Уроборос

Дом Реддлов, Литтл-Хэнглтон, Северная Англия

10 августа 1950 г.

Было слишком тихо, даже для этого дома. Половину ночи я провёл в дороге, возвращаясь в Литтл-Хэнглтон, вторую за столом, над записями, с пером в пальцах, но без сна в голове. Ночь — хуже любой пытки, уснуть я так и не смог. Слишком многое было не на своих местах: книги, мысли, она. Я просматривал переводы, схемы, заметки Валериуса, а также наброски траектории трёх последовательных портключей. Тройная трансгрессия — сложная задача даже для опытного мага. Первый портключ перебросит нас в Дувр, далее второй через Ла-Манш перенесет в Афины, третий — уже к окраинам Гизы. Вопрос не в магии, моя выдержит и большее. Вопрос в ней, для неё, чья магия до недавнего времени была зыбким отголоском чего-то утраченного, что само по себе было испытанием с высоким риском провала. Меня не интересовала температура воздуха, перегрузка пространства, давление в точке входа или выброс энергии, но её реакция была переменной величиной. За последние недели она продвинулась вперёд быстро, даже слишком. Моя палочка уже не сопротивлялась в её руке — раздражение сменилось послушанием. Почти все элементарные заклинания давались ей с первого раза, особенно когда она могла заставить себя сосредоточиться, а с этим у неё, как всегда, проблемы. Она рассыпается между словами, между мыслями. Щиты давались с трудом, но они проявлялись. Слабые, рыхлые, но уже не хаотичные. Она научилась концентрироваться, если это было жизненно необходимо. Проблема лишь в том, что она редко считает что-либо жизненно необходимым. Я вздохнул и отвёл взгляд в окно. Луна была блеклой, как будто и сама готовилась к пыльному маршу по египетской пустыне. Впереди ждал месяц в Египте. Я начал с главного: с подземных уровней пирамиды Хеопса, те, что маглы не смогли исследовать из-за подвижных песков и нестабильных конструкций. Их пугала идея, что сами стены дышат, что проходы могут исчезнуть. Меня не пугало ничего, у меня была магия, цель, и точный расчёт. Записи на стенах в нижних покоях могли дать мне понимание, как древние маги Египта работали с телом после смерти. Меня интересовало не бессмертие — это была отдельная ветвь. Мне нужно было понять, как тело, способно сохранять физическую форму и силу на протяжении лет. Консервация инфернала в жидкой среде. Мумии, трупы, протоколы их обработки — всё это должно было быть там, в пыли, между заклинаниями и символами. Я провёл рукой по волосам, они стали длиннее обычного. Странно, как одно упущение запускает цепную реакцию, я не подстригался уже больше месяца, из-за этой странной девицы, что нарушила не только мои расчёты, но и мою рутину. Я всегда был дисциплинирован, всегда, но теперь я ловил себя на том, что перестал ставить галочки в утреннем списке, и даже… да, даже позволял ей говорить то, что не потерпел бы от других. Неделю назад она заявила, что я обязан ответить на её вопросы. Не задать, а ответить. Я не собирался раскрывать все карты. Сейчас было достаточного то того, что она знала куда едет. Я не рассказывал даже зачем, лишь приказал пользоваться всеми навыками, что она приобрела за этот год. Валериус будет ждать нас через пять часов. Южная сторона рынка, старый аптекарский дом была нашей точкой встречи. Плащи я уже подготовил, ткань, охлаждающая воздух и заклинания, отталкивающие жар. Гиза в августе — это не просто жара, это наказание. Я не любил солнце, оно раздражало. Я предпочитал сумрак, стены, контроль. До пирамид доберёмся на мётлах ночью. Я исключил трансгрессию, магический след мог бы привлечь внимание. Мы действуем инкогнито, под фальшивыми именами, без родословных. Миссис Лестрейндж, официально, больна, она на лечении, это устроено Ноттом. Так и останется, пока не настанет момент разорвать фиктивный союз между Мордекаем и Софией, а он настанет, когда решу я. Потом она останется без фамилии, дома и денег. И тогда она начнёт работать на меня без остатка, иллюзий. Я создам вакуум, который она сама пожелает заполнить моей волей. Я поднялся, ноги ступили на холодный деревянный пол. Она начала привыкать к этому дому и это было странно, но логично. Она связана с этим местом, как магия, как пыль, и я тот, кто мог бы быть ею, если бы не выстроил внутри себя структуру, если бы не превратил хаос в расчёт. Я зашёл в ванную, зажёг огонь над зеркалом и посмотрел на своё отражение. Волосы опустились ниже обычного — неаккуратно, несимметрично, не критично, но раздражающе. Я не терпел беспорядка, особенно в себе. Бросил взгляд на руки, правая ладонь, шрам у основания указательного пальца рядом с кольцом, след от её зубов. Он был грубым, зажившим с искажением, будто кожа отвергала память. Я провёл по нему пальцами, странно, как в одном человеке могли сочетаться хаос и редкий инстинкт выживания. Солнце уже поднималось над старым садом, но тени дома оставались неподвижными. Мы не говорили со вчерашнего утра. Всё началось неудачно, а продолжалось вполне неплохо для меня, не было ни скандала, ни разговора, ни стука дверей, только тишина. Она сказала, что ей нужна бритва или заклинание, убирающее волосы. Я стоял в холле, с документами в руках, готовый уйти и ушёл, как делал уже не раз. Я не вступал в бессмысленные разговоры. Особенно в те, что заводились с очевидным намерением манипулировать. Я видел, когда она хотела вывести меня на эмоции, это был один из таких моментов. Салазар свидетель, я слышал многое, я видел больше. Участвовал в обрядах, где человеческое тело переставало быть человеческим, где душа делилась, где кровь вытекала в знак покорности. Но это… Это было интимностью иного рода, бытовой, приземлённой, оскорбительно обыденной. Я не привык к такому, мне не нужны были подробности её физического состояния. Да, я заподозрил обман, подмену намерений. Мало ли для чего ей нужна была моя палочка. Слишком уж странным казалось требование, возможно, она пыталась выведать мои реакции или проверить, отдам ли я палочку, которой можно было бы разрушить этот дом. Я не поверил, что она смирилась, она никогда не смириться, слишком упряма, даже когда выхода нет, она его ищет, даже в тупике роет. Сейчас она в комнате на втором этаже. Я слышу редкие, бесшумные шаги. Возможно, читает или злится или пытается найти что-то в комнате, в которой нет ничего. Неважно. Она не взывает, не требует, не умоляет. В этом тоже был прогресс. Гиза покажет ей, с кем она имеет дело. Там не будет английской речи, не будет тени англосаксонского мира, в котором она жила. Там будет жара, песок, запылённые базары, арабская вязь на дверях и запахи, от которых кружится голова. Там будет отсутствие привычного. Там она будет лишена всего, что делает её сильной: языка, привычек и культуры. Даже собственного тела у неё не будет — под плащом в жаре, с искажёнными чувствами, беспомощность обнажит структуру. И в этой беспомощности я хочу, чтобы она научилась собираться не на эмоциях, на дисциплине. Не на сопротивлении, на намерении. Я хочу, чтобы она поняла: её истерики, её порывистость, её срывы — это роскошь. А роскошь — это то, что отнимается первым. Она будет чувствовать злость, я это знаю. Будет пыхтеть в жаре, сбрасывать капюшон, скандалить, проклинать нас по очереди. Но если после всего этого она удержит щит, когда его надо удержать и не потеряет палочку в момент паники, я увижу, что это не просто девица, выброшенная из времени. Я увижу материал. Пластичный, но поддающийся.

***

Я налил себе воды из графина, стоящего на тумбе и отпил. Вода была холодной, с привкусом серебра — я зачаровал графин на вечное очищение. Такие мелочи держат систему в порядке. Я подстригся за оставшуюся ночь, подготовил все записи, артефакты и зелья. Сумка для Софи тоже уже была собрана, вещей было по минимуму. Утро уже наступило, и я уже чувствовал себя на старте. Всё должно было быть готово. Я выжег последние строки на пергаменте список нужного. Карта, портключ, плащи, усилители защиты, нейтрализатор запаха, зелья стабилизации и восстановления, моя палочка. Осталось самое сложное — взаимодействие. У неё уже были привычки 1940-х, привычки аристократии, которые я поощрял, но сквозь них всё ещё пробивается её натура — уличная, голая, свободная. Этот хаос был опасен, и если она сумеет выжечь своё прошлое так же, как я выжег своё, она станет тем, чем может стать. Тем, чем я хочу, чтобы она стала. Она спускалась по лестнице в легком телесном платье, которое, как и все остальное, я выбрал для неё заранее. Платье было из дышащей ткани, немного прозрачной на свету, но достаточно закрытой, чтобы не вызвать лишних подозрений. На ней были плотные кожаные ботинки на шнуровке, мягкие, но крепкие, подходящие для долгих переходов и уличной пыли. Моя работа, как и все остальное, что она надевала или брала с собой. Я дал ей всё необходимое, без излишеств, без капризов. — Чулки я надеть не смогу, — сказала она, сбегая по ступеням с шумом. — А волосы на ногах — это просто ужас. Ты вообще в курсе, как арабы обожают нас, светленьких девчонок? Она пропела это, как будто мы собирались на бал, а не в одну из самых жестких точек моего маршрута. Я не ответил, взглянул на часы — 10:51. Осталось меньше десяти минут до активации последнего портключа. Мы должны были пройти три трансгрессии: Дувр, Афины, Гиза. Я протянул ей небольшую на вид сумку, но с зачарованным пространством внутри. Её рука на мгновение коснулась моей. Она тут же выдернула свою, в этом не было страха, только привычка к личной дистанции. Впрочем, она знала, что внутри все предметы согласованы, разложены в логике, понятной только нам двоим. Я видел, как её пальцы автоматически скользнули по боковому шву для проверки целостности заклятия расширения. — Что вообще за принцип такой? — начала она снова, вытаскивая плащ из моих рук, даже не дождавшись, пока я его предложу. — Мне некомфортно щеголять с голыми волосатыми ногами. Одно дело здесь, в Англии, я всегда была в чулках, но там-то, там-то я в них не буду! Она остановилась передо мной, уставившись прямо в глаза зелёные, вспыхивающие, как уличный свет в дождь. — Реддл! — резко сказала она, будто я уже был в чём-то виноват. Я молчал, в голове уже шёл чёткий счёт времени: минуту для проверки нашего защитного слоя, минуту для распределения веса портключа, ещё минуту для уточнения магической активности по координатам. В это время у неё шёл монолог. — А это платье! И этот плащ! Я же говорила — это просто ужас! Разве можно так? Платье легкое, а плащ сюда не идёт. Даже если он и легкий, даже если он чёрный. Мерлинова борода, чёрный в пустыне! Мы будем выглядеть как два идиота. Надо было брать что-то песочное, нейтральное. Что-то, что не греется на солнце! Она размахивала плащом в воздухе, как флагом капитуляции, но глаза метали искры. — Закончила? — спросил я, позволив себе вдохнуть чуть глубже. Её лицо на мгновение осунулось. Губы дрогнули, глаза метнулись в сторону и потом она тихо, почти по-другому, сказала: — Я волнуюсь. Я протянул ей маленький флакон, который она сразу сунула во внутренний карман. — Восстанавливающее положи ближе к шву. Не перепутай с бадьяном, София, — сказал я. Я уже знал, как её сносит волной паники, когда события выходят за грани предсказуемости. Помнил истерику после инцидента с оборотнем. Помнил руки, трясущиеся над рёбрами, чтобы были навсегда изуродованы. Голос, который срывался в крик. — Я не перепутаю, — отозвалась она и застегнула карман, сдвинув плащ. — Но если что-то случится, то ты будешь уже знать заранее, поэтому я скажу сейчас: а я тебе говорила! Я закончил с уточнением координат, всё было готово. Я достал монету-портключ, вложенное в неё заклятие активировалось от прикосновения двух магов, как мера безопасности. Я подкинул её в воздух. — Руку, — скомандовал я. Она закусила губу, глядя на монету, вращающуюся в воздухе. Потом взглянула на меня, в глазах было что-то большее, чем страх, как будто она понимала, что с этого момента пути назад не будет. Что она не просто отправляется в Египет, она прибудет в другую версию себя, в ту, которая научится подчиняться, ту, что станет другой. — С богом, — прошептала она, и её пальцы сомкнулись на моей ладони. Я поймал монету и нас вырвало из холла Дома Реддлов, расплющив в световой воронке первого портала. Шум ушёл в небытие, оставив только пульс и холодную уверенность, что я выбрал правильный момент.

***

Мы стояли на вершине белоснежной скалы Дувра, и перед нами, насколько хватало взгляда, тянулся серый, неспокойный Ла-Манш, вечно в движении, покрытый мутными волнами пены, как свиток с заклинаниями, написанными на ходу. Ветер был пронзительный, пахло солью, водорослями и чем-то далеким, бескрайним. Я чувствовал, как магия местности работает против нас, будто сама Британия не желала отпускать. — Вот это… Мерлинова борода, — прохрипела она за моей спиной, и я обернулся. Она стояла согнувшись, руки упирались в колени, волосы растрепались, глаза были зажмурены. Не сразу понял, когда она вырвала руку из моей, видимо, в момент переноса. Я нахмурился. Вид у неё был такой, будто она только что сбегала по лестнице в девятьсот ступеней, таща на себе чемодан с кирпичами. Я сделал шаг к ней и поднял палочку. Простое диагностическое заклинание, направленное на тело. Магическое давление было повышено, но в пределах допустимого, перенос прошёл корректно. Сердцебиение учащено, но без угрозы. Я знал, что она преувеличивает, всегда преувеличивает. Для порядка проверил и своё состояние. Всё стабильно. Я давно путешествую через цепочку портключей, и тело, и ядро приучены к таким нагрузкам. Она же… всё ещё не адаптирована, хотя по времени должна была бы. Она ведь не совсем новичок. Год в моей системе приучил её к трансгресси через камин и с помощью другого мага. Она даже сама уже умела перемещаться, на небольшие расстояния, но всё же. — Я бы сейчас не отказалась от сигаретки, — сказала она сдавленным голосом, всё ещё не поднимая головы. — Две минуты и следующий шаг, — отозвался я ровно, вытаскивая из внутреннего кармана вторую монету. Первую я уже выбросил в море, она начала остывать и могла вызвать ненужные магические следы. — Давай посидим чуть, Том? Хотя бы на траве? Мне правда плохо, — произнесла она, поднимаясь с усилием и прижимая руку к животу. Я закатил глаза, всё как по нотам. Я знал, что так и будет, как только нужно проявить выносливость, силу и хотя бы видимость дисциплины — сразу жалобы, слабость, пауза. Эта привычка цепляться за комфорт, даже если всё вокруг кричит, что время — ключ. — София, руку или останешься здесь. Ты помнишь правила, — сказал я и протянул ладонь. Её пальцы сомкнулись на моей ладони крепко, напряжённо. Я не стал ничего говорить, просто подбросил монету, активировав следующую ступень маршрута. Вспышка, гул в ушах, сжатие, как будто кто-то схватил позвоночник и потянул вверх. Мир изогнулся, время сложилось в себя, пространство перемешалось — и уже через мгновение мы стояли на каменной террасе, освещённой ранним почти полуденным солнцем.

***

И в тот же момент, когда мы оказались на афинской земле, она вырвала руку из моей ладони и рухнула на колени, опираясь руками о тёплые камни, и её вырвало. Жестко, с отчаянием, не в сторону, а прямо вперёд, как фонтан. Звук отразился от стены древнего дома, где когда-то, возможно, стояли алтарь или лавка какого-нибудь мастера. Её плечи дрожали, пальцы судорожно сжимали воздух. Я стоял в двух шагах от неё, не шелохнувшись. Я поднял лицо к небу, оно было чистое, почти белое от жара. Воздух пах пылью, солнцем, горелой известью. Я знал это чувство — перегрев, пересыхающее горло, головокружение от смены координат, но я был готов. Я адаптирован, а она нет. Прошло несколько секунд и я опустил взгляд. Она сидела на корточках, прижимая ладонь ко лбу, волосы упали вперёд, скрывая лицо. Слабость была очевидна, но не было слёз, только глухая злость, направленная, скорее всего, на себя и на меня. Я видел, как напряжена её спина, как она борется, чтобы не упасть лицом в камни. Я вытащил палочку, одним движением очистил её платье и ботинки. Грязь, пот, рвота — всё убралось с точностью хирурга. Переводить её натощак было намеренно, если рвота — то хотя бы без пищи, но, похоже, сейчас мы приближались к грани. — Меня будто на куски рвёт, — проговорила она сквозь зубы, не поднимая глаз. Я нахмурился, вновь направив палочку. Диагностика показала стабильное ядро, повышенное магическое давление, ничего сверхкритичного. И всё же… я почувствовал нечто странное. Контур. Его почти не было. За последние недели он стал исчезающе тонким, почти нулевым. — Это из-за контура, — сказал я ровно. — Он стирается. Вероятно, после третьей попытки трансгрессии исчезнет окончательно. Она резко подняла голову, лицо побледнело, глаза были раскалённые, злые. — Значит, мой контур, что спасает меня от твоей магии, исчезнет?! — выкрикнула она, и голос её отдался эхом между стенами древних домов. — Ты вообще слышишь, что ты говоришь? — Почему ты злишься? — спросил я спокойно, без тени раздражения, протягивая палочкой к её сумке. С тихим Акцио зелье должно было вылететь прямо мне в ладонь, но не долетело. Она резко и подло ударила по моей руке так, что я едва не выронил палочку. Флакон с зельем сорвался, пролетел мимо и с глухим стуком ушёл куда-то в глубину её сумки. Прекрасно. Теперь оно там, под книгами, под бинтами, под проклятым флаконом с лосьоном, который она таскает с собой. — Меня, блять, разрывает! — закричала она, уже стоя, и каждый слог летел в мою сторону, как удар. — Может, дело вообще не в твоих грёбаных портключах! Может, это твоё чёртово ядро начинает поглощать моё тело, ты об этом думал?! Тебя не смущает, что я умираю здесь, пока ты стоишь, блять, с этим лицом, как будто я просто раздражающая пыль на твоём плаще?! Я не ответил сразу, где-то на соседней улице залаяла собака. Я молча поднёс палочку к себе, вновь проверяя границы собственного ядра. Оно было стабильным, превосходно стабильным, как и её ядро. Если её контур исчезает, то это потому, что она, наконец, становится моей. Не в романтическом и не в телесном смысле. В магическом. Это слияние и система. У неё нет выбора. Я смотрел на неё, не шелохнувшись. Она кричала, не в первый раз, и, без сомнения, не в последний. Звук её голоса гулко отразился от стен древнего квартала, но никто не вышел. В Афинах всегда была тишина в такие часы: одиннадцатичасовой зной забирал у людей всё, даже интерес к чужим крикам. — Не ори, — сказал я наконец, тихо, но достаточно резко, чтобы она услышала. — Здесь могут быть посторонние. И нет, не смущает, потому что это было неизбежно. Ты знала, что я тебя изменяю. Ты знала, что последствия могут быть непредсказуемы. Я сделал шаг ближе, она стояла с побелевшими пальцами, вцепившись в ремень сумки, грудь тяжело поднималась и опускалась, пот стекал по шее, по вискам, по линии ключиц. Платье прилипло к телу, несмотря на заклинание от жары. видимо, в этом состоянии даже простая охлаждающая магия не работала. — У тебя было время привыкнуть, — продолжил я холодно. — Мы знали, что контур нестабилен. Это результат твоего сопротивления, твоей внутренней борьбы, твоей попытки удержать контроль. Она подошла ближе и, казалось, хотела ударить меня, но остановилась. Лицо её было искажено гневом и отчаянием, которое, впрочем, не имело выхода. Не было адреса, ни один крик не изменит устройство магии, ни одна истерика не выстроит заново утраченный контур. — Не вздумай обвинять меня в том, что я отказываюсь быть… — её голос задрожал, — частью твоего... твоей конструкции! Я не вещь, не проект, не тварь, которую можно разбирать, собирать и выбрасывать. — Именно поэтому ты и страдаешь, — сказал я. — Потому что ты всё ещё думаешь, будто можешь быть кем-то вне этой структуры. А вне её ты лишь хаос, срыв, магическая ошибка, которую мир отверг. Я не делаю тебя своей, я просто даю тебе шанс быть. Она зажмурилась, будто от пощёчины и, возможно, мои слова действительно были ею восприняты как удар. Я не стремился к жестокости, но правда редко бывает мягкой. — Возьми зелье, — добавил я после паузы, указав палочкой в сторону сумки. — Ты истощена, а впереди ещё один переход. Или ты хочешь остаться в Афинах, под чужим именем, без документов, без понимания, как здесь работает магия? Она медленно наклонилась к сумке, вытаскивая зелье. Пальцы дрожали, взгляд потемнел. — Я выпью его, — сказала она, — но не для тебя и не потому что ты дал, а потому что хочу дожить до того дня, когда ты впервые потеряешь контроль. Когда твоя уверенность обернётся страхом. Я хочу это увидеть. Я кивнул, бесстрастно, это желание было честным, возможно, даже ценным. Я не испугался, я зафиксировал. — Тогда крепче держись, — тихо ответил я. — Потому что тот день будет самым опасным в твоей жизни, ведь ты будешь ближе к центру, чем кто-либо. Я навёл на неё палочку вновь, чтобы проверить её состояние, пока она выпила зелье залпом и зажмурилась. Откинула голову и я увидел, как её контур, блеклый, исписанный разрывами снова чуть-чуть заискрился, будто на секунду напомнил о себе, но не окреп и не стал толще. Я протянул ей руку и она схватила её слишком крепко сжимая мои пальцы. Восстанавливающее зелье дало ей фору, это и было нужно. — Реддл, клянусь, если я сейчас умру, я... — начала шипеть она, но я уже схватил её за руку, подбросил третью монету в воздух и схватил её в моменте. Нас выбросило из Афин.

***

Нас перенесло в самый центр адской печки, в самое пекло, где камень плавится под ногами, а воздух не двигается вовсе. Мы рухнули на пыльную, жаркую землю Гизы с глухим хлопком, и в ту же секунду я почувствовал, как рубашка прилипла к спине, а дыхание стало вязким. Мгновение, и всё стихло, шум портключа остался позади, как эхо. Тишина была глухой, плотной, будто нас поглотил песок. София стояла, слегка покачиваясь, лицо бледное, губы обветрены, глаза щурятся, едва справляясь с ослепительным светом пустыни. Плащ я бросил на неё ещё до трансгрессии — сейчас он болтался на плечах, как ненужный флаг. Волосы прилипли к вискам, платье, несмотря на защитные чары, намокло от пота, но она держалась. На этот раз держалась. — Всё, больше некуда? — прохрипела она и огляделась, прикрывая глаза ладонью. — Или ты хочешь добить меня где-нибудь у подножия пирамиды? Я молча достал компас из своей сумки и сверился с положением солнца. Времени было немного, мы прибыли точно по расчёту: солнце почти в зените, тени минимальны, никто не увидит нас среди барханов и остатков древних стен, если окажется на плато. — Дальше пешком, два километра до аптеки. Валериус ждёт уже внутри, если не спёкся. — Прекрасно, — буркнула она и сняла ботинок, высыпая песок. — У меня носок плавится. Это нормально? Ты гробишь меня, медленно, но последовательно. — Ты жива, — отрезал я. — И ещё говоришь, а значит, всё идёт по плану. Она снова смерила меня взглядом, но не возразила, вместо этого открыла сумку и проверила содержимое: фляга с водой, ещё одно восстанавливающее, запасные рубашки и юбка — всё лежало на своих местах. Она знала, что всё будет там, я был организованным даже в мелочах. Я перекинул свою сумку через плечо и пошёл вперёд, оставляя за собой чёткие следы на песке. Через несколько секунд она догнала, чуть припадая на левую ногу, спазмы после трансгрессии не отпустили полностью, но она не жаловалась. Я отметил это. — Том, — вдруг сказала она, вытирая пот с шеи. — Если я умру где-нибудь под этой пирамидой, пообещай, что ты хотя бы вытащишь моё тело. Я не хочу остаться мумией. — Мумии, София, — произнёс я, не оборачиваясь, — служат вечно. Ты ведь к этому стремишься, не так ли? — К служению? — фыркнула она. — Нет, к тому, чтобы не остаться одной в чёртовой камере под тоннами песка. — Тогда не умирай, — сказал я спокойно. И мы пошли дальше, впереди, за слепящим маревом, уже вырисовывались контуры города. И на этом этапе всё только начиналось.