Уроборос

Особняк Лестрейндж, Остерли, Лондон

11 июля 1949 г.

Он стоял у окна. Руки сцеплены за спиной. Поза аристократа, поза воина, поза человека, у которого все под контролем — кроме собственных мыслей. Он не глядел на меня. Но слышал. Как волшебник, что умеет разрезать фразы на слои правды. Я перешла комнату, ступая по ковру, который стоил дороже, чем я зарабатывала за год, когда ещё работала официанткой в Сан-Франциско. Платье прилипло к бёдрам, а спина чесалась от чувства — я в ловушке. Не потому что дверь заперта, а потому что из меня уже начали лепить. И я знала это. — Софи, ты не в тюрьме. Но и не на воле. Это серый коридор между мирами. Или ты выходишь вперёд. Или возвращаешься назад. В грязь. В приступы. В голос, который никто не слышит. Я стиснула крышку клавиш. До белых костяшек. — Не говори со мной, как с идиоткой, Том. — Тогда не веди себя, как идиотка. Не притворяйся девочкой, которую надо пожалеть. Никто в этом мире в это не верит. Я отвернулась. Не потому что не знала, что сказать. Наоборот. Знала слишком много. Слишком точно. — Ты хочешь, чтобы я выбрала путь. Но путь — это не решение «остаюсь» или «уезжаю». Путь — это проснуться и жить в нём. Он кивнул. Почти неразличимо. — Вот и проснись, Софи. Проснись в завтрашний день. И если ты там будешь — без сигареты. Без лжи. Без попытки сбежать. Я поверю, что ты выбрала. Он вышел без последнего взгляда. Даже дверь не хлопнула. Он не привык делать лишнего — и не нуждался в эффекте. А я осталась наедине с тишиной и собой, с той, которой я теперь не знала, что делать.

***

Я не спала ни минуты. Не потому что было шумно, холодно или страшно — нет. Тишина стояла глухая, как в склепе, а простыни — тёплые, пахнущие чем-то давно забытым, чем-то слишком мужским, слишком как Мордекай. Возможно, это был его одеколон, пропитавший ткань. А может, просто остатки чужого присутствия — плотного, ощутимого, как груз, оставленный на груди. Скрип пружин вызывал ощущение, что кто-то всё-таки здесь был до меня, совсем недавно. Может, даже вчера. И теперь я сплю на его месте. На месте мужа, которого у меня никогда не было. Бигли привёл меня сюда без слов. Просто указал на дверь, кивнул и ушёл, оставив ключ на старом бронзовом крючке. Реддл не потребовал возвращения в квартиру. Не навязал ни слова. Даже не взглянул. И всё же ощущение — как будто он по-прежнему здесь. В каждом тени, в каждом слое воздуха. Я крутилась сначала в голове. Потом по матрасу. Потом по-настоящему, как животное, сбив одеяло, зарывшись лицом в подушку. Я думала, что уже всё проговорила, всё продумала. Что приняла реальность. Но, чёрт возьми, моё тело не знало, куда себя деть. Меня трясло. Не физически — хуже: изнутри. Что я, чёрт возьми, подписала? Когда это решение стало необратимым? Когда имя «Лестрейндж» стало не прикрытием, а ловушкой? Ужасно то, что всё было добровольно. Я сама подписалась. Ни проклятий. Ни Империо. Только соблазн. Дом. Деньги. Власть. Или не власть. Иллюзия власти. Почему я не задала больше вопросов? Почему не уточнила, будет ли у меня право говорить «нет»? Двигаться сама? Выходить куда хочу? Почему так легко согласилась, услышав: «это временно»? Или: «ты будешь в безопасности»? Почему он всегда думает наперёд, а я — только после? Я встала с кровати и села у окна. Голая, с ногами, поджатыми под себя, как ребёнок. За два часа до рассвета. Сигареты уходили одна за другой — без удовольствия. Просто чтобы не чувствовать пустоту между пальцами. Где была моя голова? Или она у меня вообще когда-нибудь была? Он всё просчитал. Том. Он видел на три хода вперёд. Я посмотрела на отражение в окне. Это была та женщина, которую я прятала. Та, что однажды решила, что не будет больше жертвой, не будет сквибом, не будет пустотой. Та, что мечтала о свободе, а оказалась запертой — в собственных решениях. Я посмотрела на сад за окном. Он шёл куда-то дальше, в глубину, где деревья поглощали свет. Я задумалась: что там? В тех зарослях? В той тени? Я ведь хотела путешествовать. Именно ради этого приехала в Англию, вписалась в эту магическую дрянь. Я подписалась под письмом, пришедшим не мне. Я искала разгадки, потому что в хаосе всегда искала порядок. Хотела видеть мир. Хотела сорваться с цепи. Ирония в том, что сорваться с цепи мне предложил именно он — тот, кто раньше её надел. Путешествовать с Томом Реддлом. Путешествовать с ним? Сама фраза звучала, как чёртов анекдот. Из тех, которые рассказывают в дурке между приёмом таблеток и визитом психиатра. «Софи Сентвен и Волдеморт. Взяли палочку, чемодан и поехали в Африку за чёрной магией». Психиатр бы записал: «параноидный бред с элементами романтизма». Только вот я уже была внутри этой истории. Я снова затянулась, сигарета горчила, как всё, что раньше было привычным. Я посмотрела на дрожащую руку, пальцы помнили жар палочки, магия отзывалась. Не по приказу — по зову. Я не просто могла, я хотела. Хотела колдовать, даже если моё колдовство пока было сырым, неуклюжим, как первые шаги ребёнка. Это был путь, мой путь. Но с кем? С тем, кто лжёт больше чем я сама? Почему же он не сказал этого сразу? Почему не предложил странствия раньше, без брака, без Менора, без сцены с огнём и маковым молоком? Разумеется, тут был умысел, Софи, — прошептала я в полутемноте. — Просто ты ещё не выяснила, какой. А если я правда изменила будущее? Если из-за меня никто в 1980-м не знает имени Волдеморт? Если я — сбой? Но страшнее была мысль, если всё это — уроборос, и я — не искра, не героиня, не случайный сквиб, а часть схемы. Переменная. Которая не меняет уравнение. Бежать — можно. Остаться — возможно. Но стать кем-то — это третий путь. Он начинается не с обещаний. А с действия. С того момента, когда ты поднимаешь голову и доживаешь до рассвета.

***

Солнце било в окна, как будто мстило лично мне. Не просто светило — безжалостно выжигало с рвением надзирателя, который срывает с тебя одеяло на рассвете, будто в этом есть смысл. Я вошла в столовую, как в камеру допроса. Только без протокола и без права на адвоката. Мордекай сидел во главе стола как и положено. Весь такой безупречный, гладкий, собранный. Газета, чашка, галстук. Выдуманный имидж, с которым он родился — или которому продал душу. А рядом с ним — Эйлин. И самое подлое — в этом не было подлости. Её взгляд, как запоздалое извинение, замешанное с просьбой. Она смотрела так, как смотрят дети, забывшие ключ от дома. Просят войти, зная, что опоздали. Что ничего уже не вернуть. Я выбрала место напротив. В этой шахматной партии кто-то должен был встать на чёрное поле. — Я наслышан о вчерашнем вечере, — начал Мордекай тоном искусствоведа. — Кажется, Том остался доволен. Фыркнула театрально. Как револьвер, случайно выстреливший в музей тишины. И тут же — чихнула. От пыли, от бессонницы. Эйлин дёрнулась, будто я пальнула ей между глаз. Я рассмеялась. Глухо. Потому что альтернатива — разбить стакан. А я давно слишком дорожу фарсом. Мордекай вздохнул. — Надеюсь, ты выспалась, — сказал он. — Почти, размышляла о вечности. Он не дёрнулся. Не глянул. Видимо, при рождении ему вживили фильтр на сарказм. Я повернулась к Эйлин. — Под глазами у тебя синяки. Спала плохо? — Немного… у меня болит… — она замялась. Шептала, будто боялась собственных слов, — голова… — Удивительно. В этом доме у всех болит голова. Интересно, от чего бы это? — перебила я. Мягко, но как лезвием по стеклу. Мордекай сложил газету с элегантностью каторжника, ставящего крест на последнем письме. — Софи, если ты хочешь устроить сцену — дождись ужина. Там будет Виолетта, тебе понравится. — Сцену? Я пришла за завтраком. Где мои тосты? Эйлин дёрнулась, уже на ногах, уже готова позвать домового. — Я попрошу… — Сядь, — оборвал он холодно. Без права на продолжение. Она опустилась обратно с плечами вниз и дрожащими руками. Ногти обгрызены. Живая инкарнация слова «сломалась». Я смотрела на неё не с гневом, с ужасом. Потому что впервые увидела, как человек медленно сжимается в комок, в ничто, и никто не собирается его разворачивать обратно. В отличие от меня... Я спросила вслух: — Ты спал с ней? В комнате стало слышно, как свистит чайник где-то на кухне. Как пустота между словами становится физической. — Я не обязан тебе отчётом, — сказал он, будто проглотив гвоздь. — Ты — фикция с титулом. Всё было обговорено. Фикция. Я даже не рассмеялась. Не смогла. Удар был точен. Беспощаден. В духе его стиля — ничего личного, только протокол, это я уже поняла после нашего секса. — А ребёнок? — спросила я. — Она уже беременна? Эйлин закрыла лицо ладонями, как ребёнок, который уверен, что если закроется, то всё исчезнет. Он медленно выдохнул и произнёс: — Не твоё дело. — Значит, да, — сказала я и взяла тост, откусила. Жевала с остервенением. Как будто ем последствия свои, его, общие. — Надеюсь, у вас будет мальчик, — проговорила я. — Виолетта ведь девочек не примет. Она боится конкуренции. Мордекай пил кофе медленно, очень медленно. Я встретилась с ним взглядом. Холодным, как утренний лёд в бокале. И в этот момент я увидела, как он закрыл глаза. Впервые не от усталости. Не от желания уйти. А от вины. Я посмотрела на девочку. На женщину. На ту, кто ещё не знает, как быстро этот дом выжирает цвет кожи и смысл слов. Мордекай щёлкнул зажигалкой. — Нет. — Я даже не подняла голоса. — Убери. Я больше не курю и не надо дразнить. И она надышится — беременным это ни к чёрту. — Она не беременна, — рыкнул он и затянулся так, будто хотел вдохнуть целиком свой собственный гнев. Я снова глянула на Эйлин. — Слушай… — сказала я уже ей. — Я не «злая ведьма» из каталогов чистокровных жен. Я, на минуточку, самая белая ведьма из всех, кого ты встретишь. Я не буду тебе палки в колёса пихать. Выживай, девочка. Видит Мерлин, Виолетта либо уже слетела с катушек, либо вот-вот… — Без твоих благословений обойдёмся, — перебил Мордекай, но Эйлин продолжала смотреть на меня, как на карту, где вдруг нарисовали выход. — Чего ты злой такой? — протянула я, наблюдая, как он затягивается. — Вчера ведь был мягкий, как масло в июле. Он не улыбнулся и спросил: — Ты решила? Ах вот оно. Я отпила кофе и ответила: — А я-то думала, ты только и ждёшь, когда я лишусь всего, а ты, выходит, боишься. — Я не боюсь ничего, что связано с тобой, — произнёс он ледяно. — Ты стала послушной. И это полезно. Вчерашний вечер это показал. — Не заблуждайся, муж. Вчерашний вечер показал, что я фигура. У которой трудно отнять титул и подпись. Он выдохнул в сторону, будто дым мог унести раздражение. — Ты злишься, что просчитался? Что он тебя не отпустил? Что не дал нам сыграть в семью и влез — вместе с твоей бабкой? — Том не «влез». — Мордекай погасил сигарету об край пепельницы. — Он расставил доску. Мы с тобой договорились обо всём. Ты уходишь или остаёшься? — спросил он. Без маски. Я поднялась и стул скрипнул, как крышка склепа. — Ухожу. Прости, но роль мачехи… даже для меня это слишком экзотический вид секса. Он тоже поднялся, как мальчишка, догнавший поезд и не знающий, прыгать ли. — Куда? — почти по-детски. — О, Мерлин… Сейчас — в квартиру. — Я улыбнулась ему так вежливо, что это почти было пощёчиной. — София, — сказал он строго. Имя — как ошейник. — Не злись так, Морд. И вспомни, что я говорила про сперму: никаких сигарет и алкоголя перед зачатием. Тебе ведь нужен не просто наследник, а здоровый сын. Он дёрнулся. Эйлин всхлипнула — первый настоящий звук за всё утро. Неправильный, как сломанная струна. Я взглянула на неё — и впервые за долгое время не увидела в себе монстра. Я развернулась и пошла к двери. В коридоре пахло воском и старыми секретами. Том сказал: «Проснись в завтрашний день». Хорошо. Я растворилась в камине.

Квартира Лестрейндж, Кенсингтон, Лондон

11 июля 1949 г.

Я смотрела на вещи, на чемодан, на руки, что сами складывали вещи: рубашка, платье, записная книжка с пустыми страницами — место, где я всё равно не собиралась ничего писать. Я согласилась внутри, не вслух. Том бы и без слов понял. Но сцена с Мордекаем и девочкой в его кресле застряла в горле, как дым без затяжки. Жаль их. Да. Вероятно, Морд мог бы стать нормальным мужем и отцом… Я пыталась его вытащить, Мерлин свидетель, но он сам решил остаться в этой яме. Его поставили перед фактом, как и меня. Я выбрала, он тоже. Я медленно выдохнула. Впереди — полгода «чистки» в Мунго. Смешно, меня, прошедшую через дешевый мак в Нью-Орлеане и виски в подвалах Бруклина, собираются «чистить» британские медики, что натирают руки спиртом перед тем, как лгать пациенту про «процедуру без боли». Я опустилась на край кровати. Чемодан смотрел на меня, как судья без мантии. — Полгода, — прошептала я в пустоту. — Полгода без яда. Интересно, выживу ли я без него… или окажется, что яд — это я. Дверь скрипнула. На пороге — Бигли с письмом. — Миссис… Лестрейндж, — пропищал он. — От мистера Реддла. Я разорвала забрала конверт и разломала печать. Синие чернила и красивый, холодный почерк. «Выйдем в полдень. Личные вещи возьми по минимуму. — Т.Р.» Я тихо засмеялась. Минимум? Пусть попробует объяснить это женщине, которая умеет уместить жизнь в карман чужой мантии. Я закрыла чемодан, звук приговора или спасения — одному Мерлину известно. — Поехали, — сказала я пустой комнате. — Пока я не передумала. Внезапно дверь в комнату распахнулась, как от заклинания, хотя, клянусь, никто не колдовал. Я обернулась резко, сердце в горле. — Мерлин, ты напугал, Морде… — начала я, раздражённо, по инерции, но не успела договорить. Два шага — и он уже был рядом. Огромный и с этим лицом, которое вблизи казалось чересчур живым. Он схватил моё лицо ладонями за щеки, грубо, почти болезненно, и поцеловал. Как будто боялся, что я исчезну, если не схватит. Поцелуй был голодный с привкусом сигарет, утреннего кофе и чего-то, что не умеют объяснять словами. Что приходит только тогда, когда всё кончено. Я не оттолкнула. Пусть. Было слишком поздно для протестов. Слишком рано для сожалений. Его губы были жаркими. Его пальцы дрожали. Он оторвался от меня резко. Не как любовник, а как человек, что понял — всё, финишная черта пройдена. — Чёрт тебя побери, Софи. — Голос сорвался. Первый раз. За всё это время. — Я бы смог. Я правда думал, что смогу… с тобой. Несмотря на всё. — Ты бы смог, — прошептала я. — Если бы мы встретились в другом мире. Где твоя бабка — не командир эсминца, а я — просто певичка в клубе, без Реддла. Он усмехнулся почти нежно и прошептал: — В том мире, Софи, я бы тебя никогда не отпустил. — А в этом? Он посмотрел на меня долго и глубоко, будто собирался вырезать образ в память. — В этом… я просто не могу стать человеком, который сражается с ним. — Его голос был сух, как выдох после пытки. — Я не выживу так, я не смогу так как ты.... Молчание впилось в уши, как вакуум. Он подошёл к чемодану и положил сверху своё обручальное кольцо, которые мы так и не одели друг на друга. Золото, почти незаметный герб Лестрейнджей. — На память? — спросила я, приподнимая бровь. — На случай, если кому-то придётся объяснить, кто ты. — Сказал он глядя на меня. — Если он тебя бросит, если что-то пойдёт не по плану… ты можешь вернуться сюда. — Я запомню это, Морд, — сказала я тихо. Он посмотрел на меня еще и вышел. Дверь закрылась. И я осталась, с кольцом, с губами, ещё горячими от его прикосновения. С чувством, что вот теперь всё. Решено.

***

В коридоре витал запах старого дерева и воска. Я шла медленно — не потому что сомневалась, а потому что знала: вот это сейчас — последнее, что я увижу в этом доме, если всё пойдёт по плану. У двери стоял домовик с чемоданом. Рядом — Эйлин. Зачем она пришла в мою квартиру? Точнее не мою… точнее мою, но…. Том разговаривал с Малфоем. Спиной к двери, с тем самым выражением лица, которое означало: всё под контролем. Всё идёт по схеме. Даже если саму схему никто не видел, кроме него. Я подошла к Эйлин без слов с упрёками и надменности. Только посмотрела, потому что знала: предо мной стоит не соперница, а сокамерник. — Используй шанс. Мордекай добрый, — сказала я тихо. — Помнишь, что я тебе нагадала по руке? Она смотрела на меня с дикими глазами. — Я… я его не люблю, я не… — начала она. Я улыбнулась и приблизилась, чуть наклоняясь к ней, чтобы никто не слышал, кроме неё. — Беги… — я дотронулась до её плеча, — Это твой единственный шанс на жизнь. Я отстранилась. — Надеюсь, роды будут лёгкими, — сказала я вслух и потрепала её по плечу, как делали в Нью-Йорке у выхода из закусочной, прощаясь на вечер. Её глаза… Чистый ужас. И чистое понимание. Та смесь, в которой рождаются выборы. Я повернулась ко входу, где стоял Малфой. Он курил с таким видом, будто вообще не участвовал в спектакле. Как критик, попавший за сцену. Сигарета дрожала едва заметно, но он удерживал её с аристократической грацией. Том смотрел на меня. — Провокация? — спросила я, вскидывая подбородок. — Проверка, — ответил он спокойно. Я выдохнула. Как перед экзаменом. Как перед первой нотой на сцене, когда всё может сорваться. — Начинается… — сказала я. И шагнула за порог.

Больница Святого Мунго

11 июля 1949 г.

Он взял меня за локоть слишком крепко не как любовник, не как враг, а как человек, который ведёт актив через портал. Контроль. Всегда. Даже в мелочах. Даже в прикосновении. Когда мы появились у госпиталя Святого Мунго, он отпустил. Не спросил, как я, не проверил, стою ли я на ногах, просто отпустил. Как чемодан, у которого есть собственные ноги. — Тиберий вызвался помочь тебе с зависимостью, — сказал он, будто между делом. — Программу одобрил лично я. Я глянула на него через плечо. Лёгкое головокружение — от трансгрессии, от сигаретной ломки, от самого этого разговора — било по вискам. — Тиберий? — переспросила я, глядя на Тома. — Тот Тиберий? Которого ты выгнал из круга? Или ты теперь всех прощаешь? — Он врач, — спокойно сказал Том. — А ещё он испытывает особое отношение к некоторым частям твоего тела. Например голова, за которой он следил вчера, вливая в тебя зелья, или твои ноги, которые... Он не закончил, он… Он усмехнулся. Он. Усмехнулся. Я опешила. Если бы меня ударили ладонью по лицу — я бы, наверное, удивилась меньше. Потому что Том не шутил, не смягчал, не играл словами. Он доволен? Рад, что я послушалась, что выбрала? Вот как? — У нас будет время в нашем странствии, — сказала я, не сразу найдя нужную интонацию. — Обязательно расскажу, каково это — когда тебе лижут ноги. Он просто посмотрел на меня. С тем самым выражением, которое никогда не расшифровывалось заранее. Ни злости, ни насмешки, ни даже возбуждения. Просто взгляд, как у палача, который пока не решил — секира или яд. — Ты на лечении, — сказал он. — Но никто не запрещает тебе помнить, как звучат слова, даже если они бессмысленные. — А ты, — я чуть вскинула подбородок, — не забывай, как они могут резать, даже тебя. Он молча открыл мне дверь, словно приглашение в иной режим, в иное существование, на чистку. Я вошла в Мунго, как в свою старую шкуру — натянула на себя прежнее, но всё равно щемило в районе рёбер. Никакой парадности. Никаких фальшивых поклонов. Просто я, просто здание, просто новая тюрьма с вывеской «лечение». Первым нас встретил Тиберий. Холодный, сосредоточенный, с глазами, в которых по-прежнему жил мрак, но теперь — структурированный. — Миссис Лестрейндж, — сказал он, слегка склонив голову. Руку пожал сперва Тому, потом мне. Том задержал взгляд на нём. — Не облажайся, Тиберий, — сказал он и, без предупреждения, хлопнул того по плечу. Хлопок звучал, как выстрел, не по коже — по доверию. Развернулся и ушёл, оставив после себя вакуум и нас с доктором Ноттом. — Зачем ты в это ввязался? — спросила я Тиберия, глядя прямо, без прелюдий. — Решил так вернуться в круг? Тиберий не ответил и пошел куда-то внутрь, по коридорам, где пахло спиртом, эликсирами и подменёнными надеждами. Я взяла его под локоть. Лёгкое касание, но с напоминанием. — Ты забыл, что я говорила тебе вчера? Он не остановился, не дёрнулся, не посмотрел даже. — Нет, я не забыл, — сказал. — Так же, как и не забыл, как откачивал тебя после лошадиной дозы мака. Это моя работа, София. Я лечу. — Лечи, — сказала я Тиберию. — Но помни: потом — ты знаешь мой совет. Он кивнул почти незаметно. — А ты вспомни мой, — сказал он. — Восстановление — это тяжело. Но ты справишься. И с этими словами он распахнул дверь в палату №7. Да, я знала её слишком хорошо. Именно здесь началась моя история как проблемы. — Миленько, — сказала я, не стараясь скрыть иронию. Вошла первой. Тем временем Тиберий достал папку, сел за стол. Открыл первую страницу. Звук бумаги был как отсчёт. Мой отсчёт. Я подошла к кровати, приложила руку на покрывало. Всё как в тот день. А я — уже не та.

***

Я очнулась медленно, как будто мир, в котором я пребывала, не спешил возвращать меня обратно. Воздух в палате был прохладным, свежим, пах чем-то чистым и больничным — смесью зелий, старого дерева и прогретого за ночь металла подоконников. В голове — ни тумана, ни привычной тяжести. Боль исчезла. И не только телесная. Впервые за долгие месяцы я не проснулась с криком в горле или с желанием исчезнуть из этого тела. Удивительное чувство — не хотеть умирать. Почти чуждое. Почти подозрительное. Как будто кто-то подменил меня. Это было утро, которое стоило отметить. Первый отсчёт в новом мире, в котором я оказалась не по собственной воле, но в котором мне, видимо, предстояло остаться. Полгода — столько длилась моя чистка. Шесть месяцев, растянутых между безумием и бессилием, между телесным адом и тем, что теперь кто-то дерзнёт называть «жизнью». Я бы, конечно, поспорила. Первый месяц был стёрт, словно грязная страница, которую решили сжечь вместе с книгой. Я почти ничего не помню, и, быть может, это спасение. Помню только ощущения. Чужие руки, слишком крепкие и слишком знакомые, которые удерживали меня, когда я пыталась сбежать — не из комнаты, а из собственной кожи. Я плевалась, кричала, выла, как зверь. А рядом, всегда рядом, был Тиберий Нотт. Он не ругался, не жаловался, не комментировал. Он просто был, молчаливый, упрямый, холодный. Я ненавидела его, проклинала. Хотела, чтобы он умер, исчез, сгорел, но он продолжал приходить. Снова и снова. Терпел мои удары, мои крики, моё отвращение. И спасал. Дальше тело сдалось. Ломка отступила, кожа очистилась. Жажда, физическая, мучительная, как огонь под рёбрами, ушла. И я осталась одна. Гладкая, как стекло. Пустая, как высохший колодец. И это ощущение — не радость, а ужас. Потому что именно в этот момент в голове зашептали демоны. Без дозы ты ничто. Без дыма, без ритуала, без привычного забвения — ты просто оболочка. Ты неинтересна, это не ты. И я почти поверила им. Почти поддалась. Почти… Эта стадия была не менее жестокой, но — по-другому. Она растянулась на два месяца, как бесконечное эхо. Тело стало послушным, но разум — нет. Память работала слишком чётко. Я вспомнила всё. И начала бороться. Не за свободу, нет — за старую, порочную, губительную привычку жить через край. Я пыталась использовать Тиберия. Использовала моменты, когда он был ближе, чем следовало, провоцировала его, бросала на него своё тело, запах, голос. Вспоминала, как он когда-то потерял контроль, и пыталась выдавить из него то, что могло бы дать мне иллюзию выхода. Секс, зелья, страсть — не важно. Лишь бы вернуть себе старую власть. Но он держался, стальной, упрямый, невозмутимый. Я — нет. Я срывалась. Каждый раз. И каждый раз он ставил меня обратно. Тишина пришла незаметно. К декабрю я уже не кусалась, не кричала, не дралась за каплю зелья. Просто дышала. Иногда — даже глубоко. Меня начали выводить во двор, прогулки, как в тюрьме, под наблюдением в саду больницы. Тиберий говорил, что мне нужно солнце, а я не верила, смеялась и плевалась. А потом — начала ждать этих прогулок. Там, на холоде, я вспоминала, что у меня есть ноги, что в груди — не пустота, а ритм, и что земля под ногами не плывёт. Весь этот период — глухой вакуум. Снаружи не было ничего. Ни писем, ни вестей. Тишина была настолько полной, что иногда казалось — меня просто стёрли. Удалила, списали со счетов. Всё, что у меня осталось — отчёты, склянки с зельями и Тиберий, дежурный призрак у двери, с набором зелий и равнодушием, от которого иногда хотелось выть. А потом… потом появился Абраксас.

Больница Святого Мунго

16 декабря 1949 г.

Он вошёл в палату, как входят не люди — фигуры. Стоял в дверях, словно высеченный из светлого камня. Никаких мантий только светлая рубашка, прямая спина и руки без перчаток. Это было почти интимно. Почти дерзко. Я поднялась на кровати, опершись на локти, уставилась на него в упор. — Чудилка, ты похудел, — хрипло усмехнулась я, скаля зубы. Голос звучал как наждачная бумага по стеклу, но в нём было главное — жизнь. Он не ответил, только смотрел без осуждения или снисхождения. Просто внимательно. Он умел считывать с лица больше, чем с любого документа. Он знал всё. Отчёты Тиберия. Срывы. Истерики. Попытки соблазнения. Количество ночей, когда я просила наркотики вслух. Но он не пришёл просто так, он был послан как фигура. А король — где-то вдалеке. Том управлял доской на расстоянии. Ни единого шага ко мне самостоятельно. Он сел рядом со мной на стул у стены. Так, что я могла бы дотянуться рукой до его плеча. Его ладони лежали на коленях — спокойные, неподвижные. — Как ты? — спросил он без издёвки. Просто вопрос. Я пожала плечами. — Живая и злая, — ответила я, склонив голову. — И, да, скучаю по сигаретам. Он едва заметно кивнул, понимающе, но без сочувствия. — Нотт считает, что через две недели можно выписывать. Дальше — амбулаторно. Я моргнула. — Амбу… что? Он чуть усмехнулся. — На мою ответственность. Мы выведем тебя отсюда, потом — полгода обучения и подготовка к дороге. — Том всё ещё хочет странствий? Абраксас подтвердил кивком. — Том всегда хочет одного — контроля. А странствия — лишь один из способов этот контроль утвердить. Тебе передали два письма. Я кивнула и забрала конверты. Без подписей. Ну разумеется. — Ну вот, значит, не все мои демоны забыли, где я. У кого-то даже хватило приличия написать. Он положил конверты на тумбочку. — Одевайся, прогуляемся. Хочу видеть, как ты держишься на ногах без зельев и Тиберия под локтем. — Боюсь, зрелище будет не из возбуждающих, Малфой. Он задержал взгляд. — Меня возбуждает порядок, — сказал он спокойно. — А ты сплошной хаос по личному поручению Реддла. Я осторожно встала. Спина держалась прямо. Пульс — ровный. Я стояла. Жила. И впервые за полгода почувствовала, что могу идти. Не обратно, не вниз. Вперёд. Я накинула на себя утепленную мантию, что принёс Нотт, когда мы впервые вышли на улицу. — Пошли, — сказала я, кивнув в сторону двери. — Там, налево, я ещё ни разу не устраивала истерику. Он распахнул дверь и пропустил вперёд. Я вышла первой. Мы направились в тот самый коридор, за которым начиналась неизвестность, та самая, которую я раньше называла «жизнью».