Уроборос

Малфой Менор, Уилтшир

24 июня 1950 г.

Лоззи не сообщила мне, а должна была. Значит, не знала. Значит, не знала, что он, сукин сын, явится на чёртову свадьбу! Он не был на свадьбе Друэллы и Сигнуса Блэков. Не был на свадьбе Тиберия и Изольды. Какого чёрта он пришёл на эту?! Ответ лежал на поверхности, простой, как пощёчина, что он отвесил мне в апреле. Друэлла была фоном, Тиберий вычеркнут, а Малфой… чёрт бы его побрал, был из его круга. И вот он, пришёл на свадьбу Малфоя, своего ближайшего из окружения. Личный проект, питомец, наследник, падальщик на поводке. Как и все они. А я была уверена. Была уверена, что он не появится. План был выстроен до секунды. Отточен, выверен, а это победа для меня! Ни одной петли, ни одной зацепки… И теперь — он стоит здесь и спрашивает о состоянии чертовой Изольды Нотт, которая вцепилась в меня, как пиявка, хотя я должна была скоро уйти. Всё шло не по плану. Всё. Блять. План был сложный, настолько сложный, что у меня ушло три месяца на притворство. Три месяца тишины, порядка, почтительности. Я училась у лучших по составлению и следованию планов. Ни одного замечания от Виолетты ни по осанке, ни по тому, как я держу ребёнка, ни по темпу прогулки, ни по количеству соли в супе. Я была образцовой матерью. Я. Была. Образцовой. Мордекай писал благодарные, размеренные письма, будто из учебника: «Благодарю, что осталась», «Ты лучше, чем я мог надеяться», «Когда смогу, вернусь». Я выстраивала его надежду кирпич за кирпичом, а он и не подозревал, что в этом доме зреет не терпение, а побег. Малфой, мой надзиратель с лицом столбового дворянина стал появляться в доме через две недели после того, как Реддл исчез. Малфой, я была уверена, думал, что буря позади, что проект стабилен, как они это называют в своих мерзких отчётах. Но он всё равно держал палочку в рукаве, боялся, что я сгорю, сброшусь, сделаю что-нибудь из того списка, который у каждого из них хранится под названием «Ликвидировать в случае…». А я уверена такой список существует. Они носят его на себе, как памятка, как убить меня быстро и бесследно. Самым трудным было — держать дистанцию с Тиберием. Этот человек как рентген, он видел насквозь, у него взгляд хирурга и проклятие, что мешает врать. Но хвала Мерлину — Изольда забеременела и он растерялся, стал мягче, рассеянней. А я сыграла на этом. В моей сумке с незримым расширением, лежали крововосстанавливающие, регенерирующие, защитные зелья. Потому что быть ведьмой, чья единственная палочка принадлежит маньяку, а вторая всё ещё в лавке, — это быть ведьмой, до верху набитой зельями. Лоззи, эльфийка с глазами мокрой мыши, ни о чём не догадывалась. Она таскала мне артефакты, думая, что я ищу кольцо мужа. Я сказала, что потеряла его на Косой когда-то, ещё до возращения домой. Она приносила кольца с аллеи в тайне от всей семьи. Кольца защиты, рассечения чар, даже одно проклятое — ослепляющее того, кто взглянет на него. Всё ради «поисков» кольца Лестрейнджа. Эльфийка верила, а у меня в сумке лежал мешочек с семью кольцами и каждый был артефактом или просто будущей прибылью. Одежду я шила сама, из драконьей кожи, снятой с карманов и воротников мантий, что висели в гардеробе Лестрейнждей десятилетиями. Я сшила костюм: брюки и жилет. Безупречный, как раз для сумасшедшей миссис Лестрейндж. Варварство? Может быть. Но я никогда не была святой. И план был почти завершён. Почти. Свадьба Малфоя — идеальный день. Настолько идеальный, что в нём не было ни единой детали, которая не работала бы на меня. Во-первых, весь мужской круг, те самые проклятые, вымуштрованные, с палочками в костяных руках — все, кто следил за мной после того, как Том Реддл в апреле вышел из дверей дома Лестрейнджей и больше не вернулся. Все они были здесь. И большинство уже выпило. А пьяный аристократ — это замедленная реакция и шаткое равновесие. Я ставила именно на это, они слишком привыкли думать, что «проект Софи» завершён. Слишком полагались на свои бумажки, графики, на мою послушность, а я просто ждала. Во-вторых — Виолетта, та, чья спина крепче любой из стен в особняке, та, кто могла бы сорвать любой мой план одним единственным взглядом. Она тоже была здесь, в саду, среди прочих. А дом… Дом был пуст. Только Эйлин и кроха Рабастан, с которым я за последние месяцы подружилась. Ну как подружилась… научилась держать его правильно, чтобы не закричал и подогревать молоко. Знала, какие звуки значат «пора менять пелёнки», а какие просто каприз. Это было… ново, но не страшно. И в-третьих — я. В образе идеальной жены, та, что почувствовала недомогание, та, что склонила голову и извинилась, та, что решила вернуться домой с помощью домовика. Софи Лестрейндж, примерная жена, сдержанная, благовоспитанная, без макияжа и претензий. Вишенка на торте. Всё было рассчитано. Все часы, все лица, все маршруты. Сейчас я должна была почувствовать это самое «недомогание», взять Лоззи за руку, исчезнуть в трансгрессии и… всё. Дом. Сумка. Эйлин. Ребёнок. Побег. Сделано. Да, ребёнок и Эйлин были в схеме, не с самого начала, нет. Сначала я думала уйти одной, нужно было просто испариться. Перерезать связь, как в старых ритуалах — по живому, но я не могла. Я не могла оставить их. Не Эйлин, девочку с глазами слишком взрослыми, не Рабастана, в чьих пальцах уже была сила, та самая, которую Том мечтал выковать с пелёнок. Я знала, чего он хочет, я помнила. Девять чёртовых месяцев его наблюдений, анализов, опытов. Он создавал солдата. И начинал с детской колыбели. Я была таким ребёнком. А Том был таким же, кто делал из меня в детстве идеальную версию. И теперь он стоял и смотрел на меня, будто пытался понять, будто не доверял. Разумеется, не доверял. Он — единственный, кто видел меня в ярости. И кто довёл меня до неё. Он знал, что я — не миссис Лестрейндж. Он знал, что я — Софи Сентвен. Я сама говорила ему это в лицо. Но у него не было доказательств, а значит можно было играть. Сценарий был ясен. Я возвращаюсь домой, беру сумку, заранее собранную, с зельями и артефактами. Эйлин будет готова и Рабастан тоже. Через тропку, которую я выводила месяц в саду. Изучала каждую чащу, каждый магический узел, знала, где сбой, где петля, где обход. После, до ограды, будет трансгрессия. Эйлин, хоть и хрупкая, но её палочка была с ней, а я научила её нескольким заклинаниям, которые знала из теории в Ильверморни. Мы не были армией, но были готовы. Дальше — паром, на который билеты покупались бы прямо на причале. Деньги были у меня. Все чары в амулетах. Я знала, что нас можно будет отследить по первому следу трансгрессии, но я также знала и то, куда идти. Карта Брайтона была изучена в библиотеке Лестрейнджей. Мы исчезли бы. Америка ждала. Я подготовила даже кольца для ребёнка. Вопрос трансгрессии младенцев был скользким, даже в библиотеке я не нашла точных формул, но риск можно было уменьшить. Ребёнок был в кольцах с щитовыми и восстановляющими чарами уже почти весь вечер моего отстуствия. И всё это — начиналось сейчас.

***

— Смена климата делает нас более наблюдательными, — сказал он. Так, между делом, как будто бы это была всего лишь реплика вежливости. Как будто бы он не знал, а я почувствовала, как внутри всё сжалось. Мозг работал быстрее, чем дыхание. Он знал? Всё накрылось? Всё пошло прахом? Чёрт. Я всё ещё смотрела на него, вглядываясь в лицо, в интонации, в напряжение большого пальца на правой руке, в морщинку у глаза, которая появлялась, когда он думал. Но не было ничего, ни капли. Он просто стоял, смотрел и ждал. Глаза нечитабельные, волосы идеально уложены, губы сомкнуты. Ему бы в покер играть, а не женщин избивать. Хотя одно другому не мешает. Изольда, болтавшая без умолку уже пятую минуту, вдруг отошла, весело кивнув и ускользнув за бокалом веселящей воды. Она ушла в нужную секунду, словно была частью его плана или моего. Хотя она не знала, ни одна душа не знала, кроме Эйлин. А значит… Том Реддл либо играл, либо ждал удара. И вот удар пришёл от него. Как обычно. — Миссис Лестрейндж, — сказал он, с тем самым выверенным холодом, которым можно прижечь рану, — могу ли я пригласить вас на танец? Мир остановился на долю секунды, я видела себя на пароме, уносимую от пирса. Пальцы Эйлин на плече, крики чаек, сумка, тяжёлая от зелий, мои мокрые от пота виски, Рабастан, завернутый в плед. Потом всё исчезло. Я смотрела на него. На Тома Реддла, на мужчину, который мог бы быть моим судьёй, палачом, любовником или… учителем. Я видела, как он играет скулой, как внимательно ждёт. Я поняла: он сомневается, всё ещё взвешивает. И если я ошибусь — он ударит. Играй, сучка. Играй. Сбей его с толку. Пусть думает, что ты изменилась, но не до конца. Пусть поверит, что ты хочешь этой жизни, что тебе нравится быть матерью, быть женой, быть никем. Или наоборот поиграй в раскаяние. Покажи, что, может, поедешь с ним, что осознала: пелёнки — не твоё, что страсть и магия зовут тебя. Но не дай ему понять, никогда не дай ему понять. — Разумеется, милорд, — сказала я и вложила руку в его холодную, сильную руку, что ударила меня тем днём. Он повёл меня на середину зала, и заклинание заиграло струнную мелодию. Он аккуратно положил руку на мою талию и начал вести в танце. Я увидела, как Мордекай слегка поднял бровь, заметив, как я танцую с Томом, заметила и Вальбургу Блэк, стоящую рядом с невестой, на лице которой читалось презрение. Рядом, чуть в стороне, Северин Розье флиртовал с одной из сестёр Ребекки, пользуясь привилегиями друга жениха. Толпа кружилась в ритме мелодии, которая звучала чуть громче биения моего сердца. — Вы стали спокойнее, Софи, и это, почти, волшебство — сказал Том, возвращая моё внимание к себе. Я отвела взгляд от людей, которых, вероятно, видела в последний раз. А видит Мерлин, за последние месяцы я успела на них насмотреться до тошноты. — Кажется, я нашла свою лунную реку, — сказала я, голосом ровным и мягким, словно подчеркивая свою роль примерной жены, наконец-то осознавшей своё предназначение. Он чуть наклонил голову, словно поймал ниточку воспоминания, не прерывая танца: — Лунная река, шире мили… Я резко подняла на него взгляд, он помнил, разумеется, он помнил. Та ночь была волшебной даже для меня. Я пела эту песню тогда, в июле, после приёма в доме Лестрейнджей, где он и предложил мне впервые отправиться в странствия. Тогда, когда я впервые официально стала миссис Лестрейндж для общества, и когда эта песня, «Лунная река», неожиданно стала точкой отсчета в моей жизни здесь, в 1949-м. «Вот и проснись, Софи. Проснись в завтрашний день». Так он говорил мне тогда. И я проснулась и я поняла, что завтрашний день — ловушка, которую он расставил для меня с точностью до секунды. — Что ещё кажется вам волшебством, Том? — спросила я, мягко и осторожно. Я демонстрировала ему стертые границы, ложное доверие, готовность забыть его уроки жестокости. Словно память у меня была, как у рыбки, и я не помнила, как ломало мои кости под его Круцио. Его взгляд стал глубже. Я видела, как он взвешивает каждое слово, как всегда, словно они были сделаны из золота. — Волшебно, что я говорил, что не позволю вам больше ошибаться, и был прав, — произнёс он медленно, заглядывая мне в глаза. Вот ублюдок, он помнил каждую нашу фразу из той ночи. Но сегодня я впервые была близка к свободе. Ближе, чем когда-либо. Я смотрела на него, изображая интерес. Я вела игру, его игру, нудную, полную капканов и подводных камней. Нужно было усыпить трёхголового пса, сидящего на выходе, притупить его инстинкты. Нужно было играть в его ритме. — Значит, я не ошиблась, оставшись здесь, а не уйдя с вами в странствия? — спросила я, почти шёпотом, изображая наивную заинтересованность. Его пальцы чуть сжали мою талию, всего на мгновение. Я поняла, что попала в точку. — Тогда вы не были готовы, — сказал он тихо. Я смотрела на него, стараясь не выдать, что почувствовала. Он считал, что я изменилась, что он сумел сломать меня и выстроить заново. Он ошибался. Я не изменилась ни на йоту. Я всё ещё была собой — той самой Софи, которая плевала в лицо ему, которая готовилась к бегству, которая не собиралась танцевать под его дудку. И в этом была моя победа. Победа, о которой он не подозревал. Он продолжал вести меня в танце, а я — улыбалась. Я уже была на шаг впереди него, и он не знал этого. Я наконец-то была на шаг впереди. Он отпустил меня, когда последняя нота стихла в зале. — Вероятно, мне следовало дать вам пространство, — сказал он голосом тихим и почти благожелательным. — Хотя обычно этого требую именно я от окружающих. Я осталась стоять напротив него. Музыка вновь заиграла, оркестр начал новую партию — весёлую, уже не столь торжественную. Пары снова закружились в ритме, но мы не двигались. Он не предложил второй танец, а я, разумеется, не просила. Мы просто смотрели друг на друга. — Пространство? — переспросила я, позволив себе лёгкую насмешку в голосе. — Чтобы вы пришли в себя и усвоили урок самостоятельно, — ответил он мягко, будто наставник, дающий понять, что ученик наконец достиг нужного уровня осознания. Будто бы он решил, что он и его странствия идут в зад, а не я заявила ему об этом в лицо. Превосходно, подумала я. Он считает, что я усвоила всё. И что пришла к некому выводу сама, самостоятельно, без его нажима. Да у тебя, ублюдок, эго размером с Министерство! — Я навещу вас завтра в обед, — продолжил он. — Я давно не был в доме Лестрейнджей. Подготовьте точный ответ на мой вопрос, Софи. Какой вопрос? — почти рассмеялась я про себя. Пойдёшь со мной? Выберешь странствия и силу вместо кроватки и соски? Он думал, что я в раздумьях, что я на пороге выбора. Он не понимал, что выбор был сделан и не в его пользу. — Доброй ночи, мистер Реддл. Сообщите моему мужу, что я устала и отправлюсь домой с Лоззи, — произнесла я с тоном, в котором смешивались усталость и учтивость. Всё было по правилам, он должен был кивнуть — и он кивнул. — Скоро вы и сами сможете трансгрессировать без чьей-либо помощи, — сказал он с тем мерзким оттенком всеведения, который всегда вызывал во мне желание швырнуть в него стул. Вот ты сука, Том. Знал куда бить, знал, что сказать, чтобы напомнить, кто я без тебя. Что я сквиб, что я всё ещё не могу сама уйти даже отсюда. Что каждый мой шаг завязан на тебе. Но я найду способ разобраться в себе и своей магии, если я доживу, если выберусь — я найду способ стать ведьмой. И стану ведьмой, не благодаря тебе, а вопреки. — Помощь всё же потребуется, — сказала я, улыбнувшись, как милейшая из светских дам. Он чуть приподнял бровь. — Мне ещё столько нужно выучить и запомнить, Том, — добавила я, опускаясь в неглубокий, идеальный реверанс, точно выверенный по углу наклона, по длине взгляда снизу вверх. И развернулась на каблуках, направляясь к выходу. Я шла легко, с ровной спиной и внутренним ураганом. Ты думаешь, что играешь в шахматы, Том, и я фигура. Но у этой фигуры есть собственная доска и партия уже началась.

***

Я уже перешагнула порог, когда меня резко схватили за руку слишком близко, слишком интимно, слишком неуместно. Абраксас. Чертов блондин и, судя по всему, уже выпивший. — Ты даже не поздравила меня, — сказал он, хрипло, наклонившись ближе. Блять. Жених, на пороге Менора, пьяный, цепляется за чужую миссис. Мне не нужна была компания, не нужно было лишнее внимание, не сегодня. Я попыталась мягко выдернуть, без рывков, так, чтобы никто не заметил. Мы стояли слишком близко к парадной лестнице, на нас уже смотрели. — Бракс, отпусти. Люди смотрят, — прошептала я, стараясь держать лицо ровным. Он послушался и отпустил, но не отступил. — Я нянчился с тобой почти год, — начал он, голос был обиженным. — Ты знаешь, как было тяжело? Знаешь, что я хотел тебя? Что я… Блять. Блять. Блять. — Абраксас… — начала я, но прервать его не пришлось самой. Мордекай подошёл к нам почти бесшумно, как всегда. — Мистер Малфой, как вы себя чувствуете? — спросил он сухо. Я метнула взгляд за его плечо, пара, стоявшая у колонны, уже смотрела в нашу сторону. Тома не видно. Хоть бы ушёл. Он ведь не любит веселье. — Морд… тебе повезло. Ты женат на ней, она воспитывает твоего сына… А я? Что Том дал мне?! — пьяно выкрикнул Абраксас. Я обернулась к Мордекаю. — Мне не хорошо, я пойду... — сказала я тихо, прося и пытаясь отыграть на бис. — Нет, стой, я пойду с тобой. Минуту, — сказал он и повернулся к блондину. — Я сейчас позову Нотта, он даст тебе отрезвляющее. Через пять минут ты очнёшься и поймёшь, какую чушь несёшь, Бракс. Блять. Нет! Не сейчас. Не он! Он должен пить ещё час, сидеть в саду и обсуждать климат Франции с гостями из Авиньона, а не стоять здесь и смотреть на меня так. — Морд, боюсь, я должна… — начала я, но он уже не слушал. Звал Тиберия, взгляд бегал по толпе. Абраксас смотрел на меня, глаза влажные, стеклянные, щенячьи. — Я никогда не забуду те полгода, Софи. Никогда. За всю свою жизнь… — проговорил он. Да у вас тут вечер ностальгии, что ли?! Кто следующий? Мальсибер с воспоминанием о том, как я наорала на него в Министерстве? Я не ответила, лишь чуть сжала локоть Мордекая, переключая его внимание на себя. Тиберий приближался, даря нам аккуратный, сдержанный, настороженный взгляд. — Морд, я пошла. Там Эйлин и Рабастан. Я обещала вернуться раньше, ей нужна помощь, — сказала я, опуская голос до бархатного. — Что ты таскаешься с этой Эйлин? Она ведь… ведь… — начал было Абраксас, но Тиберий перебил его: — Сколько и что ты выпил? — голос был резким, врачебным. Он скользнул взглядом по мне, затем по Малфою. — Три шота «Горящей ведьмы». Я теперь только её и пью. Огненная… как та, что родилась в августе... — проговорил блондин, хмыкнув. Тиберий медленно выдохнул. Усталый врач, не первый раз и не последний. — При всём уважении, джентльмены… — я подняла подбородок, — если вы не прекратите этот фарс, мы окажемся в эпицентре скандала. Жених пьян, а я, миссис Лестрейндж, не могу уйти из общества мужчин. — Я старалась звучать как Виолетта, благо я научилась у неё многому. Да и паника, и злость были отличным топливом для того, чтобы всё таки собраться и заявить о желании уйти. Мордекай сузил глаза, он читал между строк. — Я буду через пять минут, попроси Бигли подать чай. И… не засыпай. Я хочу поговорить, раз уж я наконец-то дома, — сказал он. Я кивнула и в последний раз посмотрела на Абраксаса, у которого глаза были как у щенка. На Тиберия, уже достающего флакон с зельем из нагрудного кармана. На Мордекая, который всё ещё не знал, что я больше не его и никогда не была. Я вложила руку в лапку Лоззи и мы трансгрессировали.

Особняк Лестрейндж, Остерли, Лондон

24 июня 1950 г.

Я появилась в центре зала. Всё было тихо. Темно. Отлично. — Лоззи, — обернулась я к домовику, — вернись в Менор. Проследи за мистером Мордекаем, чтобы без лишнего шума. Если он вернётся домой с проблемами — они будут и у меня, и у всей семьи. Это ответственная миссия, Лоззи. Я рассчитываю на тебя, как никогда. Бедная глупая Лоззи. Она даже не подозревала, какой механизм я раскрутила у неё за спиной. Надеялась только, что её взгляд в зеркале после моего побега не будет слишком болезненным, когда правда всплывёт. — Мисс… я… я ведь ваш домовик… я ваш, мисс… — всхлипнула она. Моё чёртово сердце. Оно сжалось. Прости, Лоззи, но ты должна. — НЕМЕДЛЕННО! — крикнула я. Она исчезла в хлопке, как рвущаяся ткань, я никогда раньше не повышала на неё голос, но сейчас — либо мы, либо всё погибнет. Я бросилась по лестнице, срывая платье на ходу, босиком, полуголая, бешеная. Мчалась, как в детстве по северному кампусу Ильверморни, когда крала вино с факультетского бала. Только тогда на кону не была жизнь. Добежала до покоев Эйлин и распахнула дверь с хрустом на полную. Она сидела как статуя. Серая и стеклянная. — Вы… вы пришли… но поздно… я думала… — начала она. — За Рабастаном, БЕГОМ. У нас одна минута! — скомандовала я и стала запрыгивать в костюм из драконьей кожи. Всё липло, тело мокрое от пота, страха, и я думала, что обмочилась пока стояла там, в Меноре. Я скользила, натягивая брюки. Чёрт. Хоть бы не порвались. Эйлин вбежала обратно с ребёнком на руках, согнувшись, как будто ей снова было шестнадцать. — Держи, — я сунула ей маленькую сумочку и продолжила командовать. — Зелья, галлеоны, кольца и… кольцо Мордекая, надевай его! Мерлин… Кольцо, которое он дал мне в июле 1949-го года, кольцо, которым просил вернуться. Кольцо как якорь, символ. Кольцо, которое стало пропуском для побега. Если бы он знал, что с этим подарком я выкраду его сына — он бы сжёг его у меня на пальце вместе со мной. Я взяла ребёнка и прижала к его груди. Закинула перевязку через плечо, я была сильнее, я была матерью, пусть и не по крови. Так что бежать с ним моя задача. Эйлин несла сумку и колдовала. — Мордекай будет здесь через три минуты, — прошептала я. — Почему так скоро?! — пискнула она. — Всё потом. БЕЖИМ! Мы спускались по лестнице, уже на цыпочках через задний выход. К тропе, к ограде, к свободе. Чёрт, лишь бы сработало. Лишь бы все расчёты были верны. Я оглянулась зал был пустым и темным, лестница тоже. Портреты на стенах молчали. Видеть бы лицо Лорана Мордекая. Вот так задачи я решила в этом доме.

***

Тропа под ногами была так себе: пыль, трава, скользкие корни. Эйлин шла впереди, я сзади. — Пока он поймёт, что нас нет, — прошептала я, — мы уже будем в Брайтоне. И именно тогда Рабастан закричал. — Тссс, малыш… — зашипела я, качая его. — Тише, тише… И мы услышали звук трансгрессии. Внутри всё застыло. Желудок сжался в кулак. Горло перекрыло. Мы ещё не дошли до ограды. Если это он — мы не успеем. Я подтолкнула Эйлин вперед, и она, застывшая в панике, сорвалась с места. Рабастан кричал, кричал так, будто чувствовал, что сейчас произойдёт что-то необратимое. — Блять, Эйлин! Нам осталось пять метров! — прошипела я и рванула за ней, проклиная всё на свете. Она уже достала палочку, её мантия цеплялась за ветки, моя кожа горела от страха, сердце било тревогу на весь мир. Мы резко остановились, Эйлин потянула руку ко мне в моменте трансгрессии и я уже почти схватила её. Почти. Но этого оказалось недостаточно, в тот момент, когда я почувствовала, как под пальцами складывается пространство трансгрессии, меня схватили за плечи и потянули на себя. Жёстко. Молниеносно. Без шанса на ускользнуть. Всё, что мне оставалось — смотреть, как Эйлин исчезает, превращаясь во вращающуюся точку. А я остаюсь, остаюсь одна, в чужих руках, с трехмесячным младенцем и дрожащим сердцем, без сумки, которую унесли, и планом, что рассыпался в прах. Мужчина пах слишком знакомо, слишком близко, слишком намеренно. Он не пришёл случайно. Она ушла, хвала Мерлину, она смогла, а я... осталась. У меня было немного, Рабастан в двух кольцах, собственное кольцо-ослепитель и мини-ампула с Щитовиком в подкладке жилета. У неё осталось всё остальное. Эйлин исчезла, и вместе с ней исчез единственный шанс на трансгрессию. Всё, что оставалось: лес, тьма и я. Без палочки, без пути назад. — Не дёргайся, — прошептал он мне в ухо, его дыхание было тёплым, но пальцы холодные, как металл. Захват был железный и рассчитанный. — У меня ребёнок, — прошептала я. — Пальцы убери. Он не убрал, ладонь зафиксировала мой локоть, другая — спину. Всё было продумано, Том знал, как схватить, чтобы я не рванулась. Рабастан всхлипывал, прижимаясь ко мне, чувствуя, что тепло и молоко больше не дают безопасности. — Ты всё ещё умеешь удивлять, миссис Лестрейндж, — сказал он спокойно, слишком спокойно. На пальце я почувствовала металл кольца. Гладкий, тяжёлый, с резным силуэтом солнца. Если он посмотрит прямо, то вспышка ослепит его на двадцать секунд. Шанс. Один. Я начала качать Рабастана, как будто укачивала. — Малыш, тише… — прошептала я, притворяясь, что танцую под несуществующую музыку. — Знаешь, что меня поразило больше всего? — продолжал он, не ослабляя хватку. — Ты перестала бежать, когда следовало. И решила бежать, когда это самоубийство. — Ты ошибаешься, — ответила я, поднимая голову. — Это не бегство, это выбор маршрута, убери руки. Он слегка усмехнулся, но руки не убрал. — Руки я уберу, когда мне это будет нужно. Пока — увы. Я развернулась, чтобы посмотреть ему в лицо. Его руки все ещё были у меня на локтях, он не сдвинулся ни на дюйм, лишь позволил мне встать лицом к лицу. Стоял близко, настолько близко, что я могла различить ритм его дыхания и ощущать тепло от его тела. Его глаза были тёмные, почти бездонные. Я дёрнула подбородком вверх и вперед, пытаясь ударить лбом его подбородок и он сделал шаг назад, мне хватило. Я подняла руку и вспышка. Резкая, белая, ослепляющая. Металл кольца сработал без задержки. Он отшатнулся ещё дальше, мгновенно, инстинктивно, но не намного, шаг, может два, однако хватка ослабла и этого хватило вновь. Я вывернулась из его рук, прижимая Рабастана к себе так, будто от этого зависела моя жизнь, потому что так и было. Рванула в сторону кустарника, что скрывал остатки ограды. Щёлкнула зубами ампулу с Щитовиком и проглотила горькое зелье. Горькое. Режущее. Почти обжигающее, но в тот же миг вокруг меня опустился прозрачный, тугой, как стеклянная сфера — щит. — Софи! — его голос ударил в ухо, как хлыст и сбоку я услышала хлопок трансгресси, но кто это был я не знала. Я бежала сквозь кусты, сквозь дыхание, что вырывалось рывками. Рабастан был тяжёлый, горячий. Щит трещал от напряжения, как перегретое стекло. Позади не слышались шаги. И всё, что оставалось — это бежать, пока я ещё дышу. Щит держался шестьдесят секунд, как и обещано, но последние пять — это всегда надежда. Каждое мгновение обнажало тебя. Каждая секунда была лотереей между свободой и смертельным хватом. Кустарники рвали ноги, словно пытались удержать меня для него. Ткань блузки раздиралась, как кожа в старом кошмаре. И всё-таки я бежала. — Инкарцеро! — услышала я его голос, резкий, как лезвие по стеклу, рассёк воздух. Верёвки ударили в щит с треском, заискрили, обожгли воздух и с шипением сорвались в стороны. Я успела, но щит начал оседать, словно плавящийся воск. Рабастан закричал, писк тонкий, вгрызающийся в уши, как скрип стекла по металлу. — Тише-тише-тише, — шептала я, почти рыча, не слыша собственный голос. — Экспеллиармус! — услышала я уже тише, но щит треснул. Я ощутила удар не в спину, а в позвоночник, в самую суть. Треск был как лёд на весеннем пруду. Щит жил, но больше не держал, я ударилась коленкой о землю, поднырнула под толстую ветку, что хлестнула по щеке, разодрав плечо до крови. Щель в ограде была впереди. Осталось два шага, щита больше не было, ребёнок давился плачем. — Ступефай! — послышалось позади, где-то очень далеко, но заклинание вошло в меня, как гвоздь в ступню. Не убойной мощностью, Том всё ещё не кретин, он знал, кого я держу на руках. Но достаточно, чтобы мир качнулся и перевернулся. Мои ноги подломились, спина как пылающий факел. Я влетела в кованую щель ограды плечом. Рабастан выскользнул и я... успела, я поймала его локтем, безумным, невозможным движением. Младенец был в ткани на плече, рыдая, но он был живой. Слава Мерлину. И тогда я услышала чёткий хлопок, как выстрел. Не от Тома. Он шёл из леса. — Протего Тоталум! — голос, спокойный, точный, как выстрел. Щит опустился надо мной, но не его. Не Тома. Голос, который не забудешь, даже умирая. Тиберий. Тиберий Нотт. Мой чёртов доктор. Он стоял сбоку, его тень была почти бесшумной. — Том, — сказал он спокойно, как будто это обычный разговор. — Убери палочку. — Отойди, — прохрипел тот, подходя ко мне ближе. Не нужно было видеть, я слышала, как скрипели у него зубы. — Ты ослеплён. — всё так же спокойно говорил Тиберий, и откуда в нём столько спокойстивя? — И у неё на руках — твой будущий актив. Подумай головой. Будущий актив. Мерлин, какой поэтичный цинизм. Он прикрывает меня? Или прикрывает Тома от катастрофы, которую тот устроит? Я попыталась подняться, ноги не слушались. Рабастан плакал, срываясь с крика в икоту, но был тёплым. Был живым. Я вытерла кровь с лица тыльной стороной ладони. Щель в ограде всё ещё была, а Эйлин далеко. Наверное, жива или я обязана в это верить. — Софи, — голос Тома снова заговорил, но уже без злости. Только с ледяной уверенностью в голосе. Когда Том так говорит, это не ультиматум. Это приговор. — Конец спектаклю. Я подняла на него взгляд. Глаза резало от слёз и пыли, ноги не держали. Щит Тиберия всё ещё стоял, но я знала, он не для защиты, он для паузы. — Ваша сцена, мистер Реддл, — хрипло прошептала я, сжимая Рабастана. — Только не забудьте… публика помнит финалы, не начало. И в этих словах было всё, что у меня осталось, вся месть и вся правда. — Ребёнка. Немедленно. — Голос Тома не повышался, он не кричал, не рычал, не угрожал. Но каждый слог был холоднее ножа, приставленного к горлу. Я стояла, пошатываясь, с Рабастаном в дрожащих руках. Ребёнок сжался у меня на груди, его дыхание обжигало, как пар. Он всё ещё плакал, урывками, с хрипотцой, как старый граммофон, исцарапанный временем. Я посмотрела на Тиберия. Тень от капюшона скрывала его лицо, но голос был ясный, ровный, жестокий в своей правде. — Софи. Ты ведь понимаешь, что не уйдёшь, даже если бы могла создать трансгрессию — он не выдержал бы её. Младенцы умирают от таких скачков. Я стиснула зубы, щёки горели, сердце рвалось в горло. — Ты врёшь. Он перенёс бы. Я дала ему артефакты. Он весь в них! — я почти кричала, глотая конец фразы. — Если бы это был твой ребёнок… — начал Тиберий, и голос его едва дрогнул. — Ты бы стала так рисковать? Я осеклась. Слова повисли в воздухе, как снег перед лавиной. Он знал, куда ударить. Я посмотрела на младенца, на щёку, липкую от слёз, на ресницы, ещё не успевшие запомнить, что такое страх. Я не знала бы. Но я верила. Я верила, что он выживет. Верила в это, как в последнюю молитву. — Я отдам его. — Слова шли изнутри, будто чужим голосом. — Но сразу после… я уйду. И Том меня не преследует. Том не двигался, только глаз не отрывал. — Я не знаю, как, чёрт побери, обет тебя не убил, Реддл, — я зашипела, — но если это потому, что ты преследовал ребёнка, а не меня, то теперь… когда я отдам ребёнка — за мной идти ты не сможешь. Я шагнула ближе, прижав малыша сильнее. — Ты помнишь наш обет. Пауза. И он кивнул лишь один раз. — Хорошо, — сказал он. — Просто хорошо?! — мои руки задрожали. — Я не верю тебе ни на секунду. — Это разумно, — ответил он, и, чёрт побери, в его голосе была… усталость? — Ты лгала мне столько месяцев. Я же… сделал тоже самое. Я стояла, с кольцом на пальце, что неприятно жгло, с сердцем, в котором был огонь, с кожей, на которой были шрамы, и на руках тёплый вес мальчика, который даже не знал, что его имя — линия фронта. — Выбери, — прошептал Тиберий. — Или война, или отступление, но делай это трезво. Ты уже научилась. — Я никогда не была трезвой, когда дело касалось тебя, Том. — Я посмотрела ему в глаза. — И никогда не буду. И я шагнула вперёд, медленно и неуверенно. Протянула Рабастана вперёд на дрожащих руках. Он всхлипывал и крепко держался за край моей порванной блузки. Я разжала пальцы и в этот момент внутри меня умирала последняя иллюзия. Не отдай я им ребёнка, у меня не будет выбора.