Уроборос

Заброшенная аптека, Гиза, Египет

10 августа 1950 года

Август в Гизе — это даже не наказание, это издевка. Песок жжёт пятки даже сквозь сапоги, а воздух будто намеренно давит, как будто каждый вдох ты забираешь у кого-то другого. Впрочем, я знал, зачем я здесь. И если бы Реддл приказал мне прыгнуть в кратер, я бы первым делом спросил: «Какая глубина?» Я сидел в бывшей аптеке, которую даже крысы обошли стороной, проклятая, пыльная, пропитанная тем особым духом, каким пахнет только магия, старая, забытая и злая. Я устроился на деревянном ящике, который держался исключительно из упрямства и засохшей крови. За моим ухом постоянной располагался карандаш, а на коленях бумаги. Латинские шифровки Мордекая, с его этой убогой манерой вставлять слова из египетского, французского и, чёрт бы его побрал, какого-то древнегреческого диалекта, который даже в Хогвартсе на Рунах не встречался. Переводы из архивов Министерства, карта подземных проходов под пирамидой Хеопса, и главное — письмо, которое стоило мне трёх недель, одного подкупа, одного артефакта и… пары пальцев у другого курьера. Бессмысленно было пытаться найти обходной путь, то, что Реддл искал, хранилось только там, где воздух стоял мёртвым, а стража не дышала вовсе. Честно? Мне это даже нравилось. Я был ловцом еще со школы, искателем и доставщиком почти сразу после окончания седьмого курса. В Британии было тесно, а тут жарко, пыльно, опасно. Но тут я нужен и если Том зовёт, значит, будет работа, в которую можно ввязаться. Прямая, честная, без притворства. Не как у этих чистокровных петушков с севера, которые вдруг решили играть в дипломатию. Я вытер шею платком, всё-таки идиот, что не взял мантию с охлаждающими чарами. На мне были кожаные ботинки, жилет и привычная дорожная мантия с укреплёнными швами, почти как кольчуга. К чёрту теплообмен, в этом теле я хоть и не дракон, но и не мальчишка с факультета Хаффлпафф. Я знал, как выживать. Я посмотрел на часы, осталось несколько минут. Скоро они появятся — Реддл и она. Та самая аномалия, сквиб, ведьма, жена Лестрейнджа, одержимая, бунтарка, кто угодно. Каждый называл её по-своему, но я звал её проще — запара, та, что не должна была выжить, не должна была остаться, не должна была иметь хоть какое-то значение. Но она есть. И если она с Реддлом вот уже больше года, значит, она важна. Меня не смущало то, что никто не мог сказать, кто она такая. Меня смущало, что Том, всегда расчётливый, холодный, точный продолжал держать её рядом. И не просто рядом, а в сердце плана его странствий. А я знал его планы, доставлял письма, я нёс кровь, я находил источники информации. Я знал, кого он вычёркивает, а кого превращает в инструмент. Она не была ни тем, ни другим. Пока. Или уже нет? Я усмехнулся. Мордекай… ха, тот ещё павлин. Когда-то после седьмого курса мы вместе летали в экспедицию в Монако, искали одну вещицу в развалинах старого дома некроманта. Тогда он был нервным, дерганым, вечно жаловался, что песок забивается в манжеты. Сейчас ходит в сером, с каменным лицом и кольцом на пальце, как будто родился аристократом, а не вылез из кабака в Бордо. А Нотт? Его-то как вышибли — вот это был спектакль по всем правилам. Не повезло, попался на серьёзном. Хотя Тиберий всегда был… нет, не слабым, непрактичным. А вот Мордекай, тот шевелился быстрее. И все они вертятся вокруг неё, как кометы вокруг солнца, думая, что держат курс. А она, по-моему, просто плывёт, иногда вверх, иногда как утопленница. Но дури в ней, как в василиске и если бы не Том… я бы поставил, что она уже сдохла бы где-нибудь в подвалах Министерства или в моих мешках для доставки. Я выдохнул, воздух дрожал. Эта девчонка из будущего, меня не впечатлила ни с самого начала, ни сейчас, спустя год. Во-первых, она была слишком… шумной. Во-вторых, слишком живой. А главное слишком непонятной. Я не про внешность — таких в лондонских борделях в любой подворотне наберёшь дюжину, с глазами зелёными и бровями нахмуренными. Я про нутро, у этой, Софи, будто десять жизней внутри, все порваны, как плёнка на старом граммофоне, и всё крутится, трещит, не может остановиться. И пусть ты хоть режь её пополам, ты всё равно не поймёшь, откуда она, кто она, зачем. А я такие конструкции не люблю. Девица должна быть прямой, понятной, сказала слово — сделала дело. Улыбнулась — значит, ты ей нравишься. А тут одна загадка в юбке, и та без чёткого ответа. Она, кстати, много напортачила за этот год, хоть и осталась на плаву и вот это меня раздражает, когда человек живёт, как будто не сам. Когда судьба с ним, как с марионеткой, а в её случае, похоже, даже Том не держит всех нитей. Реддл… Да, с ним вообще история отдельная. Сначала он бегал как одержимый по Англии, выжигал следы, расчищал дорогу, чтобы уйти из страны — всё как положено. А потом вдруг прервался, притормозил, стал… наблюдателем. И не просто наблюдателем, а одержимым. С июня 49-ого только и делал, что вился вокруг неё. Да что уж там, даже Розье, этот вечно вежливый говнюк, и тот переменился. Раньше был холодный, острый, изящный как лезвие, а теперь спрашивает меня чуть ли не каждый раз, когда прихожу с заказом: «А Реддл что? А он что сказал? А где был? Он с ней?» Словно боится не уследить, словно она и ему в душу заползла, как змей под кожу. А я стою, слушаю его и думаю — это что, новая болезнь у них у всех или просто гормоны? Реддл, как бы он там ни строил из себя манекен, человек. И Казанова из него был тот ещё, например, Миллисент была его личным проектом. Я за ней присматривал еще с 47-ого, как наблюдатель. И она, вроде, подходила под его привычный вкус: тихая, умная, преданная, без истерик и загадок. Та, кто знает своё место, а потом в апреле этого года я его застукал с Араминтой Мелифлуа Блэк, кажется какой-то там сестрой Вальбурги и Ориона. Том тогда был на взводе, я притащил амулет, что настраивает магию мага на сосредоточение (мелочь, но полезная). А он словно не ожидал, что я его найду там, да так вспыхнул, что уши стали, как марлевые повязки после зелья — красные до неба. Помню его лицо и ни в одной дуэли, ни на одной встрече я такого не видел. И я тогда подумал, а ведь он не всесильный, просто человек, которому мешают или… напоминают о чём-то, что он пытался забыть. И я теперь не понимаю, потому что Том всегда выбирал тех, кто слушает, кто смотрит в рот, ловит каждое слово, подстраивается под него, как под фигуру. Он таких и среди мужчин предпочитал — не спорящих, не рвущихся вперёд. Он сам вершина и идейный центр. А эта Софи? Она ему перечит, молчит, когда он требует ответа, улыбается, когда должна бояться, спрашивает, когда должна подчиняться. И он это терпит. Терпит, чёрт возьми. А значит, что-то в ней есть. Но всё же… что-то в нём изменилось и мне это не нравилось. Они вошли в аптеку, я сразу всё понял, это не просто деловая поездка. Она шла позади него, но не как спутница, а как буря, которую пока держат в клетке. Высокая, худая, в чёрном (мода, что ли, у них теперь такая?) У Тома, правда, те же замашки: чёрный плащ, закрытый ворот, тень на лице. — Валериус, приветствую, — сказал он, даже не остановившись. Я пожал его холодную руку. Девица подошла и улыбнулась, кокетливо, будто мы с ней знакомы с трёх лет. — Мистер Мальсибер, — выдохнула она с таким видом, будто мы вот-вот пойдем танцевать. — София, — буркнул я в ответ. Не хотел называть её мадам Лестрейндж, язык не поворачивался. И фамилию настоящую не помнил, в голове крутились только обрывки слухов и сплетен. Том, как всегда, сел на ящик, будто это его кабинет. Открыл папку, будто пришёл не в Египет, а на заседание министерства. Девка тем временем рассматривала помещение с тем живым интересом, который обычно бывает у туристов, впервые вышедших из отеля. — Я никогда не была на Востоке, — сказала она, как будто это оправдывает её бестактность. — Оно и не удивительно, американцы редко покидают свой континент, — заметил я, оглядываясь на витрины. — А есть тут классные места, ну, кроме пирамид? — спросила она, уже обернувшись ко мне. — Может, бар какой-нибудь, где местные сидят? Я только открыл рот, но Том перебил: — Мы не развлекаться сюда приехали, София. Или ты забыла? Она выдохнула. — Он не в духе. Два портключа, тройная трансгрессия, а меня вырвало в Афинах. Он, почти терпеливо, вливал в меня восстанавливающее. Ну кто ж знал, что такое бывает… Я поморщился. Женщина, которая говорит, что её вырвало — это перебор. Даже для Гизы в августе. — Жуй мяту, должно помочь, — посоветовал я. — У меня изо рта пахнет? — с тревогой спросила она и приложила руку к губам. — Нет, это от тошноты, — пояснил я. — А, понятно. Да уже поздно, добрались же, — отмахнулась она. — Вам ещё до пирамид добираться, — напомнил я. — Мы полетим на метле, — вставил Том. — Следов оставлять не будем. — Через пустыню? — поднял я бровь. — Потому полетим ночью, — ответил он, перелистывая бумаги. — Метла?! — её вопль был слышен, наверное, даже в пирамидах. — Я не полечу на чёртовой швабре, Реддл! Я замер. Это уже была сцена причём из школьных времён, когда гриффиндорки кричали на него в коридоре из-за того, что он снимал с них баллы за внешний вид. В Хогвартсе он бы за такое проклял. А теперь? — Это не обсуждается, — спокойно сказал он, не поднимая головы. — Нет, нет, никакой метлы! — настаивала она, нависая над ним. — Я не полечу, ты не заставишь! — У меня есть дела поважнее, София. Займись своими, — бросил он, наконец подняв глаза. — Мне нужна твоя палочка для моих дел! — взвизгнула она. Я продолжал стоять у стены, вытирая шею платком. Пот стекал по спине ручьём не только от жары, от напряжения тоже. Он не ответил, просто открыл дневник, тот самый, который таскал с собой со школы, и начал писать. — Том, ну пожалуйста, без палочки я не справлюсь с мазью! — не унималась она. — Валериус, котёл ты нашёл? — спросил он меня, будто ничего и не было. — У окна и ингредиенты все есть, кроме… — Яд аспида в моей сумке, — перебил он. Я кивнул и хотел уже подойти, но он поднял взгляд: — Нет, не ты. София, мы договорились. Мазь за тобой, покажи, чему научилась за год. — Да я и пальцем не трону эту чёртову драконью кожуру, Реддл! Мы договаривались, двадцать процентов времени палочка у меня! — выкрикнула она, переходя на жуткий американский акцент. Она стояла перед ним, руки в боки, глаза сверкают. А он? Он смотрел на неё с откровенным раздражением, и тут, без слов, достал палочку. Я напрягся, сейчас что-то будет. — Мимбл Вимбл, — произнёс он, и рот у неё слипся. Я не выдержал и рассмеялся. Сцена была достойна Хогвартса. В последний раз такое я видел, когда Малфой визжал на всю гостиную, что он единолично привёл Слизерин к кубку школы, когда забил последний мяч в игре против Гриффинора на пятом курсе, и Том точно так же закрыл ему рот. А сейчас девчонка выпрямилась, уставилась на него с яростью, лицо пылало от злости. Она рванулась на меня с такой злобой, будто это я, а не Реддл, запечатал ей рот детским заклинанием. Ну да, конечно, Мимбл Вимбл была игрушкой по сравнению с тем, как он на самом деле умеет затыкать. Если бы хотел, она бы не только говорить, дышать бы забыла, и без следов, между прочим. Ей бы радоваться надо, что он выбрал самый щадящий способ, но нет, у неё, как видно, в придачу к акценту и гордость зашкаливает. Она показала на рот, будто ожидая, что именно я сниму с неё заклинание. — Чего? Говорить не можешь? Голос пропал? Или язык проглотила? — сказал я, не сдержавшись и засмеявшись. В ответ она не просто сердито вспыхнула, а с той яростью, какая бывает у женщин, которым кажется, что мир крутится вокруг них. Прошла мимо меня и дерзко толкнула меня плечом, как будто я тут швейцар в заброшенной аптеке. Она ошиблась мальчиком, в ту же секунду я сильно и резко схватил её за локоть, чтобы она поняла что такие номера здесь не проходят, не со мной. — Слушай, девчонка, — процедил я, склонившись ближе, так чтобы слова врезались в неё, как клин. — Ты можешь устраивать спектакли где угодно, но не здесь. Это моё убежище. Не Малфой Менор, не особняк Лестрейнджей и не ваши американские трущобы. Здесь ты не орёшь, не толкаешься и не устраиваешь сцены. Уяснила? Она уставилась на меня, широко распахнув глаза. Выглядела так, будто я страшное пугало, а она ворона. Я отпустил её, пусть варится в собственном соку. И, к моему удовлетворению, Том даже бровью не повёл. Ни одного движения, ни намёка, что он как-то за неё вступится. Значит, всё в рамках и никаких «особых» чувств. Фух... Она потёрла локоть, отошла от меня, но всё ещё не унялась, взгляд метала кинжалы, а руки дрожали. Она повернулась к Реддлу, явно в ожидании поддержки, но тот сидел, как сидел, ни взгляда, ни жеста. Писал в свой вечный дневник, перелистывал документы, будто в аптеке вовсе не произошло ничего интересного. Его метод игнорировать, пока объект сам не выгорит и правда ведь работает, зараза. Она подошла к его сумке, и, не дождавшись милости, сунула туда руку, мол, раз уж сама должна готовить мазь, то и яд достану сама. Но в тот же миг оттуда выпрыгнул флакон и замер в воздухе перед её лицом, на уровне глаз, будто сам решил, что она недостойна копаться в вещах его хозяина. Я обернулся к Тому, тот даже не поднял головы. Писал, как будто ничего не произошло. Вот это — он. Вот это — Реддл. Не допускает к себе, даже к вещам. И пусть она себе надумала, будто у них тут какая-то химия или близость, реальность щелкнула ей по носу. Она, конечно, не поняла. Вместо того чтобы отойти, как любой с мозгами, она схватила его сумку и с силой швырнула на пол, но магия, подлая штука, сделала своё дело, сумка мягко опустилась, без звука, как будто вата внутри. Ни треска, ни хлопка. Она топнула ногой, взрослая женщина, а ведёт себя, как испорченная школьница. Прошлась до подоконника, села, надулась. Я даже фыркнул, сцена была, как в театре абсурда. Я подошёл к Тому. — Она на грани, — тихо сказал я, глядя на него. — Именно, — ответил спокойно он. — Живая, пока что, — ответил я, прислонившись плечом к стене. — Хоть и брыкается, но ты это знал. Она тебя слушается? — Нет, — сказал он, и это прозвучало почти с интересом. — Но это и не требуется. Пока. Я кивнул, а потом добавил: — Она думает, что ты дал ей пространство. Но ты просто держишь поводок в кармане. Том едва заметно усмехнулся уголком рта. — Поводок вшит в швы её выбора, — произнёс он тихо. — И она сама надела его. Я хмыкнул. Да, вот это был он, тот, ради кого я до сих пор таскаюсь по проклятым пустыням, по пыльным храмам, по закоулкам, куда даже духи не заходят. Тем временем София молча смотрела в окно. Лицо было закрыто тенью, но я видел, как она сжала кулаки. И всё же… если она ещё здесь, значит, что-то держит. Я не сводил с неё глаз, стоя рядом с Реддлом, чуть в стороне, где не загораживал свет, но видел всё, что происходило у окна. И всё в её действиях вызывало у меня смесь раздражения и тёмного, животного любопытства. Я всегда считал, что женщины в экспедициях — это как кошки на корабле: с одной стороны, вроде и полезно, но стоит отвернуться, и, клянусь Мерлином, кто-то уже поцарапан. София спустила котёл с подоконника вручную, как магл. Я скосил взгляд на Реддла, он как раз откинул голову назад, разминая шею, а затем, будто ничего и не произошло, снова вернулся к письму в свой дневник. В этом было что-то театральное, его равнодушие было, как всегда, очень показательное, он не помогал, но и не мешал. Словно ждал, что она либо справится, либо облажается и в обоих вариантах это будет частью какого-то его личного, тщательно выверенного плана, касающегося только его и её. София тем временем взяла рецепт, подняла его до уровня глаз, нахмурилась, потом встряхнула лист и вновь начала читать. Я видел, как шевелятся губы, как морщится переносица, как взгляд соскальзывает с ингредиентов на меня, на Тома, снова на рецепт и всё это выражало не сосредоточенность, а почти подростковую обиду. Потом, демонстративно, как делают истеричные актрисы в дешёвых пьесах, она отбросила рецепт в сторону. Лист, который я две недели писал в проклятом подвале винодельной в Каире, пролетел через полкомнаты и упал на пол, будто ненужная брошюра. Я едва не заскрипел зубами. Она начала изучать ингредиенты, всё было на месте, я сам закупал. Сок полыни и эссенция лавра, пыль окаменелого скорпиона, стружка чешуи дракона, масло мирры и ладанника, пепел жука-бомбардира и яд аспида в жидком виде, что принёс Том. Всё измельчённое, всё готовое, я всегда предпочитал работать с материалом, который не надо подготавливать. Это было практично, надёжно, рационально, я вообще-то думал, что буду варить эту мазь сам, но Том решил иначе. Скарабеев я изучал особо, эти твари забирались под кожу и ползали по телу, пока не добирались до мозга. И не абы где, а только здесь, в проклятых пирамидах Гизы, где магия фараонов до сих пор дышит сквозь песок. Но дело было в том, что эти скарабеи считались исчезнувшими еще в пятнадцатом веке. Знала ли она об этом забавном факте? Она рассматривала флаконы как вонючие банки с маринованными лапками тритонов, кривилась, будто ей под нос сунули дохлого нюхлера. Я хмыкнул и в этот момент Том отложил перо, взглянул на меня и негромко сказал: — До заката останься здесь, мне нужно будет отлучиться. Я повернул к нему голову, опираясь локтем о деревянный ящик. — Я могу её остановить, если что? — спросил я. Он поднял глаза медленно, как всегда, когда собирается что-то сообщить без слов, сначала тяжёлый, осознанный и точно отмеренный взгляд, а потом сказал: — Можешь, но не переборщи. Она всё ещё нужна. Это было разрешение и одновременно предупреждение. Его стиль. Делай, как знаешь, но если всё пойдёт к Мерлину под хвост, разгребай сам. Я кивнул. В такие моменты Том редко говорил больше, потому что всё остальное уже было в контексте. И этот контекст я читал, как книгу, давно знакомую. Она продолжала работать, взгляд то и дело метался к нам, больше к Тому, конечно, но и меня не игнорировала. Наверное, думала, что я что-то вроде пса на цепи, личного стража. Я наблюдал, как она льёт сок полыни не считая. Не три капли, как в рецепте, а на глаз, как будто заваривает себе утренний чай. Я прищурился. А пепел жука она просто высыпала в котёл, не прокалив, не перемешав. Я вскочил, подошёл ближе, встал у неё за спиной и сказал: — Ты бы не торопилась. Это не зелье от похмелья, девочка. Ошибёшься и через три часа тебя будут соскабливать со стен, если повезёт. Она посмотрела на меня снизу вверх, скривив бровь с таким презрением, что даже без слов было понятно. Я ухмыльнулся. Том встал, сложил бумаги, закрыл дневник, бросив через плечо: — Я вернусь до заката. Если она не закончит — не мешай. Если начнёт импровизировать — не останавливай больше. Он спокойно подошёл к ней и встал рядом, посмотрев сверху вниз. — София, ты помнишь, что будет, если сделаешь ошибку? Помнишь параграф о скарабеях? Не забывай, ты варишь мазь для себя. И если ошибёшься, именно под твоей кожей они отложат своё потомство. Помни это, — произнёс он и ушёл, тихо закрыв за собой дверь. Она замерла, рот открылся, лицо побледнело, глазах был ужас. Она резко бросилась к полу, к тому самому листку, который швырнула несколько минут назад, подняла его, расправила и начала перечитывать с тем выражением, с каким смертник рассматривает верёвку перед казнью. Я сел обратно на коробку, сцепив пальцы, вздохнул, прикрыл глаза и расслабился. Всё идёт по плану. Плану Реддла. Как всегда.

***

Жара стояла такая, будто солнце решило сварить нас заживо, как лягушек в котле, и я, клянусь, уже выдул два литра воды и продолжал пить, как старый верблюд в пустыне. Пот катился по спине, мантия давно валялась в углу, а рука сама тянулась к фляге с охлаждающим заклинанием. Стены с трудом держали хоть какую-то прохладу, но этого было мало, в помещении всё равно стоял густой дух мускуса, трав и жара, будто мы были не в Египте, а в преисподней. София держалась первый час на удивление бодро. Первую фазу сварила не без огрехов, правда, заметно было, что кое-где с пропорциями ошиблась, но пока мазь не начала плеваться зелёным дымом, можно было считать это терпимым. Всё же восточные зелья вещь капризная, не прощают легкомыслия, но с виду было ничего. Котёл не взрывался, зелье не ссыхалось. Уже неплохо. Она показала пальцем на мою бутылку воды и затем на свой рот без слов, с выражением на лице, которое означало «дай». Я медленно отвернулся к окну, сделав вид, что смотрю на улочки Гизы. Языка девичьих жестов я не понимал и понимать не собирался. Приказы от женщин не входили в мой лексикон, особенно в условиях, где я был старшим. Через пару минут, не получив ожидаемого, она открыла собственную сумку и достала бутылку. Вот как, значит, вода у неё была, просто хотела мою. Характер у неё был как у дракона: вырыть, вырвать, взять чужое. Не потому, что нужда, а потому, что так приятней. Наглая, да ещё и с американским акцентом на языке. И дело не в воде, я мог вызвать хоть озеро, хоть дождь, но её манера брать раздражала до зубного скрежета. На второй час, когда жара стала такой, что зелье в котле начало испаряться быстрее, чем она успевала капать эссенцию лавра, я понял, её фляга пуста. Но она больше не глядела в мою сторону. Обиженная гордость? Или попытка сыграть на выдержке? Я тем временем устроился поудобнее на ящике, взял с собой «Искусство войны» Сунь-Цзы в старинном переводе с оговорами и толкованиями, и читал, попивая воду иногда наблюдая за ней краем глаза. Платье её уже прилипло к телу, силуэт вырисовывался подчёркнуто отчётливо, пот струился по позвоночнику и лопаткам, но она работала. Подбирала пыль из окаменелого скорпиона, проверяла капли эссенции. Вид у неё был скорее театральный, чем алхимический, как будто всё происходящее она разыгрывала не для рецепта, а для зрителя. Мне казалось, что она по-прежнему пытается играть в жизнь, где всё роль. И тут, словно по команде, она развернулась и подошла, вновь палец к губам. Второй раз за день, как будто предо мной ребёнок. Я медленно опустил книгу. — Что? — спросил я, как будто не понял, и прищурился, чтобы было видно, что я издеваюсь. Она сложила руки, как будто молила и ещё раз палец к губам. Вот и всё, игра в покорность, приспособилась. Поняла, что без игры не получит даже глотка, быстро учится. Язык, который Том понимает — это язык выгоды, языка власти. И если она выживает рядом с ним, значит, умеет этим языком говорить. А вот меня таким не взять. Я — не Том. Меня нельзя обмануть мимикой или манерой подать запястье под правильным углом. — Рот? — уточнил я. Она покачала головой и снова указала на рот, и снова сложила руки. — Не понимаю, — отрезал я и медленно, театрально вернулся к книге, прикрывшись ею, как щитом, но внутри ухмыльнулся. Пусть знает, что я не тот, кого можно купить взглядом. Про себя я уже прикидывал, что эта сцена может отлично пригодиться в будущем. Если вдруг что всегда можно будет сказать, что она сама подходила, сама умоляла. Никто не сможет доказать обратное, тем более, после её фокусов в лавке Розье. Тот до сих пор плевался, а Малфой, по слухам, чуть не устроил драку с Лестрейнджем прямо на собственной свадьбе. И везде в этих историях она. И вот кульминация. Она подошла ближе, горячая от солнца и котла, и вдруг положила ладонь мне на колено. Не на плечо, не на локоть, на колено. Как будто хотела зацепить, будто проверяла границу. Я медленно опустил книгу, не спеша. — Ты рехнулась, что ли? — спросил я спокойно, но голос мой был уже не насмешливым, а таким, которым говорят с теми, кто переходит черту. Я, в отличие от Тома, могу быть не только наблюдателем. Я убрал её руку, не резко, но с силой и посмотрел ей в глаза. И в этих глазах было всё: жажда, злость, отчаяние, выживание. Она была как зверёк в ловушке. Умная, изворотливая, но загнанная. А я сторож у двери, которой ей не открыть без моего разрешения. Она резко подошла, будто сейчас будет драться и встала впритык. Её лоб оказался на уровне моего, она была довольно высокой для женщины. Я даже не двинулся. — Не жди от меня Фините, ты будешь болтать, — сказал я, глядя в котёл. — Я таких, как ты, знаю, пока ты варишь, твои жуки тебя же и сожрут. Видишь цвет? Это не розовый, это фиолетовый. Всё. Пиши завещание. Она снова сделала шаг вновь сложила руки в мольбе. Неужели не понимает? Или именно понимает, и именно этим пользуется? Я уже собрался отрезать её резче, но она вдруг, не спросив, не дав времени она быстро и мягко обняла меня. Тело её прижалось ко мне, словно это было не средство, а конец. Дыхание тяжёлое, моё лицо оказалось где-то на уровне её груди, руки дрожащие, но цепкие. И всё это было так неожиданно, так нелепо, что я в первый момент даже не отшатнулся. Но потом оттащил её обеими руками. И тогда увидел слёзы. Не драка, не истерика, а именно слёзы. Я отпрянул назад на коробке. Мне всегда было неловко рядом с этим. Женские слёзы — это как поломка магического устройства, которое ты никогда не чинил, ты не знаешь, за что хвататься, чтобы не стало хуже. У меня никогда не было ни сестёр, ни особой привычки кого-то успокаивать. Я не умел и не хотел. — Блядь, вот только этого не хватало, — пробормотал я сквозь зубы. Она стояла передо мной, всё ещё в шаге, сжав кулаки, дыхание сбившееся, лицо залито слезами. Это было не притворство, по крайней мере, не на сто процентов. Я посмотрел через её плечо, котёл кипел, клубился пар. — Отстань, — выдохнул я, но сам слышал, как устало это прозвучало. — Я не люблю театр, — добавил я и именно в этот момент она опустилась на колени. Я охуел, без шуток. Это было как дешёвая сцена в школьной драме, когда гриффиндорка напяливает платье и валится на пол в попытке вернуть парня перед балом. Только это не сцена, это жар, зелье, Египет, и Софи, чёрт бы её побрал, в пыльном платье, с распущенными волосами, с лицом как после урагана. Я молча посмотрел на неё. — Фините, — сказал я, чтобы отрезать эту театральщину. Она громко вздохнула почти с наслаждением, обмякла и села прямо на пыльный каменный пол. А потом, я клянусь Мерлину, в ту же секунду, когда магия снялась, когда я ожидал, что она рухнет или заплачет, она просто посмотрела на меня и… широко, почти весело улыбнулась. Я смотрел на неё, как на чёртову химическую смесь, в которой щёлочь притворяется кислотой, а в итоге оказывается ядом. Слёзы? Усталость? Умоляющие жесты? Нет. Всё это игра. И я, идиот, только что в ней сыграл по её правилам. — Чёрт возьми, — выдохнул я. — Ты дьявольски хороша. Она подняла взгляд и склонила голову чуть вбок и в нём не было страха. — Я вообще не понимаю, на Тома ведь такое не работает, — проговорил я, не скрывая скепсиса, глядя, как она, всё ещё сидя на полу, вытирает тыльной стороной руки щеки, театрально всхлипывая. Она вскинула голову, как будто ждала сигнала. — Воды для начала мне налей, — произнесла она тоном, будто я у неё на службе, не моргнув глазом. Я поднял бровь. — Я не терплю хамства и, между прочим, я всё ещё могу наложить Мимбл Вимбл, — напомнил я, чувствуя, как в груди начинает разгораться раздражение. Она выдохнула. Не «ах» и не «ой», а тяжёлый, почти усталый выдох, как будто и сама поняла, что заигралась, но отступать не хотела. — Тогда ты никогда не узнаешь, что между мной и Томом происходит… Наверное, тебе это неинтересно, — пробормотала она уже в стену, голосом, скользящим по грани равнодушия и дьявольской провокации. Сука. Знала, на что давить, знала, как подать наживку. Я стукнул пальцами по столу, потом щёлкнул ими в воздухе. Простой, бытовой жест и рядом со мной появился второй стакан. Я налил туда воды из графина. Вручную, чтобы показать, что я всё ещё контролирую ситуацию. — Я дам тебе воду, но ты не будешь болтать без умолку. И если начнёшь юлить снова закрою рот и на этот раз надолго, — сказал я, глядя ей в лицо. Она, как кошка, потянулась за стаканом, приняла из моих рук, и в момент, когда наши пальцы коснулись друг друга, я увидел, что глаза её на миг сверкнули. То ли благодарность, то ли триумф, то ли просто игра света. Потом она одним глотком опустошила весь стакан, будто жажда мучила её с рассвета. Протянула мне стакан обратно, не говоря ни слова, вся из себя такая томная и иссушенная. — Нет, сначала ты говоришь, — сказал я, откладывая графин в сторону. — Горло промочила, теперь, что там у вас с Томом? Она хмыкнула, как будто я спросил, не держит ли она змею в холодильнике. — Да нет ничего. С чего ты взял? — спросила она, закатывая глаза так профессионально, что я почти увидел диплом школы актёрского мастерства. Я скрипнул зубами, налил второй стакан и она пила его с тем же аппетитом, но уже чуть медленнее. — У вас в школе, случайно, нет факультета актрис погорелых театров? — начал я, глядя, как она наклоняет голову. Она с достоинством вытянула спину, поправила волосы так, будто на ней была корона, а не платье, пропитанное потом. — Школа называется Ильверморни, между прочим, а факультет Рогатой Змеи, — процедила она с таким апломбом, будто вручала мне осколок философского камня. — Знал бы, если бы читал что-нибудь посвежее, чем китайскую белиберду про войну. Я чуть не поперхнулся. — Это не белиберда, это— — Мы спим с ним, — перебила она меня и, словно вкладывая иглу в мозг, произнесла почти мурлыча: — Он с ума сходит, дышать и спать без меня не может. Просит, чтобы я его связывала в постели и шлёпала… Я замер. У меня буквально выпал графин из рук и с глухим, гулким стуком ударился об каменный пол. Вода расплескалась в стороны, и, чёрт подери, волна попала мне на штанину, но мне было плевать. Я смотрел на неё, а она сидела и смотрела на меня снизу вверх, с такой нахальной невинностью, что мне стало физически жарко не от влечения, а от ярости. Или шока. Или обоих сразу. — Повтори, — выдавил я. — Что, слово «шлёпала»? Оглох что ли? — переспросила она с самым наглым лицом, каким только может быть лицо у женщины, знающей, что добилась своего. — Ты… — начал я, но остановился. Потому что не знал, что сказать, потому что все фразы в моей голове были слишком громкими, слишком грубыми, слишком… неуместными, если хочешь сохранить лицо. Она выждала секунду потом спокойно, не спеша, допила остатки воды и поставила стакан на пол, не глядя. Облокотилась на стену за спиной, вытянув ноги вперёд, как будто находилась в своём личном будуаре, а не в душной алхимической комнате на окраине Гизы. Я нахмурился. Слова она подбирала специально, я это понял. Каждое было как зубец ножа. Вот за это её и ненавидят, подумал я, за это и держат. — Ты врунья, — бросил я, облокотившись на стол. — И слишком хорошо знаешь, на что давить. Я тебя насквозь вижу, девочка. Ты же сама не веришь в то, что сейчас несёшь. Том? С тобой? Просит? В постели? Шлёпать? Она усмехнулась и щёлкнула пальцами, будто подзывая официанта. — Не хочешь верить — не верь. Хочешь — спроси у него сам. Только, боюсь, ты не в тех отношениях, чтобы задавать такие вопросы. — И, склонив голову набок, добавила мягко: — Он ведь тебе даже не рассказывает, где я ночую, правда? Меня будто опрокинуло в жар. Не от ревности, не дай Мерлин, от унижения, от того, что она играла в игру, которую я даже не понял, что начал. И пока я думал, она уже расставила фигуры. У меня защипало в висках, я даже не знал, что сказать. Она вбила эту мысль, как гвоздь, и оставила там — пускай гниёт, как всё, чего касается её язык. — Ты умеешь врать, — медленно выдохнул я. — Он никогда бы не… — А ты откуда знаешь? — перебила она. — У тебя с ним особые отношения? Я думал, что знал Тома. Не просто знал, я был уверен в его вкусах, его привычках, его слабостях, если такие вообще были. Я считал, что понимал его как никто, не потому что он со мной делился (Том не делился ни с кем), а потому что я умел читать по действиям. Но это? Я выдохнул, внутри всё зачесалось от раздражения. Том? Отдающий власть? В постели? Тот самый Том, который всегда, всегда держал ситуацию за горло? Я открыл рот, чтобы, возможно, выругаться, спросить, переспросить и тут же закрыл. Даже воздух стал гуще, как будто пытался придавить меня сверху, не давая сказать то, что я сам боялся услышать. Ладно… чёрт с ним. Я резко развернулся, достал сигарету и, прикрыв ладонью, поджёг её. Сигарета, как и всё дурное в моей жизни, досталась мне от Лестрейнджа. Тогда, в тот безумный год, когда мы с Мордекаем по уши сидели в долгах, играли ночами напролёт и ели виски с кубиками льда. Том тогда ещё не дал мне работу, и я бродил в поисках смысла, который не находился. Курить начал, потому что хоть дым можно было контролировать. — Ну ты чего, влюблён в него, что ли? — её голос пронёсся по комнате, как комариный полёт в тишине. Я развернулся и медленно встал, на всю свою высоту. — Ты в курсе, что я могу тебя прямо сейчас в порошок стереть? И добавить в котёл, где твоя мазь уже горит, а не кипит, — процедил я сквозь зубы. Меня трясло, не от злости даже, а от того, как ловко она, как чужой дирижёр, заставляла меня играть в её оркестре. Но в ней вместо страха была только усмешка. Сквозь зной, сквозь липкий воздух и запах перегретого камня, она встала и с вызовом бросила: — Но тебе ведь не велели, сказали тебе, чтобы ты был осторожен. Не нарушай приказ! — выплюнула она последнее, как команду псу. У меня в голове на секунду всё затихло. Приказ. Тон. Слова. И я рванул вперёд, не думая, не планируя, чистым импульсом, как если бы моя рука сама потянулась смести её с лица земли. Рывок был сильным, таким, что воздух передо нами дрогнул. И в этом рывке было не только раздражение, была потребность остановить её, заткнуть и уничтожить это ощущение, будто она знает больше, чем должна. И ей позволено то, что запрещено всем. Я схватил её за плечи и встряхнул. — Может, ты и спишь с ним, но ты не больше, чем остальные шлюхи, которых он терпит ради забавы! Не смей повышать на меня голос. И не смей говорить со мной в этом тоне! — зашипел я ей в лицо, чувствуя, как кровь гудит в висках. Она не испугалась и не дрогнула, наоборот, прищурилась, и уголки губ изогнулись. — Так-так-так… ушам своим не верю. Значит, Реддл не девственник? — сладко, с ядом, проговорила она, будто вбивая клин. Я остолбенел и резко отпустил её и отшатнулся. — А кого он предпочитает? — продолжила она, не упуская ни секунды. — Брюнеток? Блондинок? Или, может, рыжих? Я выдохнул, сквозь зубы. Я проговорился. Проклятая женщина вытащила из меня больше, чем нужно. Никто из круга не знал. Никто не должен был знать, что Том делает вне официальной маски. То, что он позволяет себе… иногда. Редко. Но это было наше. И я дал ей информацию. Она чувствовала, что нащупала слабое место, и давила. — Ну чего молчишь? — сказала она, глядя в упор. — Сказал «а» — говори и «б»! Я резко поднял палочку, чтобы сотворить любое заклинание. Хоть Импедимента, хоть Силенцио, хоть что-то грязное, древнее, лишь бы заткнуть этот рот. Но она поняла и резко закричала. — Во мне его магия! — выпалила она быстро, отчаянно. — Я с его магией! Мир дрогнул и я застыл. — Что? — Когда я появилась здесь, он… передал мне часть своей магии. Вот почему он не отпускает, вот почему таскается за мной, как привязанный. Боится потерять этот кусок магии! Я клянусь! — проговорила она, уже почти умоляюще, но в голосе была правда. Звучало убедительно, слишком убедительно. — Ты врёшь, — сказал я, но уже неуверенно. — Думаешь? А как тогда ты объяснишь, что он носится, как ужаленный? Что со мной он отправился в странствия? Что делает меня своей спутницей? Кого ещё он так оберегал? Кого ещё выбирал? Я опустил палочку в дрожащей руке. Сердце стучало где-то в горле. — Расскажи поподробнее, — прошептал я. Она посмотрела на меня и медленно, как кошка, затаившаяся перед прыжком, улыбнулась. — Садись, дорогой. Это долгая история.