Уроборос

Заброшенная аптека, Гиза, Египет

10 августа 1950 года

Я сидела, перекинув одну ногу на другую, на ящике, который с таким же успехом мог бы развалиться прямо подо мной. Смешно, но даже этот кусок дерева, иссечённый временем и чужими ботинками, оказался горячим, будто кто-то только что вытащил его из печи и поставил под открытым солнцем специально, чтобы гости вспоминали, на чём сидят. Платье, которое я носила уже два дня подряд, прилипло к бёдрам, ткань впилась в кожу и, казалось, ни за что не отпустит — символ всех чужих привязанностей, которые липнут, но не отпускают. Спина вся взмокла, волосы налипли на шею, и никакие французские духи тут бы не спасли. Запах в аптеке стоял такой, что хоть ножом режь. Не просто кисло-травяной, не просто зельеварский, нет, тут был запах чего-то живого, что давно должно было умереть, но отчаянно держится за эту жизнь. Прогорклый, вязкий, как если бы в котле варили не ингредиенты, а остатки чьей-то неудавшейся жизни, замешанные на лаванде и дохлой крысе. Из угла доносилось ленивое шипение, там пузырился котёл с мазью, и по тому, как капли оседали на стенках, можно было подумать, что я готовлю не зелье, а медленно мучаю какое-то живое существо, сдирая с него кожу, слой за слоем. Я откинулась на ладонь, глядя в потолок, где по трещинам гулял горячий воздух, и попыталась улыбнуться. Слова будто просились наружу, лёгкие, как дым: — Ну вот так и вышло. Я просто бах и свалилась! Как снег на голову, Только не снег, а я, ну и не голова, а в ноги к Реддлу. Валериус не повёл бровью. Он был из тех мужчин, что не кивают, не улыбаются, не делают ни одного лишнего движения, если можно обойтись без них. Стоял у стены, скрестив руки, и смотрел так, будто я сейчас рассказываю ему не о магическом падении сквозь время, а о том, как случайно раздавила чью-то крысу. Ни удивления, ни презрения, только усталое мужское ожидание. Я искренне пыталась понять, где у него те самые слабости, о которых всегда матери предупреждают девочек. Может, где-то там, где мужчина превращается в зверя, если ему приказываешь? Или наоборот, где ему хочется защитить, если молишь? Только со мной ни то, ни другое не сработало. Я пыталась играть по правилам, но для него это был не спектакль, а раздражающий фон. И всё же, сегодня он выбрал поверить, или, что более вероятно, сделать вид, что верит. А это всегда куда интереснее, чем прямая честность. — Как ты свалилась? — спросил он наконец, голосом, который говорил только одно: «Не верю ни слову, но хочу услышать, как ты выкрутишься на этот раз». Я сцепила пальцы, позволила плечам поникнуть, почти как актриса, и ответила: — Не помню толком. Вот честно. Была в восьмидесятом. Потом вспышка, поле и стоит Том предо мной, а у меня ни вещей толком, ни малейшего представления, где я вообще оказалась. Вот и весь фокус, Валериус. Мне не привыкать рассказывать эту историю еще с июня 49-го, но каждый раз я меняю детали. Сегодня я решила быть загадочной. Пусть думает, что я проблема без решения, пазл без последней детали. В этом ведь сила, если ты не знаешь, кому верить, пусть и они не знают, стоит ли верить тебе. — И что? Том… дал тебе магию? — Спросил он, не отрываясь от стены, но пальцы у него дрогнули. Он не дурак, для него магия не игрушка, а контроль, способ держать других на поводке. Я усмехнулась, не сводя глаз с трещины на потолке, будто читая там формулу, которую так и не удалось решить ни одному британскому алхимику. — Я не знаю всей механики, — сказала я мягко, склоняясь чуть ближе к нему, — но… что-то было. После того, как я оказалась здесь, он начал следить. Следить, не присматривать. Чувствуешь разницу? Валериус чуть прищурился, напряжённо молчал. Я видела, как у него на скулах заиграли жилы, как пальцы едва заметно сжались в кулак. Хорошо, значит, не промахнулась. Для мужчины вроде него такие истории не про любовь, а про власть. Если Том и правда передал мне магию, это не акт доверия. — И как оно? — коротко бросил он, и я почувствовала, что теперь он слушает не только ушами, но и нутром. — Магия Тома? Я вздохнула, улыбнулась одними глазами и сказала тихо: — Адский огонь в форме змеи внутри тела, понимаешь? Когда я злюсь, он вырывается наружу. Иногда мне кажется, что это не я, а что-то, что просто использует меня, чтобы вылезти наружу. Он отшатнулся, но тут же взял себя в руки. Смотрел пристально, будто хотел увидеть за моей спиной настоящего демона. Я знала этот взгляд — взгляд того, кто всегда требует доказательств. — Врёшь, — сказал он медленно, очень внятно. Я рассмеялась, легко, почти с вызовом, позволив себе ту долю наслаждения, которую всегда испытываешь, когда ловишь мужчину на том, что он боится услышать правду. — Конечно, вру, — ответила я без капли обиды. — Как иначе? Я же ещё и замуж вышла за Лестрейнджа. Знаешь почему? Потому что Том тогда сказал: «Выбирай кого хочешь из круга». Вот я и выбрала Мордекая. Он был не самым мерзким. Я выпрямилась, посмотрела на руку, что была в пятнах от ингредиентов мази, что судя по всему сгорела окончательно. На этом моменте Валериус не выдержал и поднял руку, почесал затылок, упрямо молчал, будто за спиной у него впрямь выросли бычьи рога и сейчас любой неосторожный шаг мог бы снести полстены. В нём было что-то тяжёлое, до абсурда простое, как дверь, которая никогда не скрипит, её просто выбивают однажды, и тогда ломается всё. — Я… — начал он, но замер, уставившись в пол, будто там, под слоями песка, хранилось его оправдание. — Только не говори никому, что я… сказал тебе про девушек Тома. Про то, что он… Я приподняла бровь, не улыбаясь, не заигрывая, просто всматриваясь в этот его упрямый лоб. — Ты меня охладишь тогда? — спросила я, не скрывая хрипоты, которую дала жара. Голос дрожал не от капризов, а от простой физической усталости, которая сильнее любой женской игры. Он мотнул головой, будто отгоняя призраков. — Это информация закрытая. Я не должен был… — Я всё понимаю, — ответила я, поднимаясь с ящика и выпрямляясь, пока суставы не хрустнули. — Я буду молчать, как мертвец в земле, — проговорила я, чуть посмеиваясь над собственным голосом, будто подхватывая его тон, пробуя быть для него своей, если не по крови, то по языку. Он продолжал смотреть в пол, и я вдруг ясно почувствовала, что здесь граница. Или я сделаю шаг и он сдаст, или останусь стоять, и тогда сама проиграю. Иногда власть — это не игра, а усталость, в которой побеждает тот, кто меньше готов уступать. — Хотя бы просуши платье? — добавила я, и на этот раз это была не женская просьба, не кокетство, а простое, человеческое «помоги». Я устала. Всё это — спектакль, политика, магия, ложь давило изнутри, а я всё ещё была здесь, в этом платье, как в ловушке, липкая, живая и упрямая. Валериус не поднял глаз. Он посмотрел куда-то ниже плеч, скорее на подол и поднял палочку. Через секунду я стояла сухая, ни капли пота, ни липкого чувства под лопатками, будто весь мой пот выжгли заклинанием. Ощущение мерзкое, будто кто-то прошёлся по коже наждачкой. Я не любила такую магию. Она напоминала инъекции, которые делали мне в детстве. — Ладно, пойдёт, — бросила я, потирая плечо, будто могла стереть остатки этой гадкой магии вместе с усталостью. Он уже стоял у котла, всё с тем же выражением лица, будто не мазь мешал, а отрезал ненужное. — Твоё зелье испорчено, — сказал он буднично, не оборачиваясь. Жара стояла такая, что даже дыхание казалось виной. Мазь, которую я якобы варила «для своей защиты», довела воздух до состояния жидкого воска. Прекрасно знала, что не доварила. Кто вообще поверит, что меня, Софи, в самом деле пошлют к жукам без защиты? Воняло театром за милю. Это задание не для пользы, а чтобы занять, чтобы руки не болтались, чтобы не вмешивалась, не искала подвоха. Как ребёнку дали игрушку, пока взрослые делят наследство. Только игрушка здесь была я. Я не стану лгать, поначалу я испугалась. Был миг страха, когда он молча закрыл за мной дверь этой проклятой мастерской и сказал: «Будешь варить». Но это даже не испытание, просто ловушка внимания, примитивная попытка удержать контроль, отвлечь. — Я не сильна в зельях, — честно сказала я, опуская взгляд, чтобы не видеть его лица. — Странно, — отозвался он, не переставая мешать мазь, с тем же спокойствием, с каким хирург режет сухожилие. — Если в тебе магия Тома, ты должна быть сильной. И в зельях тоже. Он не смотрел, но я знала, что он слушает, проверяет, ищет подноготную. Пытается понять, врёшь или нет. Но я не врала. Магия Тома была во мне. — А что насчёт девиц? — сменила я тему, улыбаясь с оттенком усталости, играя голосом, который теперь звучал уже не как флирт, а как вызов, как оружие. — Кого он предпочитает? Он выдохнул через нос, коротко, с раздражением, посмотрел на меня через плечо: — Не таких, как ты. — Значит, не любит красивых, умных и несносных? — переспросила я, позволяя волосам соскользнуть по ключице, будто невзначай, но зная цену своему облику. Я знала, как выгляжу сейчас, не бледная монашка, не соблазнительница, а просто уставшая, липкая, но всё ещё живая. Он выдержал паузу. Мешал мазь с одержимостью, будто варил зелье удачи, хотя знал, что получится только сгоревшая мазня. — Он не любит тех, кто говорит слишком много, — произнёс Валериус тихо, почти отдавая долг, как будто это его собственная исповедь. — Прекрасно, — фыркнула я. — Особенно учитывая, что сам Том говорит столько, что даже Моргана показалась бы молчуньей из тыла. Не честно, правда? Он вздрогнул едва заметно. Попала, пусть и не знала точно, в гордость ли, в сомнение, в лояльность. Но попала. — Он ценит сдержанность, — сказал Валериус. — Выдержку и силу. Но не ту, что на показ. Ту, что внутри. Способность не сказать, не сорваться. Не ответить. Я сцепила руки на коленях, смотрела в пол, и усмехнулась себе. — То есть ты хочешь сказать, что Том Реддл мечтает о женщине с физиономией монашки, внутренней тишиной и магией ведьмы из эпохи Мерлина? Ну, удачи ему. Может, он её найдёт в портрете из Зала Трофеев, в Министерстве, в позолоченной рамке. Он повернулся и мы встретились взглядами. Его карие глаза были тусклыми, спокойными. Ни тени иронии, ни злости, ни желания. Как мутное стекло. — Не думаю, что он вообще ищет, — сказал он наконец. Я кивнула, приняв эту простую, почти страшную истину. — Точно. Он не ищет. Он выбирает, как в магазине. Берёт тех, кто уже подходит, а если не подходят, то ломает. Переделывает или выбрасывает. Молчание повисло тяжёлым, густым, как зной. Комната будто сжалась, воздух стал ещё плотнее, мазь была едкой, как дешёвый мужской одеколон с рынка. — Это, кстати, не только к девицам относится, — тихо добавила я, не поднимая глаз. Он ничего не сказал, но я знала, он понял. Если мне не удалось выдернуть на свою сторону Малфоя, Нотта, Лестрейнджа, то почему не попробовать здесь с этим? Громила на службе у безмолвного короля. Может, именно он, один из последних, станет тем, кого можно будет склонить, если вовремя предложить выбор. Он подошёл ко мне молча без угрозы, без показной проверки, просто с графином в руках. Будто ничего не было, будто всего час назад я не вымаливала у него хотя бы пару глотков, а он не держал этот чёртов стакан так, будто внутри был эликсир из древней усыпальницы. Протянул графин, не делая лишних жестов, как человек, который привык давать не ласку, а оплеуху, и уж точно не воду. — Налей в фляжку. У тебя, судя по всему, кончилась, — сказал он просто, почти деловито, без намёка на иронию или сочувствие. Я моргнула, не сразу поняв, не шутка ли это. — Спасибо? — выдохнула, и это прозвучало скорее как вопрос, чем как благодарность. Но я осторожно взяла графин. Валериус стоял молча, не отводя взгляда, не торопя меня. Я медленно наполнила фляжку. Кожа на руках всё ещё немного тянулась, остатки магии после осушающего заклинания не проходили. Было чисто, но мерзко, как в больнице. Он всё ещё стоял рядом, будто решался, сказать или промолчать, и наконец выдохнул, тяжело, как человек, который всё равно не может не высказаться: — Ты не знаешь его. Не знаешь, через что он прошёл и как стал таким. Не суди и не мешай ему. У него… великая цель, — проговорил Валериус, всё ещё не глядя на меня. — Он хочет помочь магическому обществу. Вот так. Не угроза, не защита, не извинение, а простое объяснение, почти исповедь. Не просто преданность, а вера, в которую вложили что-то большее, чем личный интерес. Я подняла бровь, продолжая медленно лить воду, пока не почувствовала, как фляжка тяжелеет в руке, пока каждая капля не нашла своё место. — Вау, — проговорила я тихо, закрывая крышку. Ирония не пряталась в словах, она была бронёй. Если Нотт искал в Реддле путь к силе, Малфой видел в нём строгого учителя, а Лестрейндж, может, друга, то этот, выходит, искренне верил в мессию. Осталось только, чтобы кто-то нашёл в нём женское начало и семейную нежность, и будет полный комплект. Клуб по интересам, каждый видит своего. Он чуть напрягся, но не перебил. Это и было странно, он не спорил, не бросал в ответ реплику, не уводил в сторону. Тогда я решила, не будет больше театра. — Ты же в курсе, что я сквиб от рождения? — спросила я спокойно, без пафоса, просто чтобы напомнить ему и себе, где мы стоим, что за сцена перед нами. Валериус замер, потом медленно выдохнул. — Не знал, — сказал он глухо. — Точнее… не понимаю этой истории. Тогда, в Министерстве, ты ведь… — В Министерстве вы устроили спектакль, — перебила я. — А я пыталась из этого спектакля выйти, не сгорев дотла. Вот и вся разница между вами и мной. Я защёлкнула крышку фляжки, убрала её в свою сумку. — И где ты оказалась в итоге? — спросил он вдруг, и в этом вопросе прозвучал едва заметный оттенок, то ли грустной иронии, то ли настоящего, простого любопытства. — В жопе, — честно сказала я, и хлопнула ладонями по бёдрам, чтобы хоть как-то вернуть себе контроль. Он кивнул, не улыбаясь, но в глазах мелькнула искра не насмешки, а понимания. Как будто эта формула жизни была ему близка. — Выспись, — сказал он просто, без приказа, без интонаций. — У вас ночь уйдёт на поход. — Это приказ? — уточнила я, и в голосе прозвучал смешок. — Это совет, — отозвался он, и впервые за всё время в этом слове не было ни намёка на контроль. Я присвистнула, опускаясь обратно на ящики, поджав под себя ноги и натянув платье на колени. — Ах, эти советы от волшебников для сквибов, — пробормотала я, скорее для себя, чем для него. Он не стал спорить, не пытался ничего доказывать. Просто ушёл вглубь помещения, туда, где его ждали работа, тишина или, быть может, сомнения. Мы остались каждый при своём, он с верой в великую цель, я с фляжкой и разбитой правдой. Но именно в этой тишине, в самой гуще испарившейся мази, среди липкой гари и остывающего котла, меня вдруг осенило с такой ясностью, какой не было за целый год беготни между палатами, чужими домами и забытыми усыпальницами. Всё, что казалось хаосом — мои маски, сменяющиеся мужчины, их идеалы, обиды, их вечное служение кому-то большему, чем они сами — вдруг сложилось в простую схему. Ни один из них, ни Валериус с его преданной упрямостью, ни Нотт с отстранённой холодной наукой, ни Малфой с утончённым презрением ко всему лишнему, ни даже Лестрейндж, когда-то казавшийся самым живым из их круга, — ни один из них никогда не выйдет за пределы собственной роли. Они внутри механизма, глубже любой магии, уже не люди, а функции в чужом ритуале. Их свобода — фикция, их власть — подчинённая структура. Система, которую они называют жизнью, давно уже не их. А система — это Том. Он и есть их ось, их структура, их тень и их предел. И, быть может, именно это я раньше не понимала. Всё это время я пыталась обойти структуру, торговаться с винтиками, убеждать детали. А если смысл не в том, чтобы менять винты, а в том, чтобы коснуться самой сердцевины? Да, все здесь, даже самые умные, самые старые, даже те, кто называют его монстром или фанатиком, — все как мантру твердят: «Он непобедим», «Он не изменится», «Он — не человек». Я сама слышала, как это звучит, как от этого хочется либо смеяться, либо убежать. Но если именно он когда-то сказал мне: «Ты можешь повлиять на будущее»; если именно он выбрал меня и сделал частью своей схемы — не как игрушку, не как инструмент, а как нечто исключающееся из общего правила… Что, если здесь, в самой невозможности, и кроется мой единственный шанс? Сердце забилось чаще. Не от надежды, я давно не питаю на этот счёт иллюзий, а от внезапно вынырнувшей цели, твёрдой, как рельс среди зыбкого песка. Я вспомнила, что мне ведь всё равно нужно знать — узнать обязательно, иначе и смысла нет, почему я потеряла магию, кто и когда лишил меня того, что было моим с рождения? Почему я, Софи Сентвен, оказалась не просто в чужой стране, не просто в чужом времени, а именно здесь, именно в 1949 году, без дома, без прошлого, без возможности выбирать? Это путешествие не случайность и не наказание. Это маршрут, возможно, даже маршрут длиною в жизнь. Путь и, возможно, единственный из всех, который мне достался по праву, а не потому, что кто-то разрешил или велел. Я больше узнаю здесь, в этой пустыне, в этой странной, пыльной, пропахшей зельями и потёртой кожей аптеке, чем если бы осталась в своём 1980-м, где можно было только бегать и врать, скрываться и ждать конца. Здесь я могу не просто выжить, я могу наконец-то найти, что было потеряно. Я могу попытаться раскрыть свою собственную историю, вытянуть её из чужих закоулков, из-под магических ритуалов, из самой сердцевины этого механизма, имя которому — Том. И если получится, если хоть один раз мне выпадет шанс, я найду дорогу назад. Не по чьей-то милости, не по чьему-то приказу, не по случайности, а сама, своими руками. Через него. Через Тома Реддла.

***

Я проснулась от резкого хлопка двери, не просто проснулась, а взлетела, как будто в театре объявили пожар, а я задремала на репетиции прямо на авансцене. Сердце ёкнуло, дыхание сбилось, в голове коротко гудело. Похоже, уснула на подоконнике, лицом уткнувшись в собственную руку. Всё затекло, на щеке отпечаталась складка, во рту было суше, чем в папирусном архиве в Каире. За окнами уже темнело и, что удивительно, стало прохладнее. В голове крутился бессвязный рой мыслей, и я мысленно застонала. Я обернулась, инстинктивно ища глазами, кто вошёл. Том стоял в центре комнаты. Всё такой же, в чёрном плаще, который на нём выглядел слишком дорогим для местных пустынь и слишком чужим для всего мира. Волосы растрёпаны, в прядях песок, будто он прошёл через дюжину проклятых дюн пешком. Важнее всего было то, что он держал в руке. Нет, не палочку, не кинжал и не очередной свиток из архивов Министерства. Метлу. Настоящую, чёрную, узкую, с выжженной эмблемой на древке, которую в Европе показали бы только на чемпионате, а не в пыльной мастерской в Гизе. — Мать твою, — выдохнула я вслух, а тело сработало быстрее головы, я дёрнулась так резко, что врезалась ногой в ящик. — Ай! Чёрт, — выругалась, сгибаясь пополам и хватаясь за ногу. Из тени у окна Валериус медленно выдохнул дым. Курил он машинально, будто всё происходящее здесь его не касается. — Ты снял Мимбл? — спросил Том тихо, даже не взглянув на меня, а больше для порядка. Его голос был отточенно спокойным, как у хирурга после операции. Валериус едва повёл плечом, не отрывая взгляда от окна. — Пришлось, — бросил он, выпуская тонкую струю дыма. — Тут был концерт. Том посмотрел на меня с выражением, которое трудно было бы спутать с сочувствием или любопытством. Скорее, он только что услышал, что в мире сломались лунные телескопы по вине одной сквибки на подоконнике. — Я пить хотела! — огрызнулась я, чувствуя, как злость поднимается вместе с упрямством. Тут же ткнула пальцем в метлу. — Но, Том… серьёзно? На ЭТО я не залезу. Он не удостоил меня ни взгляда, ни слова. Складывал свою сумку с точностью и равнодушием. Всё в его движениях было выверено, молчаливо, без лишних эмоций. Флаконы в боковой карман, бумаги в отдельную папку, застёжка сработала с четвёртого раза. Метла в левую руку и встал плечом к двери. Я сжалась, губы сами закусились. Нет, этот диалог не был диалогом. Это была его излюбленная игра, игнорировать до тех пор, пока ты сама не исчезнешь, пока не растворишься в его череде задач, дел и планов. — На четвёртом курсе, — начала я, слишком быстро, не думая, — Ньют Ковальски решил покатать меня на метле, думал, это будет романтично, чтобы потом позвать меня на рождественский бал… — выдала я, скомкано и резко, как будто ловила за хвост память о себе, другой, прежней. Никакой реакции. Будто я вещаю в пустоту, как в радиопередаче, которую давно не слушают. Он не остановился, не повернул головы, не замедлил ни одного движения. Я могла бы быть ветром и эффект был бы тот же. Слова застряли. Руки опустились, плечи ссутулились. Вот и всё, его тактика: если Софи не слушать, она исчезнет. Так он стирает всех, кто не вписывается в схему. — И что было дальше? — неожиданно раздалось сбоку, лениво, чуть иронично, но без яда. Я обернулась. Валериус, всё так же у окна, докуривал свою сигарету. Глаза были полуприкрыты, почти сонные, почти ленивые. Но в голосе звучал интерес, которого я не ждала. Может, даже не к истории, а ко мне. Я смотрела на него несколько долгих секунд. Вот ты и сдался, мальчик. Я промолчала. Взяла плащ, перекинула сумку через плечо. Сделала шаг, не бросая больше ни слова. Том стоял у самого края каменного уступа, где тьма уже начала сползать вниз, обволакивая песок жидкой тенью. Затегивал плащ так, будто вот-вот пойдёт не в пустыню, а на дуэль с министром магии, движения быстрые, цепкие, жёсткие. Жестом указал на мою руку коротко, без слов, но с той самой интонацией, которую я видела у взрослых, когда они говорят детям: «Застёгивайся, мы уходим». — Тоже надевай, — бросил он, не оборачиваясь. Метла лежала на песке, будто забытая после школьного спектакля декорация. Я затянула плащ, подняла воротник, спряталась в собственном запахе и только тогда поняла, как воздух вдруг стал колючим. — Чего так холодно, а? — пробурчала я, оглядываясь, не в силах сдержать раздражение. Из тёмного дверного проёма лениво вышел Валериус. Казалось, этот человек впитывает сдержанность вместе с никотином, вдох — молчание, выдох — равнодушие. — В пустыне всегда так. Ночью холодно, — отозвался он, и в его голосе впервые за весь день не было ни приказа, ни колкости. Я бросила на него взгляд, чуть улыбнулась краешком рта, приподняла бровь — ничерта себе, Валериус, оказывается, не только носить сумки умеет. Наверное, впервые за весь день в этом жесте не было ни издёвки, ни усталости, а что-то вроде: «Ну ладно, ты тоже человек». Он уловил этот оттенок. Может быть, впервые понял, что в моём смехе не только злость. Но как только я перевела взгляд на Тома, вся ирония слетела, как кожура. Том стоял, слегка наклонившись вперёд, одну руку вытянув над метлой. Вся его поза напоминала не летчика, а скульптуру, ни движения, ни расслабленности. Лицо было абсолютно отстранённое, напряжённое, как будто он не собирается поднимать метлу, а вызывает армию мёртвых прямо из недр земли. Я на миг застыла. А потом мои губы начали предательски тянуться вверх. Подожди… Он не умеет летать? В горле защекотало, я чуть не задохнулась от тихого, но злорадного смеха. Том Реддл, наследник великого наследия, убийца, манипулятор, чёртов архитектор страха и он не может поднять чёртову метлу?! Я захихикала вслух, не сдерживаясь, а с тем облегчением, которое приходит только когда внезапно ловишь своего демона в самом нелепом положении. Том не сказал ни слова. Повернул голову медленно, с той самой пластикой, с которой статуя начинает осматривать нарушителей покоя. Взгляд прожигал так, будто в этот миг во мне загоралась сигарета. Я отвернулась быстро, прижала ладонь к губам, укусила кожу, чтобы не заржать окончательно. Валериус стоял у двери и смотрел на нас обоих, как на кошку и собаку, вынужденных делить одну миску. Я перевела дыхание, оглядела тёмное небо, где уже не было ни единого облака, и, всё ещё смеясь сквозь сжатые губы, бросила: — Я, между прочим, умею водить. Магловские машины, знаешь? Такие с мотором и колёсами. Может, поедем, а не полетим? Валериус закурил вторую, не вмешиваясь. — Или мне попробовать поднять? — добавила я, намеренно вызывающе. И тут вдруг короткое и знакомое «пшшш». Почти неслышное, но такое, от которого по спине прошёл холодок. Это не змей шипел — это Том шипел. Я повернулась. Он уже сидел на метле. Не спрашивал, не ждал, не объяснял. Просто сел, будто делал это всю жизнь. Его взгляд был острым, точным, как жало скорпиона. — О, нет. — Я вскинула брови, наблюдая, как Том, вместо того чтобы взлететь, просто уселся на метлу, будто позировал для портрета, а не собирался преодолевать пустыню. — Не хочу тебя расстраивать, но если ты просто сел, а не поднял магически, мы, боюсь, не полетим. На этот раз я рассмеялась по-настоящему громко, открыто, не стесняясь себя, своего тела, своего голоса. Смеялась так, как будто вырвалась из собственной клетки, и даже прохладный ветер не сбивал дыхание, а только добавлял остроты моменту. — София, у нас нет времени, — сказал он резко, и в голосе впервые за всё время не было контроля, только усталость, такая же древняя, как эта пустыня. Я услышала в ней что-то, что слышат только люди, пережившие слишком много, не раздражение, а пустоту. — Я с тобой не полечу, — огрызнулась я, делая шаг назад. — У тебя опыта не больше моего. Если мы грохнемся с высоты — ты хоть представляешь, что это значит? Я не хочу умирать где-нибудь в песке и вонючей грязи! — Мы не будем лететь высоко, — его голос стал тише, но в нём появилась твёрдость. — Нет необходимости привлекать внимание. Метр, полтора. Даже если захочешь разбиться — не получится. Он решительно протянул руку без лишних слов, как командир, который привык, что его слушаются без обсуждений. Я закусила губу не то чтобы от страха, а скорее от абсурда происходящего. Оглянулась на Валериуса: — Мы, кстати, с Ньютом тогда врезались в дерево. Он сломал ребро, я — руку. И на бал не пошли, зато в Нью-Йорке лет через семь переспали, когда он устроил меня к своей матери в пекарню. — Я подмигнула Валериусу, с улыбкой, которой, кажется, хватило бы на двоих. — Так что, может, падение не всегда к плохому. Валериус медленно и задумчиво выпустил дым. — Том, постарайся не падать, — сказал он. Впервые за день в его голосе сквозила не отстранённость, а усталая, почти добродушная ирония. Я ещё раз хмыкнула и подошла к метле, к нему, к своему собственному страху. Мерлин, храни нас всех. Дальше возникли две фундаментальные проблемы. Первая, я была в платье. Не просто неудобном, а таком, в котором приличной ведьме и присесть-то сложно, не говоря уже о трюках с акробатикой на летательном средстве. Вторая, за что, чёрт побери, держаться? Том был бесстрастен до такой степени, что это уже казалось жестокостью. — Ты уснула? — тихо бросил он, раздражённо щёлкнув пальцами. — Ты гений, Том. Гений одежды, — я развела руками, в голосе у меня было столько язвительности, сколько позволял уровень опасности. — Я понимаю, что в твоём времени женщину в брюках проще забросать камнями или сослать в Албанию, но, Мерлин подери, я же в чёртовом платье. Твоём платье, между прочим! Ты сам мне велел надеть его. Он выдохнул тяжело. Это был не просто вздох раздражения, а что-то среднее между признанием ошибки и необходимостью всё равно идти дальше, даже если ошибся. Его взгляд скользнул по ткани, как будто впервые задумался о деталях, которыми, как правило, оперируют только портные и влюблённые. — Садись уже, — произнёс он сквозь зубы. — Мы в ночи, тебя всё равно никто не увидит. Такт и чувство стыда явно не твои лучшие качества, как ты неоднократно демонстрировала. Я шумно выдохнула, покачала головой. — Учти в следующий раз, когда будешь устраивать мне модный показ. Я ведь не просто так говорю, Том… — начала я, но он не дослушал. Схватил меня за запястье, притянул к себе и резко, отчётливо сказал: — София. Немедленно. Я закинула ногу на метлу, балансируя, как акробатка, чувствуя, как ткань натягивается не там, где надо, а самоуважение покидает тело вместе с иллюзией контроля. Том молча выпрямился, его руки легли на дерево метлы с пугающей уверенностью. Я положила руки на свои бёдра, не спеша обнимать его. Слишком многое в этой ночи было уже потеряно, и достоинство, и чувство меры. — Ты останешься здесь, — вдруг сказал он, не глядя на меня. — Слезай с метлы. Оставайся. Валериус, увидимся в Каире, — в его голосе сквозил нажим, но и некоторая странная усталость. Я вспыхнула, сама мысль остаться здесь, в пустыне, одной, была невыносима. Внутри зашевелился импульс, который когда-то гнал меня бежать, а теперь впервые за долгое время заставлял остаться, остаться любой ценой. У меня была цель. Хоть какая-то. — Ты сам постоянно орёшь, чтобы я не трогала тебя со спины! — рявкнула я, отчаянно цепляясь за равновесие, словно забыла, что ещё минуту назад смеялась над его неумением взлететь. Он повернулся, выдохнул что-то на языке, в котором перемешались раздражение, отчаяние и что-то ещё — не разобрать. — Салазар, — прошептал он и резко схватил обе мои руки, без церемоний положив их себе на талию. Его хватка была такой же холодной, как воздух этой ночи. — Меня поражает, как выборочно у тебя работает память, — прошипел он, и в этот момент метла дрогнула под нами, начала медленно отрываться от земли, как будто сомневаясь, не поднимет ли сразу обоих ввысь или отправит назад в песок. Я вцепилась в его плащ так, как не вцеплялась ни в одну реальность за последний год. Запах был чужой — мед, молоко, воск, и что-то металлическое, как от оружия или новой жизни. Полёт в пустыне не был похож ни на один другой опыт, что мне доводилось переживать. Всё происходящее казалось фарсом, в котором реальность упрямо отказывалась подчиняться нашим правилам. Том что-то бормотал себе под нос с обиженным раздражением человека, который не привык к неудачам ни в одном аспекте своей жизни. Его фраза прозвучала глухо, будто между нами стояла невидимая стена, и я почувствовала, что даже сейчас, когда мы вдвоём неслись по ночному воздуху, он мысленно держит дистанцию: — Ты не помнишь ничего важного почти всё время, но когда нужно уязвить — твой мозг работает быстрее, чем у сфинкса, — произнёс Том, не оборачиваясь ко мне и упрямо всматриваясь вперёд. Я, прижимаясь к его спине и едва чувствуя пальцы, в какой-то момент почувствовала, как воздух буквально стягивает кожу с лица, и сказала ему, делая попытку вернуть себе хоть иллюзию контроля: — Ты бы… помедленнее, Том, — выдохнула я, глядя вниз, где в темноте всё сливалось в неразличимую массу песка и теней. Его ответ прозвучал сдержанно, но с хлёсткой силой того, кто привык распоряжаться временем других и не терпит сопротивления: — Мы опаздываем. Ты потратила слишком много времени на болтовню, — отчеканил он, и я уловила в его голосе нетерпение и какое-то особое, едва уловимое раздражение. Моё возмущение вспыхнуло мгновенно, потому что именно он минутами разбирался с метлой, а теперь винил меня во всех задержках. Я прошипела, не заботясь о том, услышит ли он или нет, и решительно убрала руки с его талии, будто отгораживаясь от той власти, которую он привык демонстрировать: — Я потратила время? Может, это ты не мог метлу поднять, а? — бросила я с вызовом, и тут же попыталась сохранить равновесие, выставив руки назад на хвост метлы, чтобы хоть как-то удержаться в стремительном воздушном потоке. Но в этот момент наша метла, будто ощутив разлад между нами, резко взмыла вверх — возможно, впереди был склон или просто поток воздуха сдвинул магическую траекторию, а может быть, Том нервно передвинул ноги. Я инстинктивно рванулась вперёд, теряя всякое равновесие, и схватилась за то место, что оказалось ближе всего, мои пальцы сжались на его бёдрах, и, к моему стыду, даже чуть ниже, чем следовало. В тот же миг метла дёрнулась с неожиданной силой, словно отреагировав не только на магию, но и на наше общее замешательство, и под нами исчезла вся поддержка, будто сам воздух решил, что этот полёт затянулся. В следующее мгновение я ощутила, как исчезает твёрдая опора между ног, и нас обоих подбросило в воздух. Мы не просто сползли с метлы, нас будто вытолкнули из невидимой петли. Всё вокруг завертелось, песок ударил в лицо, заполнил рот и нос, залез под платье, и я едва успела сгруппироваться, прежде чем почувствовала, как плечо с силой врезается в землю, а затем всё тело, скатившись через бедро, останавливается о твёрдый камень. Несколько секунд я не могла ни вдохнуть, ни понять, где нахожусь, и только после резкого, болезненного кашля открыла глаза, ощущая во рту и на губах солёную, шероховатую пыль пустыни. Первое, что я увидела — это силуэт Тома, лежащего на спине. Его плащ распахнулся, будто чёрное крыло, а лицо застыло в той ледяной, спокойной маске, в которой он привык встречать все удары судьбы. Голова его была откинута назад, а глаза смотрели в пустоту так спокойно, что мне стало вдруг неловко за всю нашу предыдущую перепалку. Вокруг стояла абсолютная тишина, вязкая, почти сладкая, как патока, и в этой тишине пустыня казалась бесконечной — только мы вдвоём и ночь, ставшая вдруг свидетелем нашего бессилия. Я, лежа распластанной на песке, почувствовала, как меня пробирает нервный смех, но первой нарушила молчание. Даже не думая, почему именно эти слова приходят на язык, я громко сказала, чуть отдышавшись: — Я не сделала мазь! — C некой обречённой прямотой бросила я в пустоту, прежде чем Том успел что-либо сказать или обвинить меня. Я прекрасно знала, что сейчас должна была последовать буря — упрёки, раздражение, обвинения, может быть, даже угроза оставить меня одну в пустыне. Но он, как всегда, нарушил все очевидные правила и повёл себя вопреки ожиданиям. Том уже поднялся, его фигура снова стала жёсткой, прямой, полной скрытого напряжения, но он не дал ни малейшей вспышки гнева. Его спокойствие было тяжелее любого крика, и я почувствовала, что даже этот позорный полёт для него — лишь эпизод, который он не позволит себе пережить слишком эмоционально. — Вставай, — произнёс он ровно, и это не было предложением. Его голос был твёрд, и я подчинилась почти автоматически, даже не чувствуя, как боль в плече и бедре отдаётся в каждом движении. Я медленно села, стряхивая с лица песок, и, чувствуя, как внутри всё же сжалось в предчувствии порции упрёков. Том не обернулся, только перешагнул через мои вытянутые ноги, и, не задерживаясь, направился к метле. По его походке было видно, что он держит себя в руках из последних сил, но не даст ни единого шанса своей ярости выйти наружу. Когда он повторил моё имя, это прозвучало уже спокойнее, почти без нажима, но в его голосе всё равно ощущалась та внутренняя жёсткость, которую он никогда не терял: — София, вставай, — сказал Том, не оглядываясь, и только тогда я заметила, что голос его стал чуть ниже и хриплее. Я, превозмогая тупую боль, поднялась, отряхнула ладони от песка и медленно подошла к нему. Он уже поднял метлу с земли, движения его были теперь абсолютно уверенными, не оставляли места сомнению или растерянности, и я молча забралась на метлу следом. — Ты ударился? — спросила я после небольшой паузы, не слишком надеясь на сочувствие, но вдруг ощутив в себе странное желание услышать его голос, как признак того, что он по-прежнему здесь, что мы по-прежнему вдвоём, а не в разных мирах. Он коротко выдохнул, даже не поворачиваясь ко мне, и только по этому сдержанному, тяжёлому дыханию я поняла, он злился, он был зол, но всё же держал себя в руках. Его следующий приказ прозвучал отчётливо и, несмотря на внешнее спокойствие, был наполнен тем ледяным авторитетом, который всегда держал нас в одном поле притяжения: — Держи руки на моём корпусе. И закрой рот, — произнёс он, и я покорно подчинилась, вцепившись в его плащ так, будто только это и могло в ту ночь спасти меня от нового падения.

***

Десять минут наш полёт продолжался в тишине, такой плотной, что каждый вдох казался заметен даже сквозь холодный воздух пустыни. Метла больше не дрожала, магия в ней держалась уверенно, будто сама ночь подперла нас снизу, не позволяя упасть снова. Вокруг раскинулась густая, африканская ночь, как на старинных фотографиях. Луна казалась особенно большой, почти серебряной монетой, забытой на чёрном небе. Ветер бил по лицу ровными, отточенными ударами, платье с шумом хлопало по бёдрам, волосы путались, как трава после шторма, и всё это только подчёркивало ощущение невидимого присутствия Тома. Его запах был теперь повсюду, проникал в меня через ткань, через кожу, даже через мысли. Я слышала его дыхание, что было чуть хриплое и даже сквозь вой воздуха улавливала, как подо мной бьётся его сердце. Не было ни страха, ни острого напряжения, наоборот, его безразличная, почти ледяная собранность почему-то действовала на меня, как успокоительное. У меня было чувство, будто бы всё, что происходит не случайность, а ход истории. Я прижалась лбом к его плечу, чтобы ветер не забивал дыхание, и тихо, едва слышно для самой себя, сказала ему, почти в просьбе о прощении: — Том… Мазь не готова. Я не смогла. — Я ощутила, как слова отзываются во мне не упрёком, а чем-то почти интимным, признание в слабости, к которому я никак не могла привыкнуть. Он не ответил сразу. Только чуть крепче сжал рукоять метлы, не замедляя движения, и его плечи казались ещё более напряжёнными, чем обычно. Наконец он сказал, голос его прозвучал сипло, будто сухо скрипнул засов в тёмной комнате: — Она и не нужна. Те жуки скорее байка для отпугивания расхитителей, — бросил он, будто равнодушно, но я уловила в его голосе нечто иное. Я удивилась, потому что услышать от него, что всё, ради чего я только что мучилась в жаркой проклятой аптеке, не было даже по-настоящему необходимо, казалось чем-то невозможным. — То есть, жуков нет? — Я не могла поверить, что он мог позволить себе импровизацию. Он чуть кивнул, не глядя на меня. — Нет, — ответил он, и в его голосе мелькнула сдавленная ирония, больше похожая на усталость. — Но будет нечто похуже. Видимо, пора молиться, чтобы ты нас не угробила, — добавил он, бросая слова сквозь зубы с такой злостью, что казалось — это не про меня, а про него самого. Я знала этот тон. Он был зол не на меня, а на себя, и всё-таки сбрасывал раздражение на меня, будто я и есть причина его внутреннего беспокойства. — Я пыталась, — проговорила я, тихо, едва дыша, чтобы не нарушить хрупкую динамику между нами. — Я правда старалась сварить это зелье. Почти получилось. Он снова не ответил, только ещё сильнее сжал рукоять, и я почувствовала, как магия под нами стала плотнее, словно даже метла отозвалась на эту жёсткость. — Я делала всё, как умела, но наугад. Я знаю ингредиенты, знаю приблизительный порядок… я просто… — Я вдруг замялась, не желая звучать глупо, но правды не скрывала. — Делала, как могла, — закончила я, чувствуя, как внутри сжимается что-то тяжёлое, похожее на признание в поражении. Том усмехнулся, хотя и не обернулся. Его голос был чуть тише, чем прежде, и даже более хриплым: — Как могла, — повторил он, и в этих словах слышалась усмешка, за которой пряталась усталость. Метла под нами едва заметно дрогнула, наклонилась вправо, но он сразу выровнял её одной рукой, будто показывая: здесь всё под контролем. — Ты знаешь, София, эти слова одинаково говорят идиоты, герои и палачи. «Я делал как мог». Знаешь, сколько смертей начинается именно с этой фразы? — произнёс он, и в его тоне не было осуждения, только тихая, почти смертельная ирония. Я замолчала, потому что не было смысла спорить. Он был прав. Слишком часто за этим «как могла» скрывается не только бессилие. Но всё же, несмотря на этот укол, он не прервал полёт, не сбросил меня, не попытался поставить точку. Его молчание было тяжелее любой ссоры, и я вдруг поняла, что даже это его невидимое принятие стоило больше, чем любые его слова. Мы летели дальше, и теперь тишина между нами была не пустой, а наполненной тяжёлым, но всё же честным согласием. Том держался ровно, не позволяя себе ни одной лишней эмоции. Я прижималась к нему, как тень к телу не из страха, а потому что на этой высоте, в этом холодном ветре, другого выбора у меня не было. Внизу тянулся песок, волнами уходил куда-то к горизонту, где, возможно, уже вырисовывались силуэты пирамид, но всё терялось в густой дымке, между прошлым и будущим. Том молчал, его сердце билось ровно, как метроном, ни на секунду не сбиваясь с ритма, и только это меня держало на плаву. В какой-то момент он резко развернул метлу, перевёл её в крутой вираж, и я едва не слетела, когда всё тело качнулось набок, но он держал баланс безупречно. Я чувствовала, что внутри него пульсирует что-то опасное, подавленное и невыраженное. Когда он наконец заговорил, голос его был ровным, спокойным, будто скальпель, режущий любую попытку спрятаться за шуткой или жалобой. Он проговорил почти отрешённо, будто бы не ко мне, а себе самому, указывая на то, что давно стало очевидным: — Мы больше не в Лондоне, — сказал он. — И ты видела то, чего не должна была. Поэтому ты теперь часть пути, даже если никогда не станешь частью цели, — добавил он, оставляя за этими словами какую-то тяжёлую, невидимую границу. Он замолчал, и на миг мне показалось, что больше ничего не скажет, что закроет этот разговор так же жёстко, как всегда умел закрывать двери между собой и остальным миром. Но затем, словно что-то прорвалось внутри, он резко вздохнул, и я почувствовала, как напряглась его спина, как пальцы с силой сжали рукоять метлы, звук скрежета по древку был почти слышен даже сквозь ветер. Его голос изменился, стал ниже, и в нём зазвучала опасность, которую он не пытался скрывать. — Ты правда думаешь, что ты ещё здесь из жалости? Или потому что я не знаю, что с тобой делать? — спросил он, и, развернувшись через плечо, посмотрел на меня так, что я буквально почувствовала этот взгляд кожей. Даже в тусклом свете луны его брови были сдвинуты, скулы напряжены, а в глазах отражался огонь той самой злости, которую он редко позволял себе проявлять. Было ощущение, что он говорил сам с собой. Он не стал ждать ответа, только продолжил, теперь почти выговаривая каждое слово, будто вбивал его в меня: — Ты здесь, Сентвен, потому что я решил, что ты должна быть. Это не милость. Это не слабость. Это не спасение. Это мой выбор. — Отчеканил он, и каждое слово будто давило, отбрасывая любые попытки возразить. Я замерла, потому что все мысли вдруг распались на куски, а внутри поднялось что-то тяжёлое, острое, похожее на старую боль. В этих фразах не было угрозы, но была та самая правда, которую всегда мне труднее всего принять. Но я всё же заставила себя говорить, голос мой дрожал, но я не пыталась это скрыть. Я смотрела вперёд, на луну, на густую ночь, словно хотела укрыться в ней от собственной уязвимости: — А если я ошибусь? — спросила я, едва слышно, но отчётливо. — Если сделаю что-то не по плану? Не по твоей схеме… Что ты тогда сделаешь, Том? Убьёшь меня? — Эти слова прозвучали не как вызов, а как последний вопрос, на который я должна была услышать ответ. Он молчал, и эта пауза казалась мне длиннее всех предыдущих. Но когда заговорил, его голос был почти равнодушным, настолько спокойным, что в нём не осталось ни ярости, ни страха, только холодная, проверенная временем усталость: — Я уже убивал. И делал намного хуже, — проговорил он, и в этих словах не было ни бахвальства, ни угрозы — только простая, неприкрашенная реальность. После этого он снова прибавил скорость, и метла резко ушла вперёд, будто стараясь разорвать пространство между нами и всем, что осталось позади. Меня бросило в озноб, и я больше не пыталась говорить. Всё, что было сказано, уже изменило меня. Всё, что было между нами, теперь стало не вопросом, а судьбой.

Пирамида Хеопса, Гиза, Египет

11 августа 1950 года

Мы достигли подножия пирамиды спустя двадцать минут глухого, выматывающего молчания, когда любое слово было бы только костью в горле этой чужой ночи. Ветер уже не приносил облегчения, он был сух, резок, даже чуть злой, как дыхание призрака, который всю вечность прожил в этих песках и разучился верить, что когда-нибудь настанет утро. Воздух в такие ночи кажется зыбким, колеблющимся между вечностью и смертью, и на каждом шагу ощущаешь, что твой след уже не твой. Я была первой, кто спрыгнул с метлы, ноги тут же провалились в рыхлый песок, платье снова скрутилось вокруг щиколоток, сумка безжизненно ударила по бедру. Том соскользнул вслед за мной, ни разу не посмотрев в мою сторону. Его движения были безукоризненно точными, будто вся эта сцена была репетицией, а не жизнью. Одним движением палочки он уменьшил метлу до почти невидимой палочки, спрятал её в сумку, даже не взглянув на меня, и эта привычная точность была для него чем-то естественным. Он шёл вперёд, не оставляя ни единого намёка на паузу, ни единого взгляда назад. Его шаги были ровными, точными, полными той внутренней решимости, которой обладают лишь те, кто перестал бояться или уже давно научился не думать о страхе как о препятствии. Я шла за ним, и с каждым шагом, с каждым метрическим отзвуком подошв по песку в голове пульсировала мысль: возможно, он и правда может убить меня прямо здесь, у основания этой древней гробницы, и никто не услышит ни крика, ни вздоха. Может быть, Валериус довёл меня только до точки, где заканчивается его приказ. Может, я просто одна из пешек, которую ставят на жертвенник ради большой, непостижимой схемы. Том остановился у самой пирамиды, не проявляя ни малейшего удивления перед каменным массивом. В этом месте не было ни дверей, ни хоть какого-то видимого знака для входа, только ровная, жёлтая поверхность. Он достал палочку, и я заметила, как его лицо стало особенно сосредоточенным. Колдовал он быстро, и я не понимала ни одного слова из того, что он шептал, арабская речь, наполненная гортанными, резкими слогами. Он вычерчивал символы, и те не рассеивались — застывали, будто часть какого-то невидимого механизма, который знал только он один. Через мгновение он порезал себе ладонь, не дрогнув, как будто эта жертва была вписана в сценарий заранее, и я увидела, как алая кровь стекает по его коже и падает на песок и камень. Он приложил ладонь к поверхности, как будто к живому телу, не боясь того, что камень может взять больше, чем положено. Я не шелохнулась, потому что понимала, что эта магия не из учебных книг, что я читала в школе и не тех, что объясняют подросткам в кабинетах ЗОТИ, а магия крови, настоящая, древняя, та, о которой даже в тёмных коридорах факультетов шепчутся вполголоса, опасаясь назвать вещи своими именами. Место, на котором он стоял, будто вздрогнуло, я почти почувствовала, как в песке отдался глухой отклик, как если бы кто-то изнутри пирамиды отозвался на этот зов. Камень дрогнул, огромные глыбы сдвинулись в сторону, открывая проход, щель, настолько узкую, что и один человек пройдёт с трудом, а уж вдвоём и вовсе невозможно. Том спокойно зажёг кончик палочки и свет загорелся у него в ладони, вычерчивая на стенах тени, похожие на письмена. Он вошёл первым, даже не оглянувшись, наклонившись и разворачиваясь. Я двинулась следом, почти наощупь, каждый шаг даваясь всё тяжелее, потому что проход был невероятно тесен, ощущение было такое, что если не втянуть живот на вдохе, можно остаться здесь навсегда, так и не дойдя до точки. Если бы я пришла сюда зимой, когда во мне было больше веса, я бы застряла в этих каменных рёбрах прошлого. Теперь же втискивалась за Томом, как тень. Я впервые за долгое время ничего не говорила не из страха или обиды, а потому что поняла, что в этих стенах моё слово не имеет ни веса, ни силы. Здесь говорили только камни. Здесь говорила только магия. И только его голос, низкий, холодный, уверенный, мог прорезать этот мрак. Я чувствовала, как он ровно дышит, так, будто никакой угрозы не существует, будто всё вокруг подчинено только его внутреннему порядку. Это спокойствие было заразным. Я подстраивалась под его ритм, ощущая, что если он остановится, я застыну вместе с ним, если исчезнет в темноте, я исчезну тоже, растворюсь без остатка в этой вязкой тишине. В свете его палочки стены казались глоткой огромного зверя. Где-то в глубине капала вода, или, может быть, кровь, или какой-то алхимический состав. Мы двигались всё глубже, и каждый шаг вёл нас вперёд, но к чему? К разгадке или к точке, откуда уже невозможно вернуться? Я не знала, и впервые за всё это время, по-настоящему, не строила планов и не искала смыслов. Я просто шла за ним, признаваясь себе, что я не знаю, что будет дальше. И, может быть, впервые за все эти месяцы это было абсолютно честно.