Уроборос

Особняк Лестрейндж, Остерли, Лондон

2 апреля 1950 г.

Я слышал каждое слово, произнесённое этой женщиной. София Сентвен — сквиб, чья наглость давно превысила её силу. «Мисс Сентфор, в ваших же интересах показать обществу ваши проблемы…» — «Когда вы останетесь с младенцем на руках, а его отец будет прыгать на французских вейлах…» — каждое это слово я слышал. Круцио не выпрямляет тех, кто гнётся лишь перед собственной глупостью. Её язык по-прежнему жил отдельно от разума. В другой жизни, возможно, Шляпа определила бы её на Гриффиндор. И ей бы это польстило, такие как она всегда считают свою строптивость добродетелью. А я — обязанностью её исправить. Круциатус, применённый к Мордекаю, не был актом мести, это была демонстрация формулы, в которой каждый из моего окружения теперь должен подвергаться одинаковой проверке на прочность, и если результат отличается от нуля, то переменная заменяется, а не лелеется. Я отметил, что физиологическая реакция собственного тела на конфликт остаётся полезным индикатором границ самоконтроля: учащённый пульс, лёгкая сухость во рту, едва заметное дрожание глубоких мышц — всё это не признаки слабости, а постоянно обновляемые данные о том, сколько энергии выработал организм для поддержания текущего уровня магической концентрации. Важно фиксировать такие показатели, потому что однажды, если я решу выйти за пределы человеческих возможностей окончательно, мне понадобится точный график, где чисто телесные ресурсы гармонично сочетаются с духовной дисциплиной и теорией бессмертия. Что касается Абраксаса, этот ужин был последним напоминанием, он обязан жениться, чтобы я замкнул нужную цепочку домов через Краучей, иначе его место в моём плане займёт Эйвери. Я видел отметины от женских зубов на его шее, но истина в том, что плотские отклонения податливых подданных нисколько не мешают моим стратегиям, напротив — они укорачивают поводок, когда приходит время натянуть поводья, как уже и случилось с Крауч. Я позволю ему думать, что выбор остаётся за ним. Я опустил руку, ощутил холод перил под пальцами и закрепил внутри себя последнее наблюдение, на мгновение, когда её крик хлестнул воздух, во мне дрогнула не жалость, а странное ощущение чистоты, как будто через чужую боль я промыл собственное намерение, избавившись от сомнений, накопленных за месяцы ложного компромисса. Теперь сомнений нет. Теперь остаётся только идти вперёд, потому что любая остановка развалит конструкцию, а я строю не дом, а памятник будущему, в котором не будет места слабости. Каждый, кто это понял, жив. Каждый, кто не понял, уже мёртв, просто сердце ещё не остановилось. Я вошёл в столовую без тени сомнения. — Доброе утро, — сказал я, и моё присутствие изменило магическое давление в комнате. Я сел рядом с Софией. Она застыла, почти не дышала. Но это была не стойкость — это было подчинение, скованное страхом, тенью Круцио и тяжестью вчерашнего поцелуя. Она не поняла, зачем я это сделал. Не поняла и прекрасно. Понимание придёт позже. Сейчас — запомнит. — Доброе утро, мистер Реддл, — прозвучал голос Виолетты. Как всегда чётко и учтиво. Женщина, приучившая дом к безупречному порядку, как колдомедик приучает рану к срастанию. Я посмотрел на Софи. Изучал её, как изучают траву перед тем, как бросить в зелье. Она не шевелилась, не дышала глубоко. Была похожа на мраморную копию себя самой. Это был хороший знак. Я перевёл взгляд на Эйлин. Она держала ребёнка в свёртке, и тот больше не сосал, а просто лежал словно в предвкушении великого покоя или великой беды. Неосознанный, но уже вовлечённый в эту игру. Ребёнок, чья магическая аура была чиста, словно пергамент до первого слова. В будущем я вплету его в планы, если он покажет талант. Сцена вчерашнего дня — Софи и Мордекай с младенцем засела у меня в голове. Это была не просто удачная постановка, это было искусство. Хрупкое, вызывающее, предельно живое. Оно доказывало, что я прав, что всё возможно, что любое будущее — моё, если его достаточно точно спланировать. Когда я увидел её в Мунго, после трёх месяцев… Я хотел одного, проверить мою магию лично. Изменилась ли она в ней? Ответ оказался смешенным и это тоже было в порядке вещей. Контур всё еще прослеживался, но ядро больше не росло. Я чувствовал это, видел это. Её сопротивление временно, у неё нет ни инструментов, ни понимания, а значит я научу. И доведу до конца этот план, как довожу каждый. Я отрезал бекон и начал есть. Софи не пошевелилась, даже не глотала, сидела, как статуя. Отлично. Мордекай отложил газету. Я уловил их взгляд. Он просил её глазами. Не вздумай. Не здесь. Не сейчас. Не при бабушке. Не при сыне. Как трогательно. Как глупо. — Как вы, мисс Принц? — обратился я к Эйлин, чьи зрачки поглотили весь свет за утро. Её руки дрожали. Грудь была чуть приподнята, младенец уже спал. Она подняла на меня глаза, в которых было всё: изнеможение, страх, надежда. На что именно — она сама не знала. И это было прекрасно. — Голова болит, живот тянет и клонит в сон, — пробормотала Эйлин, не глядя ни на кого. Голос её звучал глухо, как будто сквозь слой ваты, и не столько адресовался нам, сколько самой себе. Я вытер рот салфеткой. Движение было неспешным, как будто я закрывал не рот, а акт. Завершал сцену, которая требовала перехода. Я знал, что вчера, когда Виолетта забрала младенца, не допустив ни прикосновений, ни даже взгляда, и Эйлин сорвалась. Слёзы, вопли, сломанные ногти об косяк кровати — всё как у полукровок, не воспитанных в семейной дисциплине. Но она была чистокровной, как и почти все за этим столом. Я посмотрел на Эйлин вновь и она опустила глаза. Руки дрожали, но голос нет. Значит, нужно преподать ещё один урок, раз её отец не занимался ничем, кроме того, как отдать дочь в семью побогаче. — Это необходимо перебороть, Эйлин, — сказал я мягко, с той степенью сочувствия, которая обволакивает, но не допускает приближения. — Ты мать наследника этого великого дома. Нельзя показывать слабость сыну. Даже если ему всего сутки. Он уже Лестрейндж, он впитывает с молоком не только жизнь, но и структуру. Запомни это. В комнате повисла напряжённая тишина. Звенела ложка в чашке Виолетты, едва слышно. И вдруг — выдох. Лёгкий, но насыщенный раздражением. Слева. Я повернул голову. Софи закатила глаза с нарочитой небрежностью, как будто услышала не мудрый совет, а очередной тост за здоровье очередной аристократки. Я видел это движение сотни раз — на улицах и в пабах Лондона, в бунтарских глазах тех, кто считал, что свобода начинается с фырканья. В приюте. Она вновь хотела поставить меня против себя. Только теперь на более широкую публику. Я собирался сбить с неё эту спесь. Она, конечно, не выдержала. Её рот остался закрыт, но язык бился в нём как змея в сосуде. Я чувствовал: вот оно — сопротивление, что не притупилось. Я положил нож, не глядя. — Вам не хватает магии, мисс Сентфор? — спросил я ровно, не повышая голос специально обозначая её фамилию перед остальными. — Или еды? А может, сна? Она молчала, но я видел — брови чуть дёрнулись, губы сжались, подбородок вздёрнулся едва заметно. Реакция есть. Она вновь играет в молчание. Я знал теперь, что делать с этим. — Вы что-то хотели сказать, но передумали? — продолжил я. — Прекрасно. Иногда молчание куда полезнее, чем любой крик. Особенно если ты в доме, где звук отзывается эхом, и каждый услышит, кто ты есть на самом деле. Я не улыбнулся, не моргнул. Просто пил чай, глядя прямо перед собой. Слова Софи упали в тишину, как шрапнель в фарфоровый сервиз. — Чтобы облегчить твою боль, а не переносить всё на ногах, как женщины в войну, — сказала она, глядя на Эйлин, — тебе можно лежать на компрессах с тёплой водой. Это облегчит сокращения матки, и кровь будет идти не так больно. Также, не советую употреблять так много воды — ты отекаешь из-за неё и соли, которой, видит Мерлин, в этой еде слишком много. Чашки застыли в воздухе, ложки на полпути ко рту, взгляд Виолетты ледяной, сверкающий, как ртуть, что только что сорвалась с поверхности и готова выжечь всё, к чему прикоснётся. — У нас в доме нет традиции обсуждать физиологию в присутствии мужчин, — сказала она сухо, будто била линейкой по пальцам. — Особенно в столь живописных подробностях. Но Софи уже завелась, её голос не повышался, но становился всё холоднее, всё яснее — как у врача, который говорит о предсмертных судорогах, не замечая, что сидит не в морге, а в столовой. — Также советую лежать, а не бегать по дому. Телу нужно как минимум сорок дней на восстановление. Да и к тому же, Эйлин, как ты вообще сидишь? — она приподняла брови, сделала паузу. — И ещё не протекла… Хлопок. Виолетта ударила в ладони резко и пронзительно. Команда «молчать» без единого слова. Я медленно откинулся на спинку стула и дал себе роскошь посмотреть. Софи сидела прямо, как на трибуне, подбородок вздёрнут. Она знает, что взорвала завтрак, она ждала, кто первый встанет с криком, кто из этих вельмож с аристократическим воспитанием поскользнётся на кровавом слове «протекла». Кто первый опозорится — не выдержав её правды. Эйлин была белее скатерти, глаза как у лани в свете фар, губы едва шевелятся. Но она кивнула Софи. Мельчайшее движение. Благодарность. Или… сигнал бедствия? Мордекай свернул газету. Его взгляд прошёлся по траектории, которую только он и я могли прочесть: от Виолетты к Софи, затем на ребёнка, потом снова на Виолетту. Он анализировал не реплики, а их последствия. Он знал, что Виолетта сейчас пламя, что может вспыхнуть или уйти в золу и, что Софи — огнеопасна. А ведь я просил его навести порядок в доме. Я позволил себе вдох и выдох и заговорил: — Миссис Лестрейндж, — произнёс я ровно, без спешки, — вы упомянули тёплые компрессы. Любопытно, в Сент-Мунго чаще используют охлаждающие чары, но… — я повернулся к Эйлин, — не всегда разумно охлаждать то, что должно сокращаться. Вы правы, тепло ускоряет восстановление. Софи вздрогнула почти незаметно, но я это заметил. Она ожидала отпора, хлыста и унижения, как вечера и как несколько минут назад, когда я говорил то, что вывело её из молчаливого сопротивления. И она получила согласие, констатацию, не поддержку и не сочувствие, а просто факт. — Соль, — продолжил я, не торопясь, — действительно задерживает жидкость. Ваш совет точен. На её лице мелькнула вспышка — смесь обиды и растерянности. Её план был иной, взорвать, а потом спорить. Но я не спорил я принял, чтобы отнять инициативу и показать, что даже взрыв можно включить в структуру. — Однако, — я поставил чашку, — у нас всё же есть правила. Они как швы на ткани. Дёрни слишком резко и платье развалится. Лекцию о послеродовом периоде вы можете прочитать мисс Принц в её комнате. Там нет мужчин и нет семейной посуды, которая помнит поколения. Виолетта чуть расслабилась, Мордекай откинулся назад. Структура восстановлена. Софи — получила границу. Вежливо, бескровно, но жёстко. Я уже отвернулся, сделал глоток чая, когда услышал её голос: — Даже Круцио не накажете, лорд Волдеморт? Ложки замерли, за стеной затихли эльфы. Сказано было без крика, без иронии. Просто и громко, вслух. Моё имя. Я поставил чашку и посмотрел на неё до предела, в котором даже время начинает отводить глаза. — Вам хочется, чтобы я повторил урок, миссис Лестрейндж? — спросил я тихо. — Или вы всё же начали учиться? Она наклонила голову вбок — сначала влево, потом вправо, медленно, с хрустом, будто разминая шею перед спаррингом, а не сидя за столом между двумя женщинами, чей общий возраст приближается к веку, и мужчиной, имя которого боятся произносить в Министерстве. Всем своим телом, закованным в самоконтроль, который дал ей мой человек за девять месяцев, она демонстрировала вызов. Не женский, не капризный. Чистый, голый, антиаристократичный вызов и сказала: — Только в этот раз без поцелуев, милорд. Я замужем. Ах, Софи. Собравшиеся затаили дыхание, хоть никто не двигался. Даже Виолетта, знающая, как играть в партии на двадцать лет вперёд, не сразу поняла, что произошло. Она не просто бросила вызов, она озвучила то, что должно было остаться непроизнесённым. Она поставила на стол не только имя, но и поцелуй. Она вытащила нас из тени, где мы были мифом, в свет, где мы стали реальностью перед каргой и маткой. Мордекай поднял голову, как человек, которого только что окатили кипятком, он тоже не ожидал такого. — Замужем? — повторил я. — Благодарю, что напомнили мне об этом, миссис Лестрейндж. Софи повернулась ко мне, не боясь и не извиняясь. Она держалась, как актриса на репетиции сцены, где героиня не доживает до финала, но умирает красиво. — Просто, чтобы вы не забылись. — сказала она, и губы её дрогнули в почти улыбке. — Мы все сейчас сидим с вашей милости, но фамилии у нас всё ещё другие. Я наклонился ближе, чуть ли не касаясь её уха, но не дотрагиваясь. Никогда не дотрагиваясь — не там, где это может быть истолковано как ласка на публике. — Я никогда не забываюсь, Софи, — прошептал я. — Но вот вы, кажется, начинаете забывать, кто вас создал заново. Кости — ваши. Кровь — ваша. А вот всё остальное… — я откинулся на спинку стула. — Всё остальное я выстроил. Я. И я могу это разобрать по кирпичику. И тогда, уверяю, ваш титул, муж и даже этот ребёнок не спасут вас от той, кем вы были до встречи со мной. Виолетта поднялась одним движением, понимая, что пора объявлять перерыв, пока свидетели не начали кидаться ножами. — Думаю, завтрак окончен, — сказала она. — Мистер Лестрейндж, сопроводи меня в зимний сад. Мордекай поднялся слишком быстро. Взгляд на Софи — короткий, как пощёчина. Потом развернулся и ушёл, ни разу не оглянувшись. Эйлин не двигалась, только крепче прижала ребёнка к себе. Я остался сидеть. Софи тоже. Взгляд в лобовую атаку. Глаза в глаза. Сквиб из Бостона, брошенная дочь двух эпох. — До встречи с вами я жила как хотела, — произнесла она медленно, словно читала клятву с надгробия. — Была с кем хотела. Делала что хотела. До встречи с вами я была Софи Сентвен. Я смотрел на неё, не перебивая и не моргая. — И рухнет мир. И вы вместе с ним, — продолжила она. — А я… останусь ею. Софи Сентвен. Не в крике. Не в проклятии. А в том спокойном, смертельно упрямом «я останусь». Как будто она верила — можно остаться собой, даже когда тебя ломают, выжигают, тренируют, вшивают чужую магию в собственное тело. Я сложил руки на коленях. Уголки губ дрогнули, но не вверх. Это не была усмешка, это был анализ. — Ты заблуждаешься, Софи, — сказал я наконец. Голос был низкий, ровный, как скрип пера на пергаменте. — Ты думаешь, что до встречи со мной ты была собой, но нет. Ты была куском ваты без структуры, без стержня. Я сделал паузу. Эйлин отвела взгляд. — Я не отнял у тебя твою фамилию. Я впервые показал тебе, кто ты такая. Ты то, что оживает не в песнях на гитаре и не в постели с наркоманами из Нью-Йорка, а когда следует системе и правилам. И ты убедилась в этом, девять месяцев ты следовала им и сейчас ты готова к магии, как никогда за все двадцать шесть лет твоего бессмысленного существования. Я встал из-за стола. — Это и есть ты, Софи Сентвен. До встречи со мной тебя не существовало. Она продолжала смотреть. Губы её были сомкнуты, щёки пылали, она кипела, как огонь под стеклом. Я подошёл ближе, почти вплотную. — А теперь, — сказал я, — встань. Урок начнётся через десять минут. Ложная гордость — это хорошо. Но владеть телом, разумом и магией — куда полезнее. Она не сдвинулась. Я вышел из зала, не дожидаясь ответа, потому что знал: она встанет.

***

Она вошла не в назначенное время, не ровно через десять минут, как я приказал, не на грани, не с извинением, не с маской покорности. Через тридцать одну и с сигаретой в пальцах, как сигнальный флаг войны. — Я никуда не поеду, — начала она, ещё до того, как дверь успела закрыться. — Останусь здесь и буду делать вид, что я мать этого ребёнка. Твоя магия во мне не работает без палочки, так что я и здесь сквиб. Хотя ты говорил, что я не буду себя так чувствовать, если останусь в 1949-м рядом с тобой. А когда я решила — ты закрыл капкан. Я не двигался, сидел за столом, касаясь пальцами боковой грани кубка, стоявшего на пергаменте с расчётами маршрутов — маршрут, который теперь можно было сжечь. — Так вот. Я остаюсь здесь, а свои занятия с магией можешь засунуть себе в зад. Достаточно. Девять месяцев бессмысленного издевательства. Ты ещё увидишь, как я могу существовать без тебя. Голос её не дрожал. Глаза не бегали, она говорила, как человек, что больше не боится потому что стал сильнее, и я, признаться, подозревал такой исход. Она хотела напугать меня? Забавно. — А ещё, — добавила она, щёлкнув зажигалкой, — с этой минуты я возвращаюсь к молчанию. И тотальному игнорированию. Пламя коснулось сигареты и она медленно затянулась. Выдохнула в сторону, не мне в лицо, но не из уважения. Я знал этот жест: ты мне не интересен даже как объект для атаки. Я смотрел. Смотрел, как девять месяцев расчётов, подготовки, контроля — всё, что я вшивал в неё, как новый метод, сгорает в одной затяжке. Софи Сентвен. Ты правда думаешь, что победила? Что можно просто объявить об игноре — и выжить? Что магия, вложенная в тебя, поддастся твоей детской демонстрации независимости? Я медленно встал. Тишина в кабинете стала плотной, как дым, который она выдохнула второй раз — теперь прямо на мои пергаменты. Я обошёл стол, и она не отступила, даже не моргнула. Я остановился вплотную, меньше чем на локоть от неё. Сигарета дрожала в её пальцах, но не от страха. От намерения удержать последнюю иллюзию контроля. Я взял сигарету из её пальцев, она не сопротивлялась, только смотрела. Я раздавил сигарету о гранит подоконника. — Значит, — произнёс я тихо, почти на выдохе, — ты решила выжить, как Лестрейндж, как мать, как сквиб без палочки, без магии, без меня. Она не ответила, но я знал: магия уже внутри. Я вложил её не в палочку, не в заклинание, а в саму ткань её идентичности, случайно, но так произошло. А затем была работа с её телом, памятью и рефлексами. В ночи, когда она плакала от боли, а утром вставала и шла дальше. Магия — это не формула, это след. След, который нельзя вытравить затяжкой и фразой: «Я остаюсь». — Хорошо, — сказал я наконец. — Тогда ты останешься, но не как Софи Сентвен, сквиб или актриса своей собственной пьесы. А как тень того, кем ты могла бы стать. Я медленно провёл пальцами по её запястью, она не отдёрнулась. И в этом — было всё. Сопротивление на словах, но не в теле. Не в дыхании, не в магии. — Ты можешь игнорировать меня, Софи, — добавил я, — но магия внутри не перестанет реагировать. И когда ты снова проснёшься ночью от кошмаров — ты вспомнишь, кто сделал тебя живой. Я повернулся и вышел из кабинета, оставив её там, в дыму, в комнате, где все маршруты были перечёркнуты, потому что она выбрала остаться, а значит — принадлежать. Всё остальное было декорацией. И я знал, как долго она будет держаться за неё, прежде чем задохнётся. Я вошёл в камин и начал новый маршрут. Один. Без неё.

Малфой Менор, Уилтшир

24 июня 1950 г.

Три месяца странствий оставляют след в разуме. Нет, не усталость — она невозможна, когда каждый шаг выверен, каждая остановка ради знания, а не покоя. Но ум привыкает к одиночеству, как кожа к доспеху. Привыкает так, что любое имя, произнесённое вслух, звучит как помеха. Всё это время я не останавливался ни на день. Тело двигалось быстрее мысли, а мысль — быстрее любой волшебной метки. Я прошёлся по югу Англии, ночевал в пещерах, где когда-то дышали драконы, и стоял у руин, что помнили кровь моих предков. Я искал не реликвии — я искал ключи, заклинания охраны, магию крови, закрытые круги. И я нашёл. Часть камней, пригодных для охраны на побережье, той самой пещеры у скал, куда я в детстве убегал от людей, чтобы слышать только ветер, море и собственное дыхание. Я убегал туда от сиротской вонючей толпы, чтобы быть с тишиной и камнем. Там звучала моя магия впервые. И я вновь стоял у входа. Полукруглая впадина в отвесной скале, к которой можно добраться только в отлив. Пока что лишь пустая полость, что станет вратами. Именно туда я собирался спрятать медальон — мой новый крестраж, но пока пещера была лишь черновиком. Как и идея, защита под водой требовала магии, сшитой с инферналами, а это уровень тьмы, что начинал разъедать разум. Египет знал ответы. Туда я и направлялся после Лондона. Но не раньше, чем решу вопрос с ней. Софи Лестрейндж. Я всё чаще называю её так. Не по собственной воле, не из уважения — из расчёта. Она не заслужила имени Сентвен, она отреклась от него. Но Лестрейндж, как фамилия, как роль, как узда — села на неё как перчатка. Я получал отчёты — еженедельно от Нотта и от Малфоя. Структура наблюдения была выстроена идеально. Нотт отслеживал физиологию и магические реакции, он даже разработал шкалу «магической уязвимости» и, по ней, Софи за последние месяцы демонстрировала устойчивость. Даже… стабильность. Малфой, в свою очередь, фиксировал поведенческие параметры. Он вёл дневники. Он наблюдал за ней с точностью часового механизма, подмечая малейшие сдвиги: стала ли она говорить тише, реагирует ли на фамильные имена, как долго держит взгляд при разговоре, ходит ли одна по саду. Всё указывало на одно: она приняла правила игры. Приняла молча, без скандалов, истерик, без единого срыва. Виолетта не писала ни единой жалобы. Даже наоборот — косвенные знаки, что она допустила Софи в пространство, ранее считавшееся закрытым: к библиотеке. Что касается Мордекая… он последние три месяца провёл в Париже. Вейлы, контракты, дипломатия — всё, чтобы я смог расширить влияние, когда буду готов. София в это время оставалась в доме, по факту — воспитывая ребёнка Эйлин, находясь рядом с той, кто когда-то была её врагом. И именно с ней, и только с ней, она, по словам Нотта, говорила. Остальные для неё — призраки. И всё же, я не верю в перемены без сопротивления. Я видел, как она кричала в лицо, курила демонстративно, бросала слова как ножи. Такие не меняются в тишине. Значит, она копит. Осталось лишь дождаться. Магия приведёт её ко мне. Поэтому через час, на свадьбе Малфоя, я хочу увидеть её. Увидеть, почувствовать, прочесть в движениях то, что не напишет ни один отчёт. А заодно оценить, как далеко продвинулся Малфой. Он встал на путь, который я указал, не без сопротивления, конечно. Женитьба на Крауч — это шаг в сторону Визенгамота, в сторону будущего влияния. Ещё один ключ к двери власти. Он отработал тренировки и прошёл испытания. И если завтра он не оступится — я сделаю его своим лицом в магической аристократии. Что ж. День обещал быть интересным. И свадьба, и наблюдение. На мне был свежий тёмно-синий костюм с вышивкой рун на подкладке. Он подогнан под новую осанку, в которой я больше не школьник. Ещё пару шагов и моё имя начнут произносить в полголоса на политических встречах.

***

Холл Малфой Менора был полон. Воздух тёплый, насыщенный ароматами вербены, чарой легкого шумоподавления и лёгким, почти незаметным возбуждением толпы. Магия витала в каждом жесте, в каждом бокале шампанского, в каждом взгляде. Я шел через толпу, и лица словно разворачивались сами собой: светские головы кивали, заколдованные мантии шевелились, булавки на мундирах министерских блестели особенно ярко. Здесь были все. Чертовы все. Друэлла Блэк — в серебре и с хищным прищуром, Сигнус стоял рядом, щёлкал глазами, не скрывая раздражения: Ребекка Крауч была явно не в его вкусе. Вальбурга стояла ледяной статуей, на миг я поймал её взгляд, и она тут же отвернулась. Рядом Орион, немой, как и всегда. Там — Тиберий Нотт, прямой, как змея на палке, и его новоиспечённая жена Ребекка с животом. Свадьба была в апреле и я не присутствовал. После июня 1949-го Нотт для меня существовал только в оперативных отчётах и архивах Малфоя. Мы расстались тихо, без крови. Пока. А потом я услышал голос. — Мистер Реддл… Я обернулся. Миллисент Бэгнолд, чёрная мантия, волосы высоко подняты, губы в цвет граната, маникюр говорит: «Я диктую». Она слегка постарела за год, но осталась всё той же тенью, что может стать телом, если пригласишь. — Мисс Бэгнолд, — сказал я, наклоняя голову. — Всегда рад встрече. — Вас всё реже видно в Лондоне, — её пальцы легли на мой локоть. — Всё чаще — в Кардиффе, Ньюпорте, Дувре… Допустим. Она была тонким игроком, и даже такие жесты не были просто лаской. Она думала, что я строю сеть и хотела знать, где я её строю. — Я странствую, — коротко ответил я, глядя ей прямо в глаза. Это всегда срабатывало. — Когда ещё этим заниматься, как не в двадцать три? — сказала она с лёгкой усмешкой. Мы оба знали, что она говорит не о возрасте. Она продолжила рассказывать министерские новости — о новом проекте контроля порт-ключей, об очередной проверке сектора по артефактам, о каких-то глупостях с таможней в Норвегии. Я слушал, отвечал коротко. Вся эта информация была у меня вчера. Абраксас уже прислал копии документов. Но не это было важно. Важно было как она говорила. Зачем. В её голосе была женская обида, за то, что я больше не зову, не пишу, что январская ночь 48-го осталась только в её памяти. И вдруг — смена темы. — Мадам Лестрейнджд… расцвела во время материнства, — сказала она. Голос её стал тоньше, почти колкий. Она смотрела куда-то в сторону, и я проследил за её взглядом. И вот она. Софи. Стояла в тени арки. Простая, без украшений, платье бежевого цвета, волосы собраны. На лице ни намёка на косметику. Но… что-то было неуловимое. В её спине, в её подбородке. В том, как она стояла, словно выдерживая взгляд всей толпы. Я продолжал смотреть. Всё, что мне писал Бракс, было верно, но только теперь я понял почему. Софи больше не боролась и не потому, что сдалась, а потому что… нашла форму. Не тюрьму. Форму. Механизм, в котором она может существовать. Я посмотрел на Миллисент, склонившуюся к моему плечу. Она выглядела куда ярче и привлекательнее на мой вкус, чем Софи. — Материнство — сложная школа, — сказал я тихо. — Но некоторые проходят её с отличием. Миллисента улыбнулась. — А кому-то эта школа вовсе не нужна, — сказала она. Мордекай подошёл к Софи и подал шампанское. Я почти сморщился, картинка была идеальной. Зубы сводило, совсем не то, что должно было быть. Ведь мы должны были с ней исчезнуть примерно в это время и она должна была выйти из семьи как депрессивная американка, оставившая чужого ребёнка на бабушку. Я отвернулся и вернулся в разговор с Миллисент, но её слова — лишь гул. — Если они продвинут закон, придётся долго и упорно доказывать… — говорила она. А в моей голове металась одна мысль. Зачем? Зачем ей эта игра? Неужели она действительно решила, что жить жизнью мамаши чужого ребёнка — лучше, чем путешествовать со мной? Где она могла бы стать полноценной ведьмой с моими знаниями, с моей палочкой. Почему моя магия не вернула её ко мне? Её потенциал был развит телесно, осталась магия. Самая вкусная часть для сквиба. Возможность чувствовать силу не как теорию в пыльных залах Ильверморни, а как реальность, как контроль. Что-то не сходилось. Я был уверен, что она приползёт ко мне. К нам подошёл Северин. — Мадам Бэгнолд, вы прекрасны, — сказал он, целуя руку Миллисент. Я посмотрел на него. Улыбка, отточенный поклон, он знал, как вести себя с женщинами, а вот с мужчинами у него были проблемы. Я машинально потёр рукой шрам от укуса Софи большим пальцем правой руки. — Мистер Розье, благодарю, — сказала Миллисент. — Мы как раз говорили о том, что орхидеи выбраны точно в цвет мантии Визенгамота. Дань уважения отцу невесты. Удивительно, правда? — Так и есть, мисс Крауч, которая через десять минут станет миссис Малфой, обладает завидной фантазией. — Северин посмотрел на меня, затем на неё. — Кстати, именно за этим я и побеспокоил ваш разговор. — Ах, уже пора? — сказала Миллисент и мягко коснулась моего плеча. — Том, поможете мне? Я на каблуках по траве хожу ещё хуже, чем по брусчатке во внутреннем дворике. Я взял её под руку и повёл через зелёную тень деревьев, сквозь ряды, сквозь взгляды. Софи и Мордекай уже сидели в правом ряду ближе к арке. Они не говорили. Правильно. Показная тишина. Он — как будто муж, она — как будто жена. Всё выглядело… гармонично. Но магии между ними не было. Я чувствовал и знал. Магия не играла в этой сцене, только социальный фарс. Мы сели с Миллисент. Абраксас появился в торце сада и медленно шёл вдоль рядов, вдоль гостей. Мантию подбирал семейный портной, изумруд блестел на шее, прическа идеальна. Он не был красив, он был вылощен, и в этом была его сила. Он приблизился к арке. Началось.

***

Я остался на банкет не ради еды или танцев. Ради наблюдения. Мне нужен был мой круг в естественной среде, без галстуков, совещаний и прямых приказов, чтобы увидеть: выросли ли? Или всё ещё щенки, что тянутся за мной, не зная зачем. Зал был залит тёплым светом. Пары кружились, шампанское лилось, смех звучал фальшиво, как всегда. Самой счастливой — несомненно — была новоиспечённая миссис Малфой. Ребекка Крауч добилась того, о чём мечтала каждый день с тех пор, как Абраксас впервые заговорил с ней по моему указанию. Это была идеальная партия для них обоих. И для меня. Абраксас стоял в стороне, беседуя с Тиберием. Хотя я не хотел видеть Нотта на свадьбе, сделал исключение. Подарок, своего рода. Малфой заслужил, пусть и на один вечер, вернуть друга детства. Потом всё вернётся в мою схему. Я сканировал толпу, кто с кем, кто кого, кто где допустил ошибку. Галстук не в тон, причёска перекошена, шов на мантии криво лёг — я замечал всё. Маглы зовут это обсессией. Я называю порядком. Софи стояла у рояля и смотрела на него так, словно внутри звучала музыка, которую никто, кроме неё, не слышал. Рядом была Изольда Нотт, болтала, улыбалась. Я знал, о чём она спрашивает: беременность, материнство, гормоны. Софи знала об этом чуть больше, чем я сам. Хотя с поправкой на наш последний завтрак в доме Мордекая — возможно, даже намного больше. Я направился к ним. — Миссис Лестрейндж. Миссис Нотт, — я слегка склонил голову. Обе посмотрели. Изольда с приветливостью, Софи — бесцветно. Мы впервые столкнулись взглядами с того утра в апреле, я почувствовал лёгкое движение воздуха между нами, будто весь зал выдохнул и застыл. — Мистер Реддл, — произнесла Изольда. — Мистер Реддл, — повторила Софи бесстрастно. И снова — взгляд в рояль, она не скрывала отстранённости, она декларировала её. — Говорят, вы были в Дувре, милорд? — спросила Изольда. Голос её был лёгким, как чай с мятой. — И не только. Однако нет ничего интереснее, чем то, что происходит с вами, миссис, — сказал я. Хотя говорил это Изольде — смотрел на Софи. Но Изольда не знала нюансов, поэтому ответила, как подобает светской даме. — Вы правы, у меня третий месяц. Тиберий говорит, что самое страшное позади, мне было тяжело в начале первого триместра. Я кивнул, сделал вежливое лицо. Софи заговорила, не отрывая взгляда от чёрного лака клавиш: — Самое страшное впереди, Изольда. Дальше — крики, кормление, пелёнки… Изольда смутилась. — Но ведь… это самое важное, разве нет? — спросила она с искренним удивлением. Я напрягся. Софи играла, и с какой целью — неясно. Возможно, решила вернуться к роли «матери в депрессии», чтобы отыграть исход? Сбежать? Вернуться к плану, где карга держит ребёнка, а она исчезает? Она всё же устала задыхаться? Хочет ко мне? Мысли в голове бежали быстро, как в бою. Я почти почувствовал у пояса вес палочки, одно движение — медальон в левую, палочка у её виска. И я увижу её мысли. Софи повернула голову и посмотрела прямо в холл. — Нет ничего важнее успешных родов, Изольда. Это всё, что должно беспокоить. Спроси у мужа — он подтвердит. Я не ответил, она продолжила, не моргая: — Мистер Реддл, вам идёт синий. Кажется, цвет не вашего факультета? Однако подчёркивает ваш загар. Дувр был вам к лицу, судя по всему. Я медленно улыбнулся, тонкая была реплика, почти непозволительно тонкая. — Спасибо, миссис Лестрейндж, — произнёс я. — Иногда смена климата делает нас… более наблюдательными.