамматика была пустяком. Лексика даже интересна. Но письменность была сущим проклятием. Она не шла мне в пальцы. После четырёх лет муштры в приюте, где я, буквально, шил свой почерк под латинские стандарты, эти вязкие, танцующие строки были чужими. Не ложились в руку. Не укладывались в логику. Они были живыми и это настораживало. Она шла за мной. Конечно, шла. Именно так всё и было запланировано. На песке, под солнцем, под угрозой, она наконец замолчала. Не сопротивлялась и не пыталась договориться. Лица её я не видел, но чувствовал её дыхание, оно было неровное, иногда прерывистое, как будто она боялась снова что-то испортить. Я чувствовал своё плечо, оно ныло после падения. Метла, этот идиотский транспорт. Я ненавидел его с детства. Слишком много зависимости от нестабильного материала, слишком мало точности. Трансгрессия — вот магия, достойная волшебника. Но здесь, в этой экспедиции, нам нельзя было оставлять следов. Рана на ладони пульсировала. Кровь нужна была месту, но помимо крови, оно тянуло силу. Это ощущалось, как будто каждая минута нахождения внутри пирамиды забирала крупицу магии. Мне хватало запаса, но и я не был бессмертным, пока. Я ощущал, как правой ногой иду под небольшим углом вниз. Мы спускались. Она шла почти без звука, на удивление беспроблемно. И всё же, по опыту я знал — в тишине кроется попытка обмануть. Всё равно вылезет наружу, в самый неподходящий момент. Мы вошли в первое помещение. Я сразу осветил стены. Гладкие, почти зеркальные, покрытые пылью, но на них были надписи, я вернусь к ним позже. Однако здесь ничего не происходило. Всё важное было впереди. — Дальше будет узкий проход. Держи меня за локоть, — сказал я ей, глядя вперёд, не оборачиваясь. Она прикоснулась. Её ладонь была ледяной, почти как у мертвой. И при этом температура в туннеле держалась стабильно высокой. Что это? Нарушенное кровообращение? Страх? Если страх — отлично. Страх — это лучший стимул к дисциплине. Мы шли над водой. Узкий проход шириной не больше метра, по бокам от него была стоячая вода, мутная и живая, как глаз древнего сфинкса. Её лучше было не тревожить. Я знал, что вернусь за ней позже. — Том… — прошептала она, нарушая молчание, которое мне так подходило. — Ты знаешь, что по статистике почти все расхитители гробниц умирали от воздуха внутри? Немаги считали, это было проклятие. Я почувствовал, как её рука сильнее сжала мой локоть. Почти так же, как двадцать минут назад она в панике вцепилась в мой пах, перед тем как мы упали. — У тебя в мантии есть защитный шов от воздуха, — ответил я спокойно. — Прямо подарок к дню рождения, — пробормотала она, и я облизал губы. Это её… тон. Привычка скатываться в инфантилизм. Взрослая женщина с речью и руками подростка, куда она полезла на метле? Почему она всё время пытается войти в контакт не с разумом, а с телом? Это раздражало и мешало. Делало её уязвимой, а меня злее. Я довёл нас до следующей точки. У стены она наконец отцепилась от меня, и я почувствовал, как моё тело выпрямилось, как мышцы вернулись под мой контроль. И всё же, даже отпустив меня, она оставалась рядом. Почему она всё ещё холодная? Я поправил ворот рубашки, достал из сумки флакон с ядом аспида, и начал готовиться к следующей активации магии. Уровень дальше будет иной, хотя ритуал тот же, что и у входа. — Ты вспотел, — снова прошептала она. Её голос был мягким, почти заботливым. И потому раздражал. Я не ответил. Зачем тратить слова на очевидное? Воздух внизу становился тяжелее, будто насыщенный не кислородом, а ожиданием. По записям Валериуса, следующая преграда, еще одна стена крови. Песок за ней был описан как «живой», он не осыпался, а стоял, как будто удерживался чарами или, хуже, собственной волей. И я знал, что если ошибусь в произношении, если дам слабину — этот песок похоронит нас, как похоронил тех, кто пытался войти до нас. Я чуть повернул голову через плечо: — Выпей щитовое зелье. Зелёный флакон. Не менее шести глотков, София. Она, к счастью, поняла сразу. Начала копаться в сумке, и хотя её движения были резкими, нервными, на этот раз я не чувствовал обычного сопротивления. У неё дрожали пальцы. Значит, начала понимать. Хорошо. Пока она возилась, я вытащил маленький флакон и откупорил его. Запах был характерный, змеиный яд не спутать ни с чем. Я капнул на ладонь и огонь прошёлся по венам, как будто я впустил в себя расплавленный металл. Боль означала, что работает. Я развернулся к ней, её уже окутывало свечение защитного щита. Моя разработка. Он держался на фосфоресцирующем порошке и подстраивался под носителя. Первый в своём роде, эластичный, не трескающийся при резких телодвижениях. Она, возможно, даже не знала, насколько сложна магия, что её окружает. Да и не нужно. Я вновь повернулся к стене. Этот блок требовал силы, а не только крови, место было жадным. Местный покровитель, если выражаться языком древних, был голоден. Очень. Я разрезал правую ладонь. Вторая всё ещё пульсировала от первой активации и яда на ней. Приложил к гладкой поверхности, уже не удивляясь, как тёплый камень под пальцами будто бы откликнулся не пульсом, а давлением. Как будто здесь что-то действительно дышало. Камень начал разъезжаться, механизм не скрипел, не шумел, сдвигался бесшумно. Я сосредоточился. Впереди могло быть всё что угодно. И вот — она, стена песка. Не просто завал. Она держалась на грани, как поверхность жидкости, которой достаточно одного касания, чтобы сорваться. Я выдохнул только сейчас и протянул руку.

— انفتح — прошептал я по-арабски. (Раздвинься).

И песок подчинился, начал раздвигаться, будто кто-то невидимый развёл его руками в стороны. Он стекал по бокам, собираясь в две почти идентичные кучи. За этой преградой — неизвестное. Я обернулся. Она стояла, держа сумку обеими руками. Лицо бледное, губы слегка дрожали, но глаза были открыты. Не слепо, не панически. Она смотрела прямо. Но её тело всё выдавало. Плечи напряжены, губы сжаты. Дрожь незначительная, но постоянная. — Что? — спросил я. — Я сказала… ты весь вспотел, — повторила она чуть громче, и на этот раз я уловил не только тревогу, но и ту странную эмоцию, которую она, вероятно, сама бы не признала. Беспокойство за меня. Я отвернулся. Это не имело значения. Её слова — пыль. Моё состояние было инструментом. И даже если тело предательски отдавало влагу, я знал, что концентрация важнее комфорта. Я вошёл в проход. Стены из песка нависали по обе стороны, будто ожидали момента рухнуть. Но я шёл ровно, не сбавляя темпа. Она последовала. Песок по обе стороны от нас был недвижим почти аномально. Ни звука, только ровный скрип наших шагов, мерцающее пятно Люмоса и еле уловимое дыхание у меня за спиной. Я шёл точно, без колебаний. Проход не казался мне чужим, каждый изгиб, каждый нюанс соответствовал чертежам и текстам, изученным мной до последнего знака. Она шла молча. Не кашляла, не всхлипывала, не болтала — прогресс. Но ощущение её присутствия становилось навязчивым. Дышала часто, неровно. Я чувствовал это на себе, как чужой взгляд в зеркало. Лучи Люмоса поглощались во тьме. Палочка уткнулась в стену. Я замер. Тьма поглощала свет и это было плохо. В таких местах мрак не просто отсутствие света. Это сущность. Он поглощает. Отражает и прячется. Стена была такой же, как две предыдущие: глина, песок, старинные блоки, пахнущие временем и солью. Но воздух здесь был другим. Он словно вибрировал, как натянутая струна. Я глянул на руку — свежая боль от змеиного яда прожигала, но не отвлекала, наоборот фокусировала. Мы очень близко. — Том, ты в порядке? — её голос едва коснулся меня, но этого хватило, чтобы вызвалась привычная злость. Он был не к месту. Мягкий, почти ласковый. И в этом была фальшь. Не её забота меня держала, а моя воля. Не я нуждался в её голосе. Не я. Я рванулся локтем назад, чтобы прекратить это. Чтобы оттолкнуть, если потребуется. Но… пусто. Пусто? Я резко повёл подбородок через плечо. Она стояла, но не там, где должна была. Не близко. — София, живо ко мне. — Я прошипел, и этот тон был не просьбой, а приказом. — Я ведь рядом, Том? — спросила она. Я хлопнул глазами, она действительно рядом. Стала ближе, будто стояла там, где и должна была. Близко, почти впритык. Что за чёрт? Морок. Иллюзия. Психотроп? Нет, не та симптоматика. Я повернулся к стене, потянулся вперёд и именно в этот момент что-то рвануло меня назад. Спину сжало, центр тяжести ушёл. Я грохнулся на копчик, и в ту же секунду раздался шум. Стены песка рядом с нами снесло. Они обрушилась, как лавина, срываясь откуда-то сверху. Песок шёл волной. Я резко поднялся на ноги, выставив правую руку, руна Протего в голове была чёткой, формула простая, но держать её под напором — это уже не теория, а опыт. Бум. Щит сомкнулся вокруг меня в форме купола. На него обрушилось, должно быть, несколько тонн. Я зажмурился. Я жив. Я успел. — Софи? — выдохнул я. — Я здесь, — прошептала она, и я выдохнул. Разумеется, она здесь. Мой щит — не подделка из лавки на Лютном. Он был создан мной. Модифицирован, чтобы держать давление и удерживать даже неустойчивую магию. — Можешь двигаться? — спросил я. — Дышать почти не могу и двигаться тоже, — выдала она, как школьница, провалившая экзамен. Я выдохнул. Щит действительно был плотный. Форма щита была вокруг тела без зазоров. Но песок хоть и был тяжёлым, он не пропитан магией. Мы выживем. Я поднял руку, на этот раз вычертил руну прямо в воздухе. Линии горели золотистым. И сказал:

— انفتح — (Раздвинься).

Песок повиновался не сразу, минутное напряжение и давление было вокруг меня, но магия услышала и вибрация прошла по стенкам щита, как будто что-то выдыхало изнутри. И вот тонны песка, как по команде, начали разъезжаться. Сначала медленно, потом быстрее, освобождая свод, пол, пространство. Моя грудь вздымалась от напора и борьбы. Я стоял и держал песок и щит. Мы ещё живы. Но гробница начала играть со мной. И это значило только одно — мы близко. И если она посмеет ещё хоть раз назвать меня «вспотевшим» — я зашью ей рот. Я повернул голову. Люмос вспыхнул ярче и я, прищурившись, увидел её, стоявшую в пыльной завесе, как призрак, окутанная остатками щита. На ней не было следов паники. Только в глазах было что-то болезненное, знакомое, неприятное. Я отвёл взгляд. Вторая стена была позади. Мы прошли. Я двинулся вперёд. И внезапно хлынуло не просто яркий, а всепоглощающий свет. Как будто каменная гробница раскрылась навстречу полуденному солнцу, хотя мы были под землёй. Однако Люмос Максима я не накладывал. Глаза заболели, череп будто вспыхнул изнутри. Тьма ушла, и всё стало слишком видно. Я зажмурился, но не закрылся. Шаг. Второй. Сапфировое сияние било в лицо, отражалось от стен, будто это были не камни, а шлифованные кристаллы. Пот заливал виски, губы пересохли, дыхание перехватывало. И в этом огне стоял холод. Я почувствовал ледяную руку на моей, резкое, чуждое прикосновение. — Том… Вставай… — Голос был ближе, чем должен. Я почувствовал, как она говорит, а не услышал. Голос прошёл сквозь кости. — Том, ты весь мокрый… Мерлин, Том!.. Страх или что-то хуже — забота. Иллюзия? Я дёрнул рукой, но её слишком крепкая хватка осталась. — Том! — Это было громче. Паника. Слёзы? Или просто грязь её эмоций. Я почувствовал руку на своём лбу, затем на шее. Я дёрнулся. Меня трогали без разрешения. Без причины. Я ненавидел это. Ненавидел её холод и близость. Где палочка? Рывок и свет исчез. Плоть обожгло чем-то другим реальностью и ударом по щеке, как истерика, облечённая в тело. Я чувствовал спиной ледяной камень. Но… я ведь не падал? Она стояла надо мной. Её колени были по обе стороны от моих локтей. Я попытался подняться, но руки не шевелились. Приклеены? Сил нет? Или всё это ловушка? — Том! Не молчи! Я ведь вижу, что ты в сознании! Открой глаза! — Они были открыты. Я видел её. Свет вокруг, потолок гробницы, блеск её глаз. Но она продолжала кричать, взывать, звать кого-то, кого не существовало. Я открыл рот: — Беозар, — прохрипел я не своим голосом. Горло сжалось, во рту был вкус меди. Образ расплывался. Последнее, что я увидел — её лицо. Она исчезла, как в дымке. Мир потемнел. Сознание ушло.

Пирамида Хеопса, Гиза, Египет

11 августа 1950 года

От лица Софи Сентвен

Я выпила эту гадкую формулу щитового зелья и смотрела как в одну минуту он наливает себе на руку змеиный яд, а в другую минуту — уже рухнул как подкошенный, и, честно, у меня чуть сердце не остановилось. Ну не каждый день шесть футов четыре дюйма чертовой магической мощи падают без звука. А он шмяк, будто мешок с древними проклятиями прямо на каменный пол. И в этот момент я почему-то подумала: ну вот и всё. Вот тебе и Том Реддл. Гениальный, контролирующий, всезнающий, непрошибаемый, и вот так просто, без фанфар, рухнул. Я подскочила к нему, не думая. Он был… горячий. Не в переносном, не в эротическом, а в прямом смысле, тело пылало, словно его сунули в печь. Волосы были мокрые, шея влажная, ладони будто обожгли мне пальцы. Мерлин, это был не просто жар, это была настоящая перегрузка. — Том, ты чего… — пробормотала я и врезала ему по щеке. С любовью, как бывшему, а он не шелохнулся. Щека алела, но его глаза не двигались. А ведь всё держалось только на нём. Если он вырубится окончательно нас похоронят здесь и не найдёт никто. Я опустилась рядом, дыша уже не просто часто, а, наверное, с шипением. — Безоар, — прохрипел он внезапно, и я взвизгнула от облегчения, тут же схватила свою сумку, что валялась рядом и перелопатила её, нашла камень из желудка козы. Чистейший и дорогущий. Я наклонилась к нему и подняла ему голову. Он был вялый, губы трескались, как у прокажённого. Засунула камень ему под язык и закрыла рот. Его палочка всё ещё светила, но тускло, как умирающая звезда. — Держись, ну же, держись, — прошептала я, прижимая его голову к себе, чувствуя, как он тяжёлый, как будто каменный. Тело не слушается. В голове пронеслось: попытаться уйти. Я не могла трансгрессировать, точнее я не пробовала, но, что если попробовать? У меня хватало бы магии. Я была на взводе, оставалось лишь отпустить его голову и руку. Просто отойти. Он ведь не мой, он тот, кто держал меня в клетке, кто контролировал каждый шаг. Кто ставил условия, кто ломал меня. Но я смотрела на него. На его лицо. На его лоб без той вечной складки. На его молчащие губы. На его бессильные руки. Даже сейчас он был слишком правильным и красивым, чтобы было честно. Даже сейчас он вызывал ярость своей совершенной, невыносимой персоной. Если он умрёт, я убью его. Сама, голыми руками. Я стиснула зубы и взяла его палочку в правую руку. — Чёрт бы тебя побрал, Реддл, — прошипела я и схватила его за руку. Я представила то место, откуда мы пришли. Подножие пирамиды. Тело отозвалось и я, во второй раз в жизни трансгрессировала сама.

***

Я сидела рядом с ним, но уже на песке у пирамиды. Он лежал и не дышал. Или, по крайней мере, не дышал так, как должен был. Жар исчез, лицо было бледным. Я уставилась в его неподвижные губы и, впервые за всё это время, ощутила холод. Вот тебе и ирония, это ведь он должен был вытащить меня из гробницы, если всё пойдёт не так. А теперь наоборот. И тут он резко и глухо закашлялся. Я вскочила, даже не осознавая, что скинула его голову с себя. Он прохрипел, как будто изнутри выдирали уголь, и вместе с этим кашлем пошла пена и остатки безоара. Проклятие! Я метнула руку к сумке, схватила фляжку с водой и потянулась к нему, садясь на колени. — Пей. Пей давай, — прошептала я, протягивая воду. Он не взял. Просто уставился на меня. Глаза… Мерлин. Они были алыми. Не просто красными от жара или слёз. Алый цвет радужки, и я его помнила. Знала этот цвет. — Где моя палочка?! — прошипел он. Голос сорван, как будто ножами по стеклу. Я замерла, судорожно начала шарить по песку рядом с нами и подала палочку ему. Он вырвал её и поднялся, пошатываясь, сжимая палочку так, что костяшки побелели. Глаза горели. — Ты бесполезная. — Голос стал низким, сдавленным. — Тебя нужно было убить в ту же секунду, как только ты свалилась на мою голову, грязный сквиб. Он пошёл к стене, той самой, через которую мы вошли. И в этот момент я поняла всё. Всё, что он удерживал в себе эти несколько месяцев, всё, что прятал, теперь вылезет наружу. Маска слетела. Лицемерная, холодная, почти благородная — всё вон. Осталась только злость. — Ты чуть там не умер! — закричала я. — Я вытащила тебя! Я! Он остановился, и тогда, как вспышка, он резко развернулся, направляя палочку в меня без слов. И я знала, ещё одно слово и он пустит в меня всё, что копилось за прошедший год. — Том, — я сказала медленно, тоном, которым говорят с загнанной собакой, у которой в глазах только страх и бешенство — Том, ты не в себе. Послушай, там не было жарко, но ты потел. Там было холодно, как и здесь. Тебе холодно? Чувствуешь? Я подняла руки вверх, как бы говоря: я не враг. Хотя, будь у меня сейчас палочка в руке я бы не побоялась ею воспользоваться. — Я в себе, — голос его стал ниже, почти рычание, едва оформленное в слова. — Это ты не в себе, раз решила, что имеешь право вставать между мной и моей целью. Он сделал шаг ближе. Я стояла и слышала кровь в ушах, пульс в горле. — Ты — ничто, — продолжал он. — Ты из ниоткуда. У тебя нет ни малейшего понятия, кто стоит перед тобой. Я — бог. Я тот, кто дал тебе возможность жить нормально. А ты грязная шлюха, что спала со всеми до кого могла дотянуться. Ты не способна ни на что, только портить и загрязнять. Я вцепилась пальцами в край плаща. Щёки горели от ярости. — Я потратил все силы, — кричал он, — чтобы пройти туда! А ты лишь стояла и мямлила! Мямлила и дрожала! Закрой свой рот! Закрой свой грязный рот! Он был передо мной. Глаза алые, губы белые, руки дрожат, но пальцы крепко сжимают палочку. Это был не Том, это был кто-то другой. Или, может, наоборот — это был он настоящий. Я молчала. Секунда. Другая. А потом выдохнула: — Лучше бы ты там и сдох, — и в этот момент нагнулась, резко, чтобы зачерпнуть пригоршню песка. Я хотела швырнуть. Хотела ударить, чтобы он захлебнулся этой пылью, как я захлебывалась его словами. Но не успела. Он рухнул прямо лицом в песок, словно кукла, у которой перерезали нити. Сначала колени, потом всё остальное. Палочка выскользнула. И тишина, такая, что даже ветер прекратился. Я замерла с пригоршней песка в ладони. С распухшими глазами и дыханием, вырванным из груди. — Нет… — выдохнула я. Не сейчас. Не после этого. Не после всего. Я упала рядом коленями в песок. — Том… Он не дышал. — Том, чёрт тебя побери, не вздумай сейчас умирать! Я наклонилась и прислушалась. Пульса нет, дыхания нет. Я прижалась к его шее, она была ледяной и его кожа стала бледнее, чем обычно. — Нет, нет, нет, нет, — шептала я, роясь в сумке. Пульса не было, но я слышала… что-то. Шёпот? Дрожь в песке? Или это были мои собственные пальцы, стучащие по фляжке? Он упал во второй раз и у меня было ощущение, что этот раз был настоящим. Я не помнила, как выдернула завязки сумки. Пальцы двигались быстрее сознания, словно тело само знало, что искать, а разум просто не успевал за катастрофой, которая разворачивалась передо мной. Крововосполняющее? Безоар? Бадьян? Всё не то. Всё сразу? Это не курс колдомедицины, не экзамен по зельям. Это был он. Он умирает у меня на руках здесь и сейчас. И я не знала от чего. Я перевернула его на бок, потом на спину. Его глаза были открыты и не смотрели на меня. Прозрачные и застывшие, как у покойника. — Мерлин… — выдохнула я и сорвала с него рубашку одним рывком. Пуговицы отлетели в песок. Я просто хотела освободить шею, грудь, хоть что-то, чтобы он мог дышать. Хоть как-то. Хоть чуть-чуть. Но в тот самый момент, когда я потянулась к флакону с бадьяном, я увидела под кожей в районе груди что-то… двинулось. — О, нет… нет-нет-нет… — прошептала я, отпрянув на колени, вжимаясь в песок. Это не было похоже на пульс. Это было быстро, извилисто, суетно, словно жук. Скарабей. Скарабей под его кожей. Он соврал или ошибся, когда говорил, что их не существует больше, ведь жук был там, прямо под кожей, живой, шевелящийся. Меня вывернуло в сторону, но времени не было. Отвращение не имело право на существование. Я подняла палочку, закусила губу до крови и вывела руну Диффиндо впервые в своей жизни, чтобы получить острый и чистый разрез прямо под ключицей. Кровь хлынула. И жук вывалился. Плотный, чёрно-радужный, как масляная капля. Он выскользнул из тела и, дёргаясь, побежал в сторону. Я увидела, как его лапки скользнули по песку. — Сдохни, — прошептала я, но уже поворачивала Тома на живот. Что-то в моей голове отказывалось верить, но когда я стянула остатки его рубашки… — Мерлин милосердный… Они были всюду. Под кожей. По всей спине. Бегали, перекатывались, извивались, будто бы тело Тома стало сосудом для их гнезда. Я даже не могла понять, сколько их. Десятки? Сотни? Он был полон ими. Как в кошмаре. Как в каком-то древнем проклятии, вырвавшемся из книги, которую нельзя было открывать. Я застыла. Стояла на коленях, дрожащая, онемевшая. Слезы кололись в горле, но не лились. Всё во мне было мёртвым, ни страха, ни отвращения, только немота. А передо мной лежал Том. Тот, кого боялись. Тот, кто называл себя богом. Тот, кто сыпал мне в лицо ядом и презрением. И в нём… жил ад. Настоящий. Шевелящийся.

***

Смерть не имела ни формы, ни цвета. Она пахла песком и железом, и шла по пятам, а я бежала. Плевать на всё. На него, на сумку, на страну, даже на палочку, если бы я не зажала её пальцами до боли, я бы её выронила ещё у его тела. Я бежала, потому что иначе было невозможно. Потому что быть рядом с ним означало остаться в этом аду навсегда, рядом с телом, которое гнило изнутри. Где-то в груди трещало, как стекло под каблуком. Я не понимала, где конец этой пустыни, где спасение. Я просто знала: он был мёртв. Я оступилась, ударилась коленом, заорала от боли и попыталась подняться — и в тот же миг… Он. Его лицо. Прямо передо мной. Снова такое же красивое, словно вырезанное из мрамора. Только мрамор был живой, а он был мертвенно-серым. Я заорала на выдохе, как раненое животное. И больше не думала ни о чём. Тело двигалось само, как животный инстинкт. Песок рвался под пятками, подол платья цеплялся за колючки, плащ бил по спине как кнут. А я бежала в ночь, где нет лица Реддла. Где нет пустых глаз и нет скарабеев под кожей. Истерика? Нет. Это не была истерика. Это был ужас, обретший форму. Я не молилась и не простила оставить меня. Я просто убегала от мёртвого бога, который не хотел умирать один. Я бежала вслепую, ноги цеплялись за песок, тело жгло, горло разрывалось от крика, который уже не издавался. Всё, что я знала — я одна. И он умирает и оживает, и умирает снова. А потом я снова вижу его. Я различила высокий силуэт впереди. Он не рвался в пространство, как дикое животное. Он был хищником и знал цену каждому шагу. Я развернулась на бегу и врезалась во что-то, твёрдое и горячее. Запах ударил в нос: мёд, воск, молоко. Запах, которым пах дом. Я подняла взгляд и это снова был он. И в тот же миг всё исчезло, небо, песок, горизонт. Всё стало чёрным. Остались только его глаза. Его руки, сдавливающие мои плечи и свет где-то сбоку — Люмос, дрожащий, как огонёк в склепе. — Софи! София! — услышала я, и только тогда заметила, как мои веки трепещут. Я хлопала глазами, словно пыталась проснуться. Он стоял передо мной влажный от пота, бледный с растрёпанными волосами. Он был жив. Я резко повернулась проверить где я. Он поймал моё движение и сжал плечи сильнее. — Это заклятие. — Его голос был сдавленным, низким. — Не смотри в воду. Слышишь, Софи? Никогда больше не смотри в воду позади себя. — Ты жив… — выдохнула я почти не веря. Он молчал. Руки его оставались на моих плечах ещё миг, потом опустились. — Путь через воду был зачарован. — Он говорил так, будто сам ещё не до конца верил в происходящее. — Это была… иллюзия? — спросила я, не узнавая своего голоса. Он не ответил, просто посмотрел вперёд. Перед нами стояла стена. Кажется, это была вторая, та, за которую мы так и не прошли, та перед которой он упал. Он дернул плечом. Циничный, холодный Том, который несколько минут назад шипел, что я болтаю слишком много исчез. То был не он, то была… гробница. — Что за той стеной? — тихо, но чётко спросила я. — Не уверен. — Отвечал коротко, будто отбивался. Он сжал флакон с ядом змеи и начал рассматривать кожу руки. — Том, подожди. Ты… ты не чувствуешь ничего под кожей? — Я видела, как он замирает, поворачивается ко мне. — Под кожей? — переспросил он, с выражением лица, будто я только что обозвала его немагом. — Никаких скарабеев? — Я выдохнула. Голос сорвался, и я почувствовала, как по щекам побежали слёзы. Он не ответил, потянулся к шее и ощупал кожу. — Вроде нет, — сказал наконец и повернулся к стене, не глядя на меня. — Эта гробница — ловушка. — Его голос стал глубже, почти бесцветным. — Она не пугает напрямую, она заполняет мозг страхом, делает его настоящим. Это не просто иллюзии. Это ты сам, твои стыд, страх и слабость. Я не удержалась: — А если я боюсь смерти? Он посмотрел на меня прямо и долго не моргая, затем разрезал правую руку заклинанием и произнёс: — Тогда тебе особенно опасно смотреть в воду, — произнёс он наконец. Молчание стало тяжёлым, как сама пирамида над нами. Я не знала, что он ждёт. Не знала, чего я жду за той стеной. Он протянул руку и стена, покрытая песком и пылью, зашевелилась. — Том… ты видел смерть? — прошептала я. Он чуть дёрнул плечом. — Кажется, да. — И шагнул вперёд, заполняя собой проход. Стены отступили, я ожидала хруст, обвал, жар и скарабеев. Но… ничего не произошло. Ни каскада пыли, ни жара, ни жуков. Мы смотрели в простую и почти пустую комнату. Том тоже замер и сделал резкий выдох, как после удара. Глаза его скользнули по сводам, по полу, по углам. — Кажется, мы пришли, — сказал он негромко. Я сделала шаг ближе, но остановилась. Это выглядело… неправильно, слишком просто. — Это иллюзия? — спросила я, не сводя взгляда с пространства перед нами. Он ответил мгновенно, почти не повернув головы: — Проверю, не двигайся. Если что, хватай меня и вытаскивай. Поняла? Я кивнула, хотя он уже не смотрел. Он вошёл внутрь и на мгновение я подумала, что если он исчезнет прямо сейчас, если упадёт или рассыплется как пепел, я даже не удивлюсь. Только, может, затрясусь снова. Он сделал шаг глубже и пол не провалился, стены не дрогнули. Свет Люмоса спокойно осветил пространство. Он шагнул дальше и остался жив. Всё ещё был собой. Всё ещё был… он. — Люмос Максима, — произнёс он, и потолок засиял, будто кто-то вскрыл небо, впустив в гробницу свет звёзд. Стены вспыхнули, рельефы проступили, и я увидела в центре комнаты стоял каменный саркофаг, словно выточенный из самой темноты. И совершенно реальный. Я не решалась войти. — Том? — позвала я, но он не ответил. Он прошёл мимо саркофага, поднял палочку выше, проверяя освещение, потом достал дневник и перо, такое же чёрное. Всё в нём было продумано заранее. — Зайди, — сказал он. Тон был другим, словно не было ни ужаса, ни скарабеев под кожей, ни того, как он валялся в песке бездыханный. Я шагнула внутрь и подошла ближе. Он протянул мне палочку. Я взяла её, руки дрожали. Он сел на корточки и начал записывать.

***

Прошло два часа. Он молчал и я тоже. Я сидела на краю саркофага, с его палочкой в руках. Свет мерцал, но не угасал. Он что-то записывал с потолка. Метка за меткой, строка за строкой. Он не смотрел на меня, только наверх. Он будто исчезал в работе, вся злость, весь гнев, вся его невыносимая жестокость будто растворились. И оставался только разум. Когда он закончил с потолком, он обернулся ко мне с горящими и голодными глазами. Почти радостно. — Это арабский? — спросила я. — Да. И древний арабский. Такие записи — большая редкость, — сказал он с каким-то нетерпением, будто ждал, когда его спросят. Будто хотел рассказать. А я… я видела перед собой не текст, не рельефы, не символику, я видела, как под его кожей ползали жуки. Страх. Страх перед тем, что он умрёт, что он исчезнет. Что он станет тем, что я не смогу остановить, что уже не останавливается. Он, будто прочитав, сказал: — Когда я отдал кровь этому месту, оно начало искать рычаги слабости и страхи, но как оно считало тебя — это вопрос. — Моя магия, возможно, через тебя оно воздействовало и на меня, — проговорила я слишком тихо и быстро, включая свои мозги студентки Рогатого Змея. Он кивнул: — Возможно, я чувствовал, что истощаюсь магически. Он подошёл к стене и начал изучать надписи с другой стороны. Я больше не говорила. Он тоже пока работал. Казалось, прошла вечность. Люмос всё ещё горел ярко, чисто. Он не мигает и не гаснет.

***

Том не падал от усталости, не дрожал. Зато я видела, как дрожали мои пальцы. Чувствовала, как у меня в груди стучит сердце. — Что там написано? — спросила я спустя три часа. Он даже не обернулся: — Правила захоронения. Коротко и почти отстранённо ответил он, но не холодно. Он был… другим. Сконцентрированным и, вероятно, настоящим. — Том… откуда в тебе столько силы? — спросила я. Он перелистнул страницу дневника впервые за всё это время. — Изначальная сила даётся от родителей. Всё остальное зависит от тебя. От дисциплины, от воли. Я говорил тебе это не просто так. Твоя магия тоже может вырасти. — Даже из маленького куска? — спросила я. — Вероятно, но только если ты перестанешь играть в дурака. Только тогда ты станешь сильной, несомненно. Молча я выдохнула. Захотелось спросить ещё. О его страхах, о том, что же он увидел? Что было его смертью? Что было его главным страхом? О том, почему в его голосе были такие слова, но язык не поворачивался. Он держал дистанцию и в ней власть. — Ещё один вопрос? — вырвалось у меня тихо. — Или это уже лишнее?