Уроборос

Особняк Лестрейндж, Остерли, Лондон

24 июня 1950 г.

Я забрал ребёнка из её рук и едва заметно кивнул Тиберию. Он должен был понять. Должен был ощутить этот момент, который я щедро даровал ему, даже после всех его ошибок. Сейчас он мог вновь занять место среди нас или навсегда остаться тенью, врачом на побегушках. Тиберий смотрел на меня, затем перевёл взгляд на Софи, которая словно окаменела. — Куда она пошла? — спросил он её почти мягко. Я знал этот тон. Так он говорил с ней тогда, в июне сорок девятого, когда запутался в своих чувствах и обязанностях. Она молчала, смотрела на младенца, словно он мог ей ответить. — Обет касается только тебя, София, — напомнил я, стараясь не позволить голосу выдавать напряжения. — Эйлин и мальчик принадлежат дому Лестрейндж. Глупо было надеяться, что… — Тиберий, — перебила меня Софи резко, с вызовом. — Не нужно ему больше служить. Я уже говорила тебе и повторяю сейчас: иди своей дорогой! Меня удивила её реакция. Я знал, что Тиберий был для неё не только лекарем, но и чем-то большим, однако её слова были произнесены с уверенностью, словно она знала о нём что-то, чего не знал я. Рабастан перестал кричать в моих руках, расслабился и смотрел своими детскими глазами, доверяя чужим рукам. Я вспомнил мгновение на свадьбе, когда понял, что что-то не так: домовик Мордекая суетился у ног хозяина, явно встревоженный. В Остерли я оказался сразу, и тогда же, уже на пороге, я знал, что успел. И всё же допустил её побег слишком далеко, дал ей время поверить, что она сможет уйти. Она удивила меня. Она нашла Щитовик, кольцо-ослепитель, сшила себе одежду из драконьей кожи. Где, чёрт возьми, она всему этому научилась? — София, чем быстрее скажешь, куда отправилась Эйлин, тем быстрее я её найду. Она может быть в опасности, — Тиберий говорил спокойно, но я видел, как он напряжён. — Она в опасности, пока является собственностью этого дома! — её голос сорвался, и она сделала шаг назад. Я наблюдал за ней, за её движениями, за дыханием. Я понимал, что она была неисправимой. Я отвык от неё за месяцы вдали от Лондона, от её глаз, рта и североамериканского акцента, от глупостей, что она делала каждый раз. — Лоззи, — тихо сказал я, и домовик, съёжившись, появилась рядом. Она дрожала, словно лист на ветру, прижимая уши к голове. — Х-хозяин? — пропищала она, едва дыша от страха. — Отнеси лорда Лестрейнджа в комнату. Проследи, чтобы с ним было всё в порядке, пока Виолетта не вернётся, — спокойно и холодно произнёс я. — Она и хозяин Лестрейндж только вернулись, — пискнула эльфийка. Я чувствовал, как Софи отступает дальше, погружаясь в тень леса. Я протянул младенца Лоззи: — Передай Мордекаю, пусть немедленно явится сюда. Виолетте ни слова о побеге мисс Принц. Скажи, что миссис Лестрейндж вышла подышать воздухом и скоро вернётся. Лоззи схватила Рабастана и пошла в сторону дома, а я повернулся к Тиберию. — Приведи её в дом. Приведёшь — вернёшься в круг, — сказал я, не отводя глаз. Он кивнул и направился вслед за Софи. Хлопок трансгрессии, и передо мной возник Мордекай, бледный и встревоженный. — Том? Что происходит? Лоззи сказала… — Эйлин сбежала. Софи тоже пыталась. От тебя требуется… — начал я, но он рванулся было за Тиберием и Софи, и мне пришлось остановить его голосом, который всегда возвращал мой круг в реальность. — Стоять! Твой след там. Найди её. Если она сбежит и начнёт болтать, что она мать твоего наследника, — это будет удар не только по твоей семье, но и по всему кругу. Решай быстро, Мордекай. Он замер, сжав кулаки, и посмотрел в сторону леса. Я указал направление, куда исчезла Эйлин. Он молча кивнул, поднял палочку и начал плести следящее заклятие. Я глубоко вздохнул. Мой план завтра утром спокойно явиться в особняке Лестрейнджда и вновь предложить Софи отправиться со мной в Египет провалился. Она так и не стала послушной и не стала той, кем я хотел её видеть. И, признаюсь честно, в этот миг, посреди ночного хаоса, её строптивость и непредсказуемость раздражали меня так, как не раздражала ещё ни одна женщина на земле. — Всё, что получилось выяснить, — сказал Мордекай, стряхивая с мантии пряди высохшей травы, — это что она колдовала своей палочкой. И что она точно не в ближайшей деревне. Я смотрел в сторону, куда ушли Софи и Тиберий, и ощущал математическую неточность, сбой в логике, нарушение системы, которую выстраивал годами. — Она хотела трансгрессировать на большое расстояние, — сказал я вслух, хотя говорил себе. — С полусквибом и младенцем. Как? — Откуда я знаю?! — сорвался Мордекай. — Я, чёрт возьми, был в Париже! По твоему приказу! Ни дня дома! Хочешь, я ещё список покупок тебе продиктую, что она без меня брала? — Спокойнее, — бросил я. Он выругался себе под нос и полез в карман за сигаретами. Щёлкнул зажигалкой. — На ней было кольцо, потом она выпила зелье. Откуда? — Кольцо? — переспросил он. — Что за кольцо? — Ослепляющее. Древняя безделушка. Я часто видел такие у Бёрка в ящиках с отказными артефактами. Мордекай выдохнул дым, глядя в сторону остывающего неба. — Надо у Лоззи спрашивать, — сказал он. — Она покупала ей всё в Косом. Моя бабушка только список утверждала, а Лоззи приносила. Я кивнул. Лоззи, вполне вероятно, доживёт до рассвета только по инерции. Потом — разберёмся. — Зелья? — спросил я. — Нотт? — поднял он бровь. Я хмыкнул: — Я тоже так думаю, но ты правда веришь, что он настолько глуп, чтобы снабжать её зельями и ещё помогать сбежать? — Он ведь навещал её, проверял, лечил, приносил лекарства, — ответил он. — Однако Виолетта говорила, что они общались больше как врач-пациент. Я склонил голову. — Что ещё говорила твоя бабушка? Он затянулся, а я ждал. — Всё то же, что и в отчётах, Том: она не лезла никуда, ела, читала в библиотеке, спала. С Эйлин общалась, но домовики говорили — разговоры в основном… про женские органы и восстановление их же. Потом про младенца, как ухаживать. Всё как у нормальных… — он оборвал сам себя, — …людей. Ничего подозрительного. — Что она читала? — Про младенцев. Книги по уходу, питание, сон. Прочее. Всё прозаично. Он щёлкнул пепел, достал вторую сигарету и молча закурил. Я кивнул. Вот оно — её учебное пособие. Она учила меня. Наивный преподаватель, написавший план урока для преступника. Как держать пленников так, чтобы они начали планировать побег с опорой на распорядок, на доверие, на предусмотренную слабость охраны. Она вела себя идеально, чтобы они расслабились. Она показывала картинку «спокойной матери» и все поверили. Очевидно, что Тиберий нестабилен. Да, он впечатлил меня тем, как вышел навстречу огню, как встал между мной и женщиной, в которой была моя магия. Но что это было? Рефлекс? Остаточный след чувств? Или, возможно, он всё это время не был под моим контролем настолько, насколько я думал? Он вычистил её голову за девять месяцев почти идеально. Почти. Декабрь — единственный срыв. Выпадение из окна, попытка скорее показать, что она может, чем побег. И я знал, что она не успокоилась, глаза видели одно — разум шептал другое. Библиотека, куда Виолетта сама пустила её. Книги по уходу. Вот почему она верила, что сможет вытащить младенца. Вот откуда крик об «артефактах». Она училась, впитывала, готовилась. Разговоры с Эйлин о женском. Конечно. Она всегда играла на смущении. Заставляла мужчин отводить взгляд, терять концентрацию. Это не магия, это стиль — усыпить бдительность. И она это сделала. Я был уверен, что воспоминание о той ночи, о песне пошатнуло её. Мне даже на мгновение понравилось, какой она стала спокойной. Я позволил вообразить, что она приняла своё место. Я ошибся, а я не прощаю ошибок. Ни своих. Ни чужих. — Урок усвоен, — сказал я себе вслух, почти не осознавая, что говорю. Я повернулся к дому. — Пойдём. Тиберий приведёт её или его жена не доживёт до рассвета. Мордекай молча последовал за мной. В воздухе пахло гарью и потом и я знал: утро будет холодным, но насыщенным.

***

Я сидел в кресле у камина, нога на ногу, пальцы покачивались на подлокотнике. Мне не нужно было тепло — мне вообще редко нужно было что-то телесное. Но я любил звук трескающегося полена. Любил холод, особенно холод рассвета. Любил, как ночь сдаёт позиции с шипением, будто умирающее животное, и уступает место новому дню. Я отложил книгу — скучная, с плоским антагонистом и предсказуемым финалом. То, что собирался рассказать мне Мордекай, обещало быть интереснее. Он спустился с лестницы, волоча за собой Лоззи. Домовик или то, что от неё осталось. Разодранное платье, вывернутые суставы, разбитое лицо. Он швырнул её к моим ногам, и я не остановил. — Миссис… миссис Софи… — прошептала она. Губа лопнула, голос дрожал. Мордекай отомстил за попытку к бегству, за украденного младенца, за почти потерянного наследника. Я наклонился вперёд. — Начни с кольца. Она затряслась. Беспомощное, запуганное существо, в глазах которого ещё теплилось рабское обожание. Я чувствовал к ней только раздражение. — Х-хозяйка… она сказала, что потеряла кольцо мужа в Косом… я искала… я должна была найти… иначе бы хозяйка была виновата… она сказала, муж расстроится… — проговорила Лоззи. Я взглянул на Мордекая. — Я действительно отдал ей своё кольцо в июле сорок девятого, перед Мунго, — тихо сказал он. — Я думал, что больше её не увижу, и подумал, что кольцо поможет ей, когда вы отправитесь путешествовать, это будет доказательством, что она Лестрейндж. Вдруг понадобится. — Твоё кольцо могло бы ей помочь, пока рядом я? — приподнял я бровь. — Я не это имел в виду. Просто, если бы нужно было доказать, что она замужем — формально. Это бы сработало и на тебя, и на неё. Как трогательно. Я молчал. Он хотел ей помочь. Хотел, чтобы она жила, не из расчёта, из чувства. Слабость. Я перевёл взгляд на Лоззи. — Значит, ты таскала в дом все возможные кольца? — Д-да… — И не сказала, потому что это было тайной? Потому что у неё были бы проблемы? — Д-да… — она опустила взгляд в пол, голос был ниже пыли. — Умно, — выдохнул я. — Обмануть глупого домовика. Щёлк. Одна доска в камине лопнула, и огонь проглотил её с жадностью. А Тиберий всё не возвращался. Рассвет уже наступал, я знал, что он не сбежал. Если бы решил — был бы у жены, но Изольда была одна, Валериус это подтвердил. А значит… значит, он всё ещё с ней где-то в лесу или уже на подходе. И приведёт её, он приведёт. — Откуда у неё драконья кожа? Домовик заскулила. — Я не знаю! Клянусь! Я не видела… не покупала… я… Меня стошнило внутренне. Разражение, что держало меня ночью испарилось. Осталась сухая, скрипучая злость. Я не спал уже двое суток. Вчера я вернулся из Южного Уэльса, не сомкнув глаз, и этой ночью тоже не сомкнул. — Убери её, — бросил я Мордекаю и откинулся назад, глядя в потолок. Домовик исчез. — Сотри это существо с лица земли, — сказал я, как будто говорю о мокрой кляксе на бумаге. — Том… ей всего сорок семь, она ещё молодая. — Голос Мордекая был почти рассеянный. Я резко поднял голову. — Я напоминаю тебе, если ты забыл: из-за неё ты чуть не лишился наследника. Это была твоя кровь, и ты готов простить? — Но ведь не лишился. И теперь она знает, она научилась. Это дороже любого опыта. Я снова выдохнул. Этот дом начинал пахнуть сентиментальностью, мне это не нравилось. — Что было на свадьбе? Что с Малфоем? — Он напился, — коротко сказал Мордекай, наливая себе виски. — И устроил сцену. Всё как всегда, ещё со школы. Я наблюдал, как янтарная жидкость заливается в бокал. — Вам всем бы пройти чистку, такую как прошла Софи. Полугодовую в Мунго.

***

Завтрак начался без лишних слов, и без неё. Я сидел напротив Виолетты. Мордекай занял место во главе стола, как подобает владельцу дома. Блюда сменялись молча. Была подана яичница, сдоба с вересковым мёдом, кофе — всё по расписанию. Только тишина была излишне густой, как загустевшая кровь, что не сворачивается. — Дело в том, — сказал я тихо, отложив чашку, — что мисс Принц, вероятно, больше не вернётся. По крайней мере, не живой. Мордекай сделал глоток кофе, не шевельнув бровью. Лицо его не отражало ничего, кроме лёгкой усталости, словно я сказал что-то из сферы погоды. Виолетта напротив сжала губы в тонкую линию. — Глупая девчонка. Она не выживет, — отрезала она. Сказано было холодно, рационально. Так говорят о падении цены на зерно. Без эмоций, но с последствиями. — Это, боюсь, в ваших же интересах, мадам, — сказал я, пригубив чай. — Ведь если она действительно глупая, кто знает, когда откроет свой грязный рот и начнёт рассказывать, что происходит в стенах этого дома. Мордекай вздохнул, он знал, о чём я. Виолетта — возможно, нет. Её интересовали правила, меня последствия. — А эта американка? — прошипела Виолетта. — Что с ней? Грязная, пустая идиотка. Сентиментальная грязнокровка. И в этот момент, как по сигналу, дверь в столовую открылась. На пороге стояли они. Софи — живая. Тиберий — весь в грязи. — Сюрприз, сука, — бросила Софи и шагнула внутрь. Молчание сгустилось. Я чуть приподнялся со стула. Софи была всё в тех же ссадинах, что и ночью. Значит, новых попыток не делала. Или не было сил. Тиберий выглядел хуже: смокинг исчез, рубашка разодрана, брюки оборваны, волосы и руки в грязи. Следствие погони или чего-то большего? Это стоило выяснить позже. — Прошу прощения, миссис Лестрейндж, — сказал я, глядя на Виолетту. Мордекай тоже поднялся, но я поднял руку. — Мордекай, займись сыном. Найди кормилицу немедленно. Напоминаю, твоему сыну три месяца, — произнёс я с нажимом. В переводе с моего на человеческий: не лезь в разговор, твоя задача обеспечить род. Он застыл, а потом сел обратно. — Я уже нашёл, — тихо сказал он. — Я нашла, — поправила Виолетта, откашлявшись. — Ещё в январе. У меня всё готово, мистер Реддл, не волнуйтесь. Я позабочусь о нашей семье. Я кивнул. Вот, чёрт подери, кто должен быть у меня в первом круге. Восемьдесят лет. Железная дисциплина. Никаких гормонов. Никакой сентиментальности. Ни желания трахать, ни желания спасать. Только порядок. Только фамилия. Только долг. И тут, словно для разрушения картины, послышался голос Софи: — Мадам, боюсь, ваше молоко уже ближе к творогу. Не травите наследника, найдите корову. Пауза. Тишина. Столовое серебро не дрогнуло, но я — почти. Вот она, американская дипломатия. Слова — как нож по фарфору. Громко. Грубо. Виолетта не ответила. Только подняла бровь и взяла в руки чашку, как будто Софи была пятном на скатерти, а не существо, вернувшееся из ночного ада. Я выдохнул. Эта сцена будет иметь последствия. — Сядь, — сказал я Софи, как распоряжение, а не как просьбу. Голос мой был ровным, будто в нём не скрывалась бессонная ночь, унижение и предательство. — Я постою, — ответила она. Подбородок вздёрнут, щека в грязи, губа рассечена, но голос звенел, звонко и надменно. Живое насмешливое чудовище в драконьей коже. Такая всегда возвращается не чтобы просить, чтобы сражаться. Я перевёл взгляд на Тиберия. — Палочку на стол и отчёт после. Без пропусков. Он не ответил, но повиновался. Плавное движение, как у воина, не у подручного. Значит, ещё в форме. Значит, ещё мой. Я сделал два шага вперёд к ней — и почувствовал запах: мокрая кора, сталь, кровь. Она не отшатнулась, но пальцы на спинке стула дрогнули. Мелочь, но я видел. — Обет касается меня, София, — сказал я. — Не Эйлин и не ребёнка. Ты знала это, когда шипела мне в лесу. — Слова были точны, как заклятия. Я не повышал голос и в этом и была угроза. — Сейчас ты сядешь и поешь. Потом я выдвину новые условия и ты их услышишь. Или… — Или что? — перебила она. Смело и глупо. В её случае — неотделимо. — Или я сделаю то, что должен был сделать в июне прошлого года, — продолжил я, не мигая. — И обет меня не остановит, обходные пути есть всегда. Ты же любишь учить меня ошибкам. Молчание полсекунды. И она мягко и осторожно села на край стула, как на мину. Тиберий остался стоять за её спиной как тень, как щит. Я кивнул. Он сел справа от неё. Виолетта, сидевшая слева, громко поставила чашку. Сигнал: она наблюдает. Я сел на место тоже. Ответа от Софи не последовало, только хруст — она ломала тост, слишком резко. Как будто хотела, чтобы у него была шея. Я посмотрел на Тиберия. Рукав его был в крови. Не её кровь. Его. Удар? Защита? Лес? Позже. — После завтрака в кабинет. Оба. — Я задержал взгляд на её руке. — И сними кольцо. Она медленно подняла бровь и прищурилась. Проверяла, насколько я серьёзен. Я не повторил. Рука дрогнула и кольцо скользнуло с сустава, упало на скатерть. Тёмный металл и ледяной отблеск. Да. Ослепляющее, старое. Хлам, которому не место на её пальце. — Где Лоззи? — спросила она невинно, слишком. — Ушла. Навсегда, — ответил я не громко. — Запомни: в этом доме глупость стоит дорого. Она усмехнулась беззвучно. Глаза её на секунду стали мягче. Жалость? Нет. Только усталость. Та, что приходит после победы. Или поражения. Я не знал какое из них она пережила. Я откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы. — Ешь. У тебя десять минут, потом в кабинет.

***

Она ела быстро. Без показной утончённости, без женской игры в вежливость. Глотала, жевала, запивала как солдат перед боем. Или как зверь, что знает: следующий кусок может не достаться. Тиберий пил воду, стакан держал двумя руками, словно в них дрожь — и он не хотел, чтобы её кто-то увидел. Мордекай закурил. Дым пошёл в сторону окна, но взгляд — на огонь. Он не смотрел ни на меня, ни на неё. Может быть на себя. Виолетта поднялась. — Я распоряжусь, чтобы подготовили подвал, — сказала она холодно. Я кивнул. Правильно, пусть слышит, пусть боится. Это тоже воспитание. — Пусть там выберут угол, где побольше крыс. Я ведь, наверное, буду голодать? Кто знает, сколько? — бросила Софи, не поднимая взгляда. — Не голодать, — ответил я. — Задумываться. Без пищи человек яснее слышит внутренний голос. Иногда — впервые. Каблуки Виолетты стучали по полу, уносясь за порог. И стихли. — Тебе бы поесть, Том. Кажется, ты, кроме внутренних голосов, уже больше ничего и не слышишь, — сказала она и сделала глоток чая. Губа снова треснула от движения. — Мне хватает своих голосов, — ответил я, не улыбаясь. — А вот твои мне придётся выслушать в кабинете. После. Тиберий всё так же медленно пил воду, как будто на дне была амброзия или спасение. Он не вмешивался, не смотрел ни на неё, ни на меня. Мордекай достал третью сигарету. И всё тот же взгляд в огонь. Но я знал: он запомнил. И про подвал. И про крыс. И про голод. Он ведь тоже когда-то ел быстро, как она. Софи отставила чашку. Смотрела прямо на меня. Без бравады. Без вызова. Как на судью. Как на того, кто уже всё решил. И будет делать всё по списку, не отклоняясь. Я поднялся. — Заканчивай. Время слушать твои объяснения. Или — начинать в третий раз с нуля. Она тоже встала. Пыль и грязь с брюк посыпались на пол, даже на скатерть попала часть. Мордекай чуть шевельнулся, но не сказал ни слова. Тиберий встал, как тень, и первым пошёл к двери. Я кивнул Софи, показывая — вперёд. Она глянула на меня, потом на Мордекая. — Если я начну кричать, как в прошлый раз — не геройствуй. Ты помнишь Круцио, как и я, — сказала она ему. Голос был ровным, даже слегка ленивым, как у актрисы, читающей сцену из пьесы. И пошла к двери. Я перевёл взгляд на Мордекая. Он курил сигарету и отвёл глаза к окну. Я видел в его глазах, тот апрельский случай не исчез. Он был трещиной в фундаменте. Но три месяца без сбоев — это срок. Мы обсудим это позже. После неё. Сейчас я встал и пошёл следом. Шаги были ровными. Они шли молча.

***

Когда я вошёл, она уже сидела на том же кресле, рядом с которым в апреле истекала кровью. Нога закинута на ногу, коленка в крови. Грязь засохла, ткань брючины разорвана, как будто она прошла через колючую проволоку — или сквозь чью-то волю. Тиберий стоял у двери без слов, без взгляда. Живой обелиск. Я обошёл стол, сел на своё место. — За своё маленькое путешествие в прошлое… сколько раз ты пыталась сбежать? — спросил я. Она прищурилась. Задумалась, считала. И когда губы её сложились в ответ, она чуть откинулась и села удобнее. — Пять, — произнесла. — Это был пятый! — с тем тоном, будто подсчитала любовников, а не провалы. — Ты считаешь себя разумной? — спросил я, не отрывая взгляда. Она усмехнулась. — Я закончила факультет Рогатого змея, милорд. Так что да, считаюсь. И считаю себя разумной. Рогатый змей. Интересно. Я бы поставил на Вампус. Эмоции, инстинкты, огонь. Но, быть может, она всегда была просто хорошей актрисой. Я не прокомментировал. — Сколько ещё попыток потребовалось бы, чтобы до тебя, студентки факультета ума и учёных, дошло: сбежать у тебя не получится? — спросил я. Она снова усмехнулась. — Попыток? Милорд, с каждым разом я становлюсь опытнее. И, если вы не заметили, каждая моя попытка лучше, умнее и продуманнее предыдущей. Она наклонилась, уверенно взяла с края стола один из магических шаров. Как будто он ей принадлежал. Как будто всё здесь принадлежало ей. — Твои попытки закончились сегодня ночью, София, — сказал я. — Ты будешь жить в клетке. Не той, что с решётками, в той, где нет даже горизонта. Тюрьма будет полной. — А я всё равно выберусь. Человеческий фактор — это ваше слабое место, сэр. Она говорила с насмешкой, с весельем. Я не отреагировал. — Я ведь говорила вам: вы — ничто без своей свиты. Без чистокровных прихвостней. И разве не обидно? Что вся ваша пирамида — неустойчива? Один камешек выбивается и всё сыпется. Я не моргнул, но рука под столом сжалась в кулак, натягивая место шрама от её укуса. — Ты не поняла. Тюрьма — это еда раз в два дня. Вода — один глоток. И тьма. Непроницаемая. Без голоса, без тепла, без цели. — Значит, помрёт и ваша магия во мне, — сказала она. — Вместе со мной. Я качнул головой. — Нет. Еды и воды будет достаточно, чтобы держать твоё тело живым. Но недостаточно, чтобы твой ум придумал ещё одну попытку бегства. Она не ответила сразу, лишь медленно опустила ногу. И сжала в пальцах тот самый шар. Я видел, как костяшки её пальцев побелели. Даже магия ломается, если бросить её достаточно сильно. Я перевёл взгляд на Тиберия, задержав его чуть дольше, чем того требовалось. Он стоял у двери, напряжённый, будто только сейчас понял, что время не на его стороне. Его рука всё ещё держала запястье, возможно, болело после ночной схватки или простого удара о камень, но виду он не подавал. — Я дал ей время на размышление, — произнёс я спокойно продолжая, словно Софи была в другой комнате. — Осознал свою ошибку: давление на беглянок — пустая трата ресурса. Им нужно пространство. Они же думают, что хаос побеждает всё. Даже стены, даже меня. Пауза. — Что удалось выяснить? — спросил я, не повышая голоса. — Ничего. Она… ничего не ответила и не сказала, — проговорил он с едва уловимой сдержанностью, как будто хотел сказать больше, но знал: это не поможет. — Где вы были всю ночь? — спросил я, как будто между делом, но не сводя с него взгляда. Он выдохнул коротко, резко. — Искал её. В итоге… нашёл в воде. Она спряталась под водой. Кислорода, видимо, не хватило и она вынырнула. Я там её и взял. Он говорил уверенно, но слишком гладко, как по учебнику. А я не верил ни одному слову. Их нужно было проверить, сначала слова, потом я проверю их на правду, прочитав их мысли. — Почему же тогда она сухая? — спросил я, позволяя скепсису войти в голос так же легко, как утро в окно. — Я высушил её, палочкой. Иначе бы к вам она уже пришла с лихорадкой. Он сказал это выучено, даже с интонацией ученика, ответившего на последний вопрос экзамена. Он всегда таким был, ещё со школы. Я не стал спорить. Пока. Но отметил: либо он солгал и тогда это худшая ложь за последние месяцы, либо сказал правду и тогда, возможно, он всё ещё мой. Я перевёл взгляд на неё. Она по-прежнему сидела на месте, слегка наклонившись вперёд, рассматривая шар на ладони так, словно тот мог подсказать ей выход, дорогу, ответ. Или, быть может, просто напомнить, что у неё ещё есть руки. И пальцы. И выбор. Я откинулся в кресле, сменив положение, чтобы не только говорить, но и демонстрировать: сейчас моя очередь устанавливать правила. Мне нужно было понять, начала ли она соображать. Я не просто так упомянул подвал. — Как я и сказал за завтраком, у меня есть условия, София, — проговорил я, не убирая взгляда. Она не подняла глаз. — Ты говоришь, где Эйлин и подвал отменяется. До моего распоряжения. Она молчала. За её спиной Тиберий сменил опору, перенёс вес с одной ноги на другую. Левую, судя по всему, он ушиб. Возможно, в драке, возможно, в падении. Всё это предстояло узнать — позже. Сейчас интересовало иное. Она подняла на меня глаза. И наконец заговорила: — До вашего распоряжения? — произнесла она с подчёркнутым сомнением. — А как мне убедиться, что оно не последует через полчаса? Вы же соврали мне в лесу. Сказали: хорошо, я могу идти, а я здесь. И чёртов обет вас не прикончил. Я сдержанно улыбнулся. Начала соображать, хорошо, она в просторной квартире на стены лезла, а тут подвал. — Обет не убил меня, и теперь ты знаешь: твои игры против меня не работают. — Он не сработал, потому что это был Тиберий, так он ещё и не из твоего круга, — зашипела она, повернув голову в сторону. — Даже если этот идиот до сих пор думает иначе! Медленно с контролем, я развернулся к ней, позволяя улыбке стать чуть шире — почти насмешливой. — Кто входит в мой круг решаю я, — сказал я, и затем резко, холодно: — Где Эйлин? — В жопе! — отрезала она с тем тоном, который был скорее жестом, чем ответом. Я медленно откинулся на спинку кресла, интонация её была столь уверенной, что почти вызвала восхищение. Глупость? Да. Но и характер. — Тиберий, — произнёс я, не поднимая голоса. — Оставь нас и жди в холле. Не умывайся, оставайся как есть. Он напрягся, но кивнул без вопросов. Когда он потянулся к двери, она повернула голову и бросила: — Не бойся. Я не скажу ему, что мы переспали. Тишина разорвалась. Я видел, как побелел Нотт. Не от страха. От стыда. От злости. Или от того, что не был готов к тому, что она скажет это вслух. Он вышел. Мы остались вдвоём. — В апреле ты заявила мне, что останешься здесь. Что решила оставаться сквибом и воспитывать чужого ребёнка, — начал я, но она перебила. — Он кончил в меня, — сказала она, глядя мне прямо в глаза. — Имей это в виду. И ты ведь знаешь, он уже делал это. Так что в этот раз может не пронести. Я замолчал. Не потому что не знал, что сказать — такие фразы не требуют ответа, они требуют оценки. И я, безусловно, её дал. Внутри. Быстро. Чётко. Без эмоций. Это не было признанием, это не была правда. Это была проба — остриё её новой атаки. Она искала трещины и в своей манере — бесстыдной, примитивной, жестокой — била в них с азартом отчаявшейся актрисы. Но ведь и на театральной сцене, если ты слишком громко орёшь, публика перестаёт слушать. — Благодарю за отчёт по биологии, миссис Лестрейндж, — произнёс я медленно, спокойно, с ледяной интонацией, в которой даже дыхание было дозировано. — Жаль только, что у вас отсутствует элементарное чувство достоинства. Или, быть может, это у нас тактика изменилась? Она подалась вперёд, и в глазах её мелькнуло что-то большее, чем бравада. — Это не тактика, — проговорила она. — Это реальность, я спала с ним. В лесу, когда он меня схватил. Соблазнила, как и тогда в Мунго, а это, как ты помнишь, было моё первое утро в прошлом. А теперь — вновь. Вновь я кончила на нём, пока мои пальцы были у него во рту. Показать тебе, какие они чистенькие в сравнении со всем остальным моим телом? Ты ведь именно этого и боялся, Том. Что я забеременею от другого. Что твоя магия во мне соединится с кем-то из твоих же. А ты ведь видел — Тиб собран. Изольда уже на третьем месяце. А что если я уже? Что если ребёнок уже внутри? Она смотрела на меня с вызовом, но в нём не было триумфа. Только злость и страх. Я не улыбнулся, это было бы слишком легко. Вместо этого я ровно произнёс: — Если ты решила поиграть в материнство — мы можем сделать диагностику. Или вскрытие, как будет удобнее. Она качнулась вперёд. — Вскрытие? Убьёшь меня? Собирался же просто держать моё тело на грани, а теперь, значит, можешь так просто попрощаться со своей магией? Я смотрел на неё внимательно. На каждый изгиб губ, на напряжение шеи, на то, как зрачки слегка расширились. Ни один из признаков не говорил, что она готова. Ни к правде. Ни к последствиям. — Это не будет легко, — сказал я. — Но если потребуется — убью. Пауза. Она медленно выдохнула, но глаза не опустила. Она не боялась. Или делала вид, что не боится. Для неё это уже стало игрой. Плохой игрой, где ставки вышли за пределы приличий. — Зачем же сразу убивать? — спросила она. — Ведь меня можно просто почистить в Мунго полгода. Ты звучишь так, будто сходишь с ума от ревности, как ревнивый мальчишка, который хочет убить из-за измены. Я усмехнулся еле заметно. Она всё ещё провоцировала. — Это не ревность, София. Это контроль. Ты думаешь, что твоё тело — твоя территория. С того дня, как ты решила здесь остаться, оно больше не твоё. С того момента, как вошла в мой круг, как выпила моё зелье после оборотня, как подписала бумаги и вышла за Лестрейнджа. Тебя давно уже нет. Есть только то, что от тебя осталось. Она выдохнула. — Вы очень больны, Том. — Я выздоравливаю. Тебя же это не радует? Она не ответила. И я знал: она сейчас молчит не потому, что нечего сказать. А потому что с каждым моим словом ей становилось труднее дышать. Я чуть вытянул ноги под стол, чувствуя, как ноет поясница. Тяжесть двух бессонных суток вгрызалась в тело, как медленный яд, тёплый и липкий. Сознание расщеплялось: одна половина ещё слушала, анализировала, контролировала — вторая уже почти спала, убаюканная тишиной этого фарса. Софи молчала. Она сидела, чуть наклонившись вперёд, пальцы всё ещё сжимали шар, будто тот мог спасти. Но я знал: он ей не подскажет. И не откроет ни врат, ни ответов. Она думала. Или делала вид, что думает. Неважно. Все их «думания» заканчивались одинаково: истерикой, бегством, ложью. Я наблюдал за ней сквозь дрему. Под веком пульсировал свет камина, теплел пол, и было в этом моменте что-то почти домашнее, почти настоящее. Только это не был дом. Это была клетка. Для неё. Для меня. Для всех нас. Взгляд скользнул по столу — чернильница, запечатанная папка, записка от Виолетты, ни один предмет не двигался. Всё было на своих местах, как и положено в кабинете того, кто управляет жизнями. И всё же я знал: контроль — это иллюзия. Особенно, когда речь идёт о женщине, у которой внутри бушует злая американская воля и память о свободе. Я верил в разум, в порядок. Верил в то, что если дать человеку достаточно времени — он сделает правильный выбор, но это не касалось Софи. После того как я, глупец, поверил, будто она успокоилась за эти три месяца, я больше не стал бы верить ей даже если бы она назвала чёрной — ночь, а белым — свет. Всё, что выходило из её уст, с этого утра становилось подозрительным по определению. — Ты спишь? — спросила она вдруг, и голос был тихим, почти вкрадчивым. Я открыл медленно и сдержанно глаза. — Я дремлю, когда мне скучно. — Голос мой прозвучал лениво. Она усмехнулась. — Тогда можно не торопиться, всё равно ты мне не поверишь. — Правильно, — сказал я. — Наконец-то ты начала говорить правду. Она отвернулась и посмотрела в сторону окна, где отразился только свет — без мира за ним. Здесь, в этом доме, реальность была подвешена и время не шло, а медленно истекало, как песок в часах Слизнорта в кабинете зелий. Я поправил мантию, провёл рукой по виску. Мне нужно было поспать, часа четыре — не больше, чтобы потом вернуться. С новой ясностью. Новыми решениями. С холодом в сердце, который не допустит больше ни капли сожаления. Но пока — я ждал. И она это знала.