Уроборос

Особняк Лестрейндж, Остерли, Лондон

25 июня 1950 г.

Я сидела в кресле, правая нога вытянута вперёд — бедро всё ещё ныло от удара, разбитая коленка щипала от запёкшейся крови. Локоть саднил, и кость в нём отзывалась тупой болью, как будто кто-то вбил туда железный гвоздь, не добив. Я положила ладонь на подлокотник, стараясь не касаться лишний раз ушиба. Я сказала, что не перестану бежать и это его, видимо, задело настолько, что теперь он собрался запереть меня, как собаку, в темнице, где и еда будет дозированной, и тьма вечной. Соврала про секс — ничего, словно и не слушал. Он сидел напротив, будто бы спал, будто бы этот спектакль ему наскучил ещё в антракте. Но я знала, стоит мне только вздохнуть громче и палочка окажется у моего горла. Он мог быть сонным, полуживым от усталости, на грани срыва, но контроль держал всегда. — Ты отучил меня курить, пить, употреблять… даже спать с мужчинами, — начала я, глядя в его ресницы, не двигающиеся даже при дыхании. Он не шелохнулся, но я знала. Знала, даже не глядя на него, он уверен, что с той самой чистки я не прикасалась ни к наркотикам, ни к бутылке, ни к чужому телу. Даже к себе в какой-то момент перестала. — Потом ты тренировал моё тело, — продолжала я, — Малфой так старался, что даже на собственной свадьбе шептал мне, что всё ещё думает обо мне. На подлокотнике его кресла чуть дернулся палец. Едва заметно, но я это заметила. Заметила и запомнила. — Всё, что осталось — это моя магия и мой разум. Только до них ты ещё не добрался, — промурлыкала я, специально медленно, будто мед вызревал на языке. Он открыл глаза. — Потому что когда я хотел начать уроки, ты решила играть роль матери и жены, — сказал он. Я вздохнула. Он всё ещё думал, что можно «тренировать» мой ум, как тренируют тело. Глупец. Даже в своей гениальности — глупец. Он поцеловал меня в апреле, как будто это была проверка. Он пришёл тогда, когда я едва стояла на ногах от усталости, от бессонных ночей. Сказал, что меня без него не будет, а потом — ударил и проклял Круцио! Он рвал моё тело и не знал, что этим делал меня сильнее. — Ты слишком заигрался, Том, — сказала я. Он выдохнул ровно, как всегда. И спросил: — Где Эйлин? Я улыбнулась, это был центр всей его злости. Но он всё же мог просто залезть в мою голову, однако, до сих пор это не сделал. Почему? — В Брайтоне, — ответила я. — Вернее, уже, наверное, на утреннем пароме до Америки. Он сказал просто: — Хорошо. И потянулся к палочке. Я вздрогнула, вот и палочка. Сжалась, как от тени удара, и в последний момент увидела: он вытянул не только палочку, но и медальон, тот самый, жёлтый. Он сжал его в левой руке. В правой — палочка. И вот — вспышка. Темнота не пришла сразу. Вначале свет, как киноплёнка, развёрнутая в обратную сторону. Он увидел всё. Он увидел мои месяцы в доме Мордекая, когда я притворялась послушной. Мои шаги, мои взгляды, моя кража зелий из чемодана Нотта, пока тот писал отчёты. Увидел, как я собирала кольца — одно за другим, переданные Лоззи. Как вырывала карманы у мантий, сшивая их в один костюм, из драконьей кожей. Он увидел библиотеку, меня, уставившуюся в карту на стене, рассчитывающую по узорам координаты точки трансгрессии. Видел, как я выбирала магловский пирс, чтобы не оставлять следа. И я как пела Эйлин про свободу, про Америку, про нас. Он видел её страх. Он видел мою решимость. Он видел и свадьбу Малфоя. Как я дрожала от осознания, что он вернулся. Он чувствовал мой панический страх и то, как я его подавляла. Он увидел, как я бежала. Меня ловят. Потом снова бегу. Лес. Вода. Я под водой. Нотт бегает по берегу и кричит моё имя. Я поднимаюсь, дрожу. Он сушит меня и мы сидим у костра, и я пою песню про виски. Прошу у него только рассвет. Один рассвет. Вероятно — последний. Он вышел из моей головы и отвёл взгляд. Я видела, как его губы сжались. — Бигли, — сказал он. Появился домовик. — Передай Мордекаю, чтобы связался с мистером Мальсибером. Город — Брайтон. Домовик исчез без слов. А я осталась — всё ещё в кресле. Всё ещё целая, но уже не свободная. Он начал подниматься. Движения были точны, усталость не мешала — наоборот, лишь делала их опасно медлительными. Он получил всё, что хотел. Доказательства. Адрес. Признание. Победу. Но я-то — нет. — Том, — произнесла я, — бегство — это зависимость. Но ты её не победил. Не во мне. Я тоже поднялась, слишком резко и тут же почувствовала боль в бедре, но не показала. Он не обернулся, просто поправил ворот мантии и бросил через плечо, с тем ледяным спокойствием, которое звучало хуже любой угрозы: — Она лечится так же, как и зависимость от мака. Хорошо, что ты напомнила. Теперь я знаю, что подвал — необходимость. Я сделала шаг, преграждая ему путь, не отпуская. Не в этот раз. — Ты каждый раз делаешь всё по-своему. Ты слушаешь, но не слышишь. Ты думаешь, что я такая, как вы все, но я другого склада, Том. Я из другой страны. Из другого времени. Я другого вида! Он остановился. — Я сделал достаточно, София. Я дал всё, что ты хотела и то, на что мы договаривались. Но ты чуть не умерла из-за мака, потом прыжок из окна. В его голосе был не гнев. Сложнее и глубже. Там звучала усталость, пропитанная обидами, как книга, перечитанная слишком много раз. — Что было после? Я наказал тебя? Посадил в клетку? — Ты сделал так, что клетка была! Только её границы прозрачны. — ответила я, не сводя с него взгляда. Он кивнул без насмешки. Просто кивнул. — И тебе это помогло. Твоё тело за зиму и весну стало оружием. — Но так это не делается, Том! — воскликнула я, раскинув руки. — Каждый раз, когда меня точат, как клинок, я становлюсь тоньше и опаснее. Для того, кто точит — тоже! Он не вздрогнул, только выпрямился, словно собираясь встать в полный рост, как в суде. — Это ты так себе объясняешь, почему в апреле ты плюнула мне в лицо? — спросил он ровно. Я дернулась. — Ты поцеловал меня! — вырвалось. — Сказал, что моё тело не моё, а потом решил забрать мой разум и мою магию! Ты хотел всё! Он шагнул ближе. Мы теперь были почти впритык. — Мою. Это моя магия, — парировал он тихо. — Но она во мне! — крикнула я. — И я не просила её! Не хотела! Я схватила его за грудки. Почти как в тот день в Меноре, там, где был медальон. Где я впервые по-настоящему обрадовалась, что получу палочку и магию. Я дрожала от боли и безысходности. — Я боюсь, ясно?! — сорвалось с моих губ. — Боюсь, что ты делаешь так, как нужно! Что знаешь всё наперёд! Хотя это я из будущего! Я должна знать! Я не хотела кричать, но голос вырвался. Потому что я говорила правду, ту, от которой убегала всё это время, ту, которая казалась глупой, но была единственной: я боялась его и ещё больше, то, что он мог быть прав. Он молча и медленно, почти нежно, снял мои руки со своей мантии. Спокойно, профессионально, будто это не страсть и не страх, а просто задача. — Я знаю, как нужно, — сказал он тихо, но так, что мурашки пробежали по позвоночнику. — Я делаю так с тех пор, как смог стоять. С тех пор, как понял: если не сделаю сам, за меня сделает кто-то другой и хуже. Ты ворвалась в мой мир и начала крушить всё. Включая себя. И мою магию. В тебе. — Но как мне доверять тебе?! — крикнула я, и голос сорвался. — Как можно доверять лорду Волдеморту?! Он замолчал, мир вокруг замер. Даже воздух перестал двигаться. Я сказала это вслух, то, от чего бегала с июня сорок девятого. То, чего боялась признать. — Ты была в будущем, — произнёс он негромко, почти приглушённо, будто из-за занавеса. — Ты знаешь, к чему приводит моё имя. Но ты не знаешь, как я к этому приду. Это единственное слепое пятно в твоей прекрасной хронологии. Тебе не было интересно. Ты была занята. — Я знаю достаточно! — закричала я. Он не ответил сразу только посмотрел мне в лицо, не зло, не с вызовом, а почти… с чувством. Я не различила, я не читала его в такие моменты. — Я жесток? Сейчас, София. Здесь. Перед тобой. Был ли я жесток с тобой? За весь этот год в моём мире… Испытала ли ты на себе хоть каплю того, что приписываешь мне по вырезкам из будущего? — Ты не дал мне уйти! Ты врал! Ты запер! Ты… пытал меня Круцио! — выкрикнула я. — Ты сама не ушла, — отрезал он. — Согласилась и я дал тебе имя, дом, деньги. Ты просила и я дал. И я предложил больше: остаться без брака, быть под моей защитой, становиться сильнее. Все что требовалось, это твоя лояльность. — Я выбрала меньшее из зол! — ярость рвалась наружу. — Потому что тогда ты имел бы право на всё, что касается меня! А ты, напоминаю, врал как дышал! Ты не сказал, что ты Волдеморт! Не сказал, что магия во мне — твоя! Даже о палочке промолчал! Все это я узнала после! — Я не знал, — сказал он сразу, без паузы. — Я не знал, как это работает с самого начала. Не знал, откуда ты, как появилась, и при чём тут моя магия. И я делаю все чтобы выяснить это, но ты обвиняешь меня не за поступки. А за имя, за то, кем я являюсь. Я такой, какой есть, София, в этом времени, здесь. Я говорил тебе это в прошлом году. И говорю сейчас. Но повторю свой вопрос: был ли я жесток? — Круцио! — прошипела я, — ты проклял меня Круцио! — Я — зеркален, — ответил он. — Ты делала то же самое. Дважды. Ты говоришь, что я приношу страх и гонения будущему. Но я всего лишь отдаю миру то, что он дал мне. Я научился этому в детстве. Мир был жесток — я стал жестче. Он показывал мне страх — я научился пугать. Он делал мне больно — и я стал болью. Я замерла и больше не кричала. Потому что поняла: он говорит не угрозами. Потому что его никто никогда не любил ни за имя, ни вопреки ему. Я посмотрела в его глаза и впервые не увидела чудовище. Только одиночество, о котором он когда-то говорил. Я не знала этого. — Ты ведь в курсе, что так нельзя? — тихо сказала я, обхватив локти, будто пыталась себя удержать. — Что так это не работает? Что в мире есть не только боль, жестокость и страх? Есть ещё любовь. Доверие. Доброта. Он не сразу ответил, только продолжал смотреть на меня, так, как смотрят не на собеседника, а на диаграмму, которую пытаются прочесть. Потом выдохнул и сказал почти спокойно: — Ты говоришь так, будто я этого не знал. Будто я родился в темнице. Он отвернулся, будто смотрел сквозь окно. Но стекло за его спиной не вело в сад, только в серый утренний туман, в котором терялись очертания деревьев и оконных рам. — Я видел это, София, — продолжил он. — Видел, как дети крадут еду у других и как за это получают добрую улыбку от воспитательницы. Видел, также, как один плачет, а другой смеётся. И я понял, тот, кто плачет — слаб. А тот, кто бьёт — жив. Потому что если не бьёт — будет бит. Я покачала головой, потому что знала, это не истина. Это броня, он заковался в неё, потому что мир заставил. Но истиной она не становилась. — Это не правильно, — прошептала я. — Это излом, уродство мира, а не его суть. — А где ты видела свою доброту? — спросил он и склонил голову, будто слегка заинтересовавшись. — В Нью-Йорке? Где уличные девочки теряют зубы за банку пива? Или в Ильверморни, где ты каждый день слушала шёпот за спиной, потому что не могла поднять палочку? В своем прекрасном доме, где родители меняют дочь, а затем выгоняют её из дома за то, что она хочет быть собой, а не куклой в белом платье? Он не издевался, и не насмехался. Он говорил как анатом, вскрывая рану. Показывая, что видел ту же боль, но раньше. И принял её за правило. Я молчала, потому что, как бы я ни пыталась придумать ответ, всё звучало глупо. Я злилась, но не на него, а на себя, потому что он снова оказался прав. По-своему. Искалечено, но прав. — Вероятно, она была во мне с самого рождения, — сказала я после паузы, — эта… отвращённость к насилию. Я никогда не была настолько жестокой, чтобы бить бедного домового эльфа только за то, что он не выполнил приказ. Вот почему я не поверила тебе, когда ты сказал, что я свалилась на мужчину и убила его. Я не могу представить, что способна даже на такое. Он молча смотрел на меня и я, впервые за долгие месяцы, поняла, он не осуждает меня. Не спорит, не побеждает. Просто слушает. — Ты не убийца, — сказал он наконец. — И это меня пугает. — Почему? — Потому что ты не убийца и всё равно оказалась здесь. В моём мире, в моём времени и в моей истории. И я не знаю зачем. Он не улыбнулся, но и не хмурился. Просто стоял, как зеркало, в которое ты не хочешь смотреть, потому что боишься увидеть себя. — Кто убил того мужчину? — спросила я. Голос выдал дрожь, догадку и шок. Я просто… перестала дышать, когда начала соображать и вспоминать наш разговор в Министерстве. Он не отвёл глаз, не смягчил интонацию. Просто сказал: — Я. — …ты? — Я убил, когда разорвал душу для крестража. И в тот момент ты упала на его тело. Вероятно тогда и получила мою магию. Слова не сразу дошли, пульсом ударили в висок. Я помнила про это слово, крестраж, плохо, но помнила и, что это требует жертвы. Но тогда я не узнала, убивал ли он, тогда меня вырвало контрацептивным зельем на стол Малфоя. Я знала, что будет гонения, но, Мерлинова борода, он говорил, что он убил. Он убийца и я стояла напротив него, а он и не скрывал. И почему я только не сложила это вместе тогда? Или не захотела? Я думала, что он убьёт меня, но думать — это одно, а признание и случившийся факт мёртвого тела, который я видела собственными глазами и трогала руками… — Ты убил, уже убиваешь? — повторила я, уже не спрашивая, а подтверждая. Он кивнул. — Я ведь объяснял, как создаются крестражи, София, и ты знала. — Знала… — прошептала я. — Где же твоя хвалёная эрудиция Рогатой Змеи? — спросил он с лёгкой насмешкой, но без злобы. Я вскинула взгляд не потому что хотела спорить, потому что хотела понять следующее: — Где тот крестраж, Том? Это медальон? — спросила я резко. Он чуть нахмурился, но кивнул. Засунул руку в карман, и спустя секунду в его ладони появился массивный, с выбитым знаком «S» медальон вновь. Он лежал у него на ладони, как что-то живое. И от него будто бы исходил тонкий, вкрадчивый шёпот, слышимый только на границе слуха. Я не знала, была ли это иллюзия или мой разум, привыкший к чужой магии, просто узнал источник. Я смотрела и рука сама потянулась медленно к нему, как в воде. — Дай мне его, — сказала я тихо, но твердо. Он приподнял брови. — Зачем? — спросил спокойно. — Просто… дай. Мне. Его. Том, — повторила я, глядя ему прямо в глаза. — Что у тебя в голове? — спросил он тихо, почти ласково, с той вымеренной тишиной, в которой обычно звучат перед вскрытием хирургические фразы. Я не сразу ответила. Мысли об убийстве ушли на второй план. Глаза не отрывались от медальона, рука тянулась вперёд сама по себе, будто тело понимало больше, чем сознание. — Я думаю, — начала я, едва справляясь с дрожью в голосе, — я почти уверена, что знаю, как попала сюда. Он не шевелился, только чуть приподнял бровь, и артефакт в его ладони будто дрогнул. — Продолжай, — сказал он. Я почти дотронулась, но он отдёрнул руку. — Нет. Сначала скажи вслух всё, что думаешь. Я сглотнула. — Эта штука… — кивнула на медальон. — Думаю, именно он затянул меня сюда. Я что-то чувствовала еще в Меноре в первый раз, он будто бы шепчет, говорит, давит. Он слушал внимательно. — И ты уверена, что это был этот медальон? — спросил, поднимая его выше. — Не на сто процентов, — призналась я. — Но ты сам сказал, что именно тогда создавал крестраж. И я оказалась именно на теле жертвы. Если моя магия — это остаток твоей… может, медальон искал что-то. Или проводника. Или свидетеля. — Тогда почему только ты переместилась? — перебил он. — Почему не Сириус? Почему не я? Почему не кто-то другой? — Может, потому что я сквиб и я с детства чувствую артефакты! Или потому что не должна была быть волшебницей, но артефакт ошибся... Или не ошибся. Чёрт, я не знаю! Он смотрел на меня, как на уравнение, которое начинает складываться в систему. — Дай мне его, — сказала я уже твёрдо, не прося. Он держал медальон высоко. Я молчала, медальон был моим шансом, вероятно, дверью назад. — А ты не боишься, что твоего времени уже нет? Что ты так наследила за этот год, что, вернувшись, ты даже не поймешь, где ты? Или вовсе исчезнешь? — Сказал он продолжая держать медальон высоко. — А если нет? Это пятьдесят на пятьдесят. Я всегда любила азарт. Он кивнул, но взгляд был тяжелее стали. — Тогда ты вернёшься в 1980-й со знанием, за которое я бы убил любого. — Я дам обет, что не проболтаюсь, что не помешаю тебе вершить твою… зеркальную справедливость, — я даже облизнулась. — А как же твои мечты изменить прошлое? Убить Гитлера в колыбели? Сделать так, чтобы в восьмидесятых не было войны? — напомнил он. — А что, если я уже всё изменила? Ты сам говорил — я наследила здесь по-крупному. Он хмыкнул. Цикл замкнулся и он это понял. — Обет? — переспросил он. — Почему бы и нет. Медальон исчез в кармане, вместо него появилась палочка. Он протянул руку. Обряд я знала — между нами уже был обет. Кровь и клятва. Только в этот раз ставка была выше. Меньше его крови, но больше моих последствий. — А если я заберу медальон с собой? — спросила я. — Тогда ты его не забрала, — ответил он. — На месте, где ты появилась, кроме тебя и мантии, ничего не было, но мы проговорим это в обете. — Давай ты сначала произнесёшь клятву вслух, а я подумаю? — сказала я, но он уже схватил меня за руку и провёл по моей ладони режущим заклинанием, потом по своей и сжал наши ладони. Кровь начала капать на пол. — Я, Том Марволо Реддл, клянусь, что отдам медальон Софии Анне Сентвен в руки, — сказал он и сжал мою ладонь. Я сглотнула, всё внутри сжалось. — Я, София Анна Сентвен, клянусь, что никогда не… — начала я. — Никогда не попытаешься убить. Не передашь — мысленно, письменно, устно, телесно — никому то, что узнала о 1949–1950-ом, о крестражах, бессмертии, моём круге, биографии и целях. Вернувшись, ты спрячешь медальон, так, чтобы никто не увидел и оставишь записку на листке, который я тебе дам. Он смотрел прямо, жестко, без тени сомнений. Он идёт на это после года контроля? Я облизнулась, нужно пользоваться моментом. — Говори. — Скомандовал он, будто это он уходит, а не я. Я повторила все его слова без запинки. Мысли прощались с Америкой 50-х, с Эйлин и мальчиком на моих руках, с Малфоем и креслом в доме Лестрейнджей и, возможно, с моей магией. Он отпустил мою руку, обет скреплён. В воздухе послышался глухой хлопок магии. Теперь только один шаг. Один шанс. И одна дорога. Он отошёл в сторону, не говоря ни слова, и медленно подошёл к письменному столу. Из внутреннего кармана пиджака он вытащил чёрный, обитый кожей дневник — знакомо простой. Последние страницы были пустыми. Осталось всего несколько секунд — и я буду дома. Или, по крайней мере, в другом времени. Он вырвал лист, снова убрал дневник, и, достав медальон, протянул мне бумагу. — Он зачарован. Напишешь и я увижу в дневнике. — Сказал это просто, будто мы обсуждали покупку почтовой совы. Я кивнула и, не раздумывая, спрятала лист в бюстгальтер — проверенное место для последних шансов. Он подошёл ближе. — Нам было не по пути с самого начала, — сказала я тихо. — Это не тебе решать, — ответил он и протянул медальон. — Не забудь обет, Реддл. Никакого преследования, — напомнила я. Он взглянул в глаза. — Бери. Я закрыла глаза, сжалась. Вспомнился тот день, как меня вырвало из шкафа — схватка с телом, удар о землю, паника, рев лёгких. Сейчас будет то же. Я надеялась и верила. Или делала вид, что верю. Я схватила медальон… И ничего, не было ни вспышки, ни провала, ни стянутости времени. Только холод металла в ладони. Я распахнула глаза. Всё было на месте, даже он — Реддл. Стоял, смотрел, как будто ждал или знал. — Он не работает! — прошипела я. — Ты знал?! Ты не знал?! Или притворяешься?! — крикнула я. Он нахмурился, положил руку на мою и забрал медальон. — Не знаю, — сказал он просто. Я не верила. Не просто так он позволил мне уйти. Я массировала виски, мысли бегали, как мыши по проволоке. — Может, нужен шкаф? Мантия? И сам медальон вместе? Дом Блэков древний. Он сам может быть порталом. Или якорем, — начала тараторить я, пока обходил меня. — Ты куда?! — вспыхнула я. — В комнату. — Спокойно сказал он. — Сейчас десять утра! Я только что чуть не вернулась домой! — закричала я, хватая его за плечи. Он резко остановился, и я лицом врезалась в его спину. — Не хватай меня сзади, Сентвен, — прошипел он, разворачиваясь. — Это не мои проблемы! Я дал тебе уйти, хотя мог бы запереть — и по обету, и по праву! Моя магия всё ещё в тебе! Ты всё твердишь, что я жесток, а я не использовал ни половины того, что мог бы! — заговорил он, отпуская мои руки с холодной решимостью. — Ты надеялся, что она отлипнет! Что магия вырвется из меня, когда я уйду! — выпалила я. — Я не провидец, не гадаю по руке. Я ищу, странствую. Я собираю знания, потому что вопросов больше, чем ответов. А ты всё требуешь и требуешь, будто я знаю что будет наперёд, а я лишь знаю как нужно! — ответил он, и голос его треснул на секунду. Я сжала губы. Вдох— выдох. — Я поеду с тобой. Мне нужны ответы! Я слышу этот медальон! Что, если он заколдован? Что если такое уже было в истории? Мне нужно знать, я думаю, что медальон — это ключ! Он выдохнул. — Ты сама сказала — нам не по пути. — А ты сказал — что это не мне решать. И мне нужны ответы. Он прикрыл глаза, словно борясь с искушением распылить меня на месте. — Поговорим через четыре часа, мне нужно поговорить с Тиберием и поспать. Я не в том состоянии, чтобы спорить. А ты... — Я с тобой. — Вспыхнула я. Он открыл один глаз и сказал. — Куда? В спальню? — Да. Я буду ждать эти четыре часа. Он смотрел на меня с тем усталым непониманием, с которым смотрят на последствия собственных решений. Потом просто кивнул и пошёл вперёд, а я — за ним. Дверь за нами закрылась мягко, как книга, которую пока ещё не дочитали.

***

Он шагнул в спальню первым и не потрудился придержать для меня дверь, плавное движение плеч и створка закрылась, словно сама. Он прошёл до шкафа, снял тёмный пиджак и аккуратно повесил его на деревянную вешалку. Я задержалась у высокого окна, серый июньский туман висел над садом, и мокрые ветви тиса дрожали от лёгкого ветра. Стёкла мутно отражали моё собственное лицо: волосы разбросаны, щека кое-где в засохшей грязи, губы ещё припухшие от недавней ссоры. — Тебе бы стоило поспать, София, — произнёс он с таким усталым равнодушием. — Салазар свидетель, ты становишься невыносимее, когда не выспишься, куда хуже, чем обычно. Я обернулась, он уже стянул рубашку до локтей, на плечах осталась тонкая белая майка, плотно обтягивавшая сухие мышцы спины, где едва угадывался хищный рельеф лопаток — словно ещё одна карта, скрытая от чужих глаз. Пальцы неторопливо расстёгивали запонки, и ни один жест не выдавал напряжения последних суток. — Сон никак не ускорит поиск ответов, а ответы я намерена получить, — призналась я, опускаясь в кресло у камина. — Мысли громче пульса. Нужно думать. — Зря, — ответил он, безо всякого сожаления. Из шкафа появилась свежая рубашка — тёмно-изумрудная, непривычная для него. Он бросил её на спинку кресла, затем сел и стал снимать ботинки, не спеша, будто ритуал был важнее спора. — Мне нужен душ, потом разговор с Ноттом, — заметил он, поднимаясь и забирая из тумбы чистую майку. — Я пойду с тобой, — упрямо подняла я голову. От медальона я больше не отойду ни на шаг. Он задержал взгляд на моём лице и тяжело выдохнул, словно решая, стоит ли спорить. А затем молча направился в ванную. Палочка осталась в кармане брюк, которые он оставил на себе, я проследила. Дверь за ним захлопнулась, и почти сразу послышался плеск воды. Через пару вдохов я стояла возле шкафа, сердце колотилось. Шум душа приглушал любые звуки. Я потянула пиджак к себе, ощупала карман и нащупала тяжёлый металл — медальон с выбитой литерой «S». Пальцы обожгло, будто под кожей шевельнулась живая ртуть. От него шёл глухой, тягучий шёпот, и с каждой секундой в груди разверзалась глубокая, тихая печаль. Как и тогда, в Меноре. Я оглянулась на дверь ванной, вода шумела ровно. Осторожно надела его пиджак поверх драконьей кожи, спрятала медальон в правый внутренний карман. Мысль мелькнула резкой искрой: нужно было повторить эксперимент. Дом Лестрейнджей стар, в нём полно скрытых заклятий и порталов. Что, если шкаф послужит тем самым якорем, как в доме Блэков? Не раздумывая, я проскользнула внутрь узкого шкафа, закрыла дверцы. Деревянные стенки хранили запах старых мантий и пыльных трав, а пространства оказалось меньше, чем в гардеробе Блэков, плечи упирались в халаты предков. Я закрыла глаза, глубоко вдохнула, коснулась медальона — и снова ничего, лишь туманная тоска подчёркивала тяжесть артефакта, в сердце будто вливали жидкий свинец. Сработай, — мысленно приказала я. — Утащи меня домой, хоть куда-нибудь, только подальше от его глаз. Я сосредоточилась, представляя шкаф Блэков, но воздух в шкафу оставался спертым, а стены не дрогнули. Я вжалась в заднюю стенку шкафа, холод дерева пробирал сквозь тонкую ткань рубашки. Дверь шкафа распахнулась резко и я вздрогнула. Он стоял прямо передо мной. Волосы влажные, полотенце перекинуто через плечо. Переодетый, чистый, и всё такой же… чужой. Его глаза скользнули по моему лицу, потом остановились на пиджаке, на кармане, где я пыталась спрятать артефакт. Он ничего не сказал, просто протянул руку и открыл вторую створку шкафа. — Я думала… — начала я. Но он, не глядя, вытащил пару черных носков, закрыл дверцы — обе. Мою и вторую. Я распахнула её обратно с резким жестом. — Почему ты позволил мне уйти?! — выкрикнула я. — Я в жизни не поверю, что ты так просто решил дать мне выбор уйти! Он сел на край кровати, склонился, начал натягивать носки. Морщился едва заметно, как старик после долгой дороги. — Ты уже ответила на этот вопрос сама, — сказал он, не поднимая головы. — Я лишь дополню: каждый должен сам убедиться, что не все дороги назад существуют. Я стиснула зубы. Сорвала с себя пиджак, бросила его ему под ноги. — Ты знал, что медальон не сработает! — закричала я, — ты знал! Он надел второй носок, медленно поднял взгляд. — То, что ты называешь шёпотом моего медальона, — произнёс он спокойно, — не связано с временными перемещениями, София. Это особенность артефакта. Теперь уже. Он встал, шагнул ко мне, поднял пиджак. Говорил ровно, как лектор, как человек, давно знающий, что объяснять бесполезно. — Если ты желаешь зла его создателю, он будет давить. На тебя. На мысли. На память. Это не машина времени. Это… механизм отражения. — То есть не медальон меня переместил? — спросила я с дрожью в голосе. Как девочка у профессора. Он засунул руку в карман, достал медальон, поднял его на свет, разглядывая, словно впервые. — Я не вкладывал в него такую силу, — произнёс он тихо. — Но, возможно… это один из инструментов. Не причина, не магия перемещения, но… фрагмент пути. Ключ в незнакомой двери. Он спрятал медальон за ворот, застегнул пуговицу. — Значит, ты знал. Знал, что он не работает. Знал и позволил мне поклясться! Ты знал, что я дам тебе обет ради ничего! — Я бросилась вперёд, замахнувшись, рука сорвалась в сторону его лица… Он поймал её в полёте. — Осторожнее, Сентвен, — тихо проговорил он. — Что я говорил тебе… и что показывал в ответ на твои выпады? Я молчала, в его пальцах чувствовалась не боль, а сталь. Я помнила его удар, даже спустя месяцы. — Я заставлял тебя? — продолжал он. — Обет ты предложила сама. Как и мой обет. Я знал о свойствах медальона. И да — я не был уверен, но понимал: домой ты вряд ли попадёшь. Он отпустил мою руку резко, но не грубо, словно сигнал: разговор окончен. — А сейчас мне нужно к Нотту. Я больше не в состоянии терпеть эти истерики. Ложись и спи. День покажет, кто из нас ошибся. Он развернулся и вышел. За ним щелчок замка и тишина. Я осталась в комнате одна. Стояла с опущенными руками, с гулом в висках, с криком, который не вышел наружу. Только думала: а если он и правда не лгал? Если я и правда сама принесла себя в жертву. Я подошла к его прикроватной тумбочке. Часы, ампулы с бузинным снотворным, конверт с гербом портного — вероятно, очередной костюм на очередное лицо. Он готов ко всему всегда и это пугало. Я не знала, что делать. Не знала, что будет через час, два, три. И это было… не ново. Я подошла и легла поверх покрывала, у дальнего края кровати, лицом к окну. Пальцы ещё помнили медальон. Он будто прижёг кожу — как знак вопроса, который теперь мне придётся носить. На сердце. Или на шее. Сон пришёл не сразу. Обрывки мыслей, звуков, образы. Всё перемешалось. И прежде чем я окончательно провалилась, мелькнула одна мысль, как вспышка: Если бы портал сработал… Если бы я ушла… Я бы всё равно могла унести с собой его магию. А значит, он бы всё равно пришёл, позже, но всё равно нашёл. Во всём есть симметрия, даже в разбитом времени.

***

Я проснулась от движения, моё запястье соскользнуло и рука провалилась в пустоту. Пальцы шлёпнулись на матрас и только тогда я поняла, где лежу. Том был рядом, но уже полуприподнятый, лежал рядом. Оперся одной рукой о постель, другой тёр шею. Волосы растрёпаны. Лицо сонное, но не потерявшее контроль. Стрелки часов на тумбочке показывали 15:47. — Ты зажимаешь и цепляешься, — пробормотал он сипло, с голосом, будто прорезанным между сном и сталью. Я поднялась на локоть. Плечо заныло, будто кто-то использовал его вместо седла. Ну конечно, я вспомнила, как проехалась по ограде ночью. — Ты сам лёг в кровать, хотя мог бы уснуть где угодно! — выдохнула я, всё ещё не до конца проснувшись, с комком раздражения где-то под рёбрами, но не настоящим — скорее привычным. Защитным. Он сидел на краю матраса, тяжело моргнул и запустил пальцы в волосы, как будто расчёсывал ими мысли, спутанные сонным забытьем. Веки ещё тяжелые, но голос — уже прежний, сдержанный, резкий на гранях смысла: — Ты пошла в мою комнату. А я больше нигде не сплю в этом доме, кроме как здесь. Эта дверь под моими чарами. Я лично её закрыл здесь безопасно. Самая защищённая комната в особняке, — сказал он негромко, но с оттенком раздражённой ясности. Он отдёрнул одеяло, встал. На нём была белая майка, чуть помятые брюки. Движения чёткие, небрежные. — И что? — голос мой был хриплым, как после долгого молчания, но в нём сквозила раздражённая острота. — Это не даёт тебе права… Я не закончила фразу, потому что он посмотрел. Не на меня — в меня. Точно и хлестко, как всегда, как будто я была пергаментом, а он пером, которое давно знает, где чернила выступят быстрее. Кажется, после сна он ещё раздражительнее, чем обычно. — София, — сказал он чуть громче, но сдержанно, — ты можешь не начинать. Никто тебя не трогал. Я лёг спать, потому что устал. — И это всё? — язвительно уточнила я, садясь, натягивая одеяло выше на грудь, всё ещё не доверяя собственному телу, памяти и самой ситуации. — Просто уснул? Ни одной клятвы, ни одной угрозы, ни одного ритуала, пока я была без сознания? — Только один, — пробормотал он и, зевнув, потянулся. Его голос был ровным, почти ленивым, но я знала его слишком хорошо. За словами пряталась усмешка. — Обет молчания с самим собой, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего. Он подошёл к шкафу, открыл дверцу и достал рубашку. Та же зелёная, которую он надел после душа. Осторожно встряхнул ткань, оглядел её, как будто мог найти на ней пятна. Он заговорил вновь: — Знаешь, в чём проблема, София? Ты хочешь, чтобы я не был собой, чтобы я позволял тебе всё. Доверял тебе, даже когда ты вор в моём доме. Но первое, что я нашёл это ты в шкафу с медальоном в руках. — Это был эксперимент! — вскинулась я. — Я хотела проверить, получится ли вернуться! — Без спроса, втайне. Пока я был в душе, — он произнёс это мягко, почти ласково, но от этих слов мороз прокатился по спине. — Это не твой дом, — процедила я. — Это особняк моего мужа, где ты поселился на сезон! Он пожал плечами и начал застёгивать рубашку. — Как и ты, поселилась в моей жизни на сезон. Я замерла. Это было произнесено не с упрёком, без яда. Как констатация. Просто сказал: ты не навсегда. Я могла исчезнуть и он это допускал, возможно даже убив меня, раз он способен на это и признался, что сможет. — Не смей. — Голос сорвался. — Не смей говорить так, будто я — временно. Ты сам говорил, что вложил в меня свою магию! — Я говорил, но ты каждый раз подтверждаешь, что ответственность — это улица с односторонним движением. Только от меня к тебе, ты же — всегда вольна. Он застегнул последнюю верхнюю пуговицу и подошёл к кровати. Присел рядом. Так, что я чувствовала запах его кожи, чуть терпкий, влажный от утреннего душа и чужого сна. — София, я не твой бог и не спаситель. Я человек, который знает чего хочет. И если ты хочешь быть рядом, тогда, начни играть по правилам. А не выдумывай свои каждый раз, когда тебе страшно. Я смотрела в его глаза, те же, серые, почти холодные, но в них отражался свет окна. Там было много и страх, и контроль, и отчаянная попытка всё удержать. Я встала. Босые ноги прилипли к ковру. Стало зябко, как всегда после сна, которого не должно было быть. — Что теперь? — спросила, озираясь в поисках ботинок, которые стояли у двери, как два уставших солдата. Он всё ещё сидел на кровати, вид у него был почти человеческий, что, по правде, только усиливало тревогу. — Ты бы помылась и переоделась, — начал он. — Твой костюм разорван, коленка… — Что дальше? — перебила я. — Ты возьмёшь меня с собой? Он замолчал, потом аккуратно встал и пошёл к шкафу, доставая пиджак. — Да, — сказал он наконец, — но только если ты сможешь молчать. Если ты перестанешь проверять меня. Если ты хотя бы на один день позволишь мне быть тем, кем я должен быть, а не тем, кого ты вызываешь к бою каждое утро. Он говорил, не оборачиваясь, стоя перед зеркалом, вешая медальон себе на шею. В движениях не было ни злости, ни ласки, была утомлённая решимость. В отражении я увидела, он выглядел старше, на его лице появилось что-то новое: осадок выборов, след вины, прикус сдерживаемой ярости. — Сначала нужно тебя подготовить, — сказал он ровно. — Я не меняю планов, Софи. Твоя голова всё ещё полна бреда, а моя магия в тебе — мала. Я сжала губы. — Голову мою не трожь, с ней всё в порядке, — бросила я, но он тут же перебил: — Ты постоянно перебиваешь. Это раздражает. — Ну да, ты же привык, чтобы все слушали, раскрыв рот, — хотела сказать я, но он продолжил, не оставляя мне ни шанса. — Голову действительно нужно чистить. Ты говоришь, что переспала с Ноттом, ты набросала столько грязи, что на нескольких таких откровениях можно поднять восстание. Ложь. Провокации. Манипуляция. — Это тактика, Реддл. Тактика смущения и сбивания с толку. Рабочий инструмент, когда противник в два раза умнее. — Я сказала это не слишком уверенно, но с достоинством. Он вздохнул, как профессор, которому в сотый раз принесли курсовую по теории заговоров. — Надеюсь, за сегодняшний день ты кое-что поняла. Во-первых, я не жесток к тебе. Во-вторых, меня невозможно смутить ни речью, ни телом, ни манипуляцией. В-третьих, структурное мышление не моя прихоть. Это способ выжить, особенно там, где хранятся знания. И где каждое слово — дверь или ловушка. Он подошёл ближе. Не угрожающе, нет. Скорее как человек, который подбирает инструмент, чтобы исправить, если получится или выбросить, если нет. — Ты же сама сказала, тебе нужны ответы. Вот и начни с дисциплины, без неё ты не попадёшь даже в преддверие. — Знаешь, по Фрейду ты определённо воплощённый Эдип в отказе, — сказала я, проходя мимо него, на ходу откидывая волосы и направляясь к двери. Порванная рубашка болталась на мне, как на вешалке, но я не собиралась останавливаться. Разумеется, он не мог промолчать, с ним это в принципе невозможно. — Магловская пустословная ересь от умалишённого извращенца, — отрезал он тоном, которым обычно выносили приговор. Я застыла в проёме, не потому, что удивилась, а потому что захотелось. — Правда? — голос мой прозвучал жестко. Я не обернулась, но угол губ дрогнул. — Ты, в девятнадцать или сколько тебе там, уже перечитал все книги и пришёл к выводу, что бессознательное — это выдумка? — Я в двадцать три уже умею отличать науку от эксгибиционистского нарциссизма, — ответил он со стороны зеркала. Голос, как вода, на первый взгляд спокойный, но под поверхностью ледяной. — И точно знаю, что вменяемый человек не объясняет весь мир влечением к матери. — А невменяемый убивает людей на поле, чтобы спрятать свою душу в безделушку. Как по мне, куда честнее любить маму, чем убивать ради власти, — парировала я. В комнате повисла долгая и вязкая тишина, как в тех коридорах Мунго, где никогда не горит свет, а под ногами гулко отдаются собственные шаги. — Забавно, — сказал он наконец, подойдя к зеркалу и поднимая палочку, чтобы пригладить волосы, — что тебе всё равно не с кем будет это обсудить. Ни угрозы, ни бравады, просто констатация факта. Я закатила глаза. Конечно. Вот он, великий и ужасный, проводит утро, укладывая себе чёлку. Если бы я не знала, с кем имею дело, подумала бы, что он просто тщеславен. А так — это было хуже. Он контролировал каждый волос на голове так же, как контролировал чужие жизни. Он не сказал больше ни слова, даже не посмотрел на меня через отражение. Я отвернулась, открыла дверь и пошла в ту комнату, где жила последние три месяца. Помыться. Одеться. Попытаться забыть. — Ты всё ещё собираешься путешествовать со мной? — раздалось за спиной, как выстрел. Голос сухой, как бумага, забытая у окна. Разумеется, он не оставит мою попытку проанализировать его без ответной реплики. — Не боишься, что по дороге тебя раздавят обломки твоих благородных принципов? Любовь, доброта, доверие... Всё это. Я остановилась и повернулась, подняв подбородок. — Вот это ты разговорился, — фыркнула я. — Всего три часа в одной постели с девушкой и ты снова Лорд Скуки, магистр драмы и почётный рыцарь великого самоуважения. Он хмыкнул, это был тот самый его звук — глухой, холодный, как будто сквозь зубы, которым можно было замораживать воду. — Это была не постель. Это была необходимость. И она закончилась, — произнёс он, разворачиваясь ко мне всем корпусом. Его взгляд был спокоен, но в этом спокойствии чувствовалась точность маньяка. — А теперь иди. Холодный душ тебе будет полезен. Хотя бы чтобы не забывать, с кем ты разговариваешь. — Не забуду, — бросила я через плечо, уже взявшись за дверную ручку. — Потому что ты не дал мне ни единого шанса забыть. И шагнула в двери. Дверь за мной закрылась. Хлопнула не громко, а как щёлк пальцами. Напоминание, что он там. Он всегда будет «там». Но если я остаюсь здесь, в этой реальности, в этом времени, с этим человеком — мне придётся научиться не просто быть рядом. Придётся попытаться остаться собой. Даже рядом с ним.