Уроборос

Больница Святого Мунго

16 декабря 1949 г.

Мы вышли на улицу, и ветер, хлестнувший по лицу, был как лакмус: в ней что-то изменилось. Раньше она напоминала тощую девицу с пустыми глазами и табачным облаком, вечную язву с голосом простуженной чайки. А теперь — не просто выжившая, а как будто обновлённая. Фигура округлилась, и под мантией угадывались уже не кости, а линии. Даже спина была прямой. Странно, в первые дни знакомства она меня раздражала, но с каждым нашим разговором я будто бы открывал её с новой стороны, а то что я вижу сейчас…. Значит, вот что делает полгода под надзором Нотта, если тот не сбежал от тебя первым. Она села на лавку резковато, но с достоинством. — Представь, меня сейчас собьёт идиот на метле и всё. Все полгода мучений насмарку, — сказала она и посмотрела в небо. Я присел рядом. Скорее, из научного интереса: когда это скандальная миссис Лестрейнджей начала бояться смерти? Учитывая Лютный и оборотня, мак и лавку Розье. — Боишься, что всё напрасно? — спросил я, наблюдая, как ветер поднимает пряди её каштановых волос. Она скосила глаза. — Боюсь, что следующие полгода будут ещё хуже. — Так и будет, — честно признал я. — Том будет тренировать тебя сам. Ну, сначала я, мне нужно вернуть твоё тело в форму, ты расплылась, палата сделала тебя мягкой. Она резко обернулась, и в глазах сверкнуло что-то между обидой и иронией. — Я, между прочим, не отдыхала на пляже Баунти, знаешь ли. И что потолстела, я и без тебя вижу. Как корова, наверное, уже ХХХXL. Баунти? XL? Мерлин, её язык по-прежнему жил в другой эпохе. Я лишь пожал плечами. — Всё это к лучшему. Под жирком есть мышцы, а это база, на которой можно строить, и тело адаптируется. Она скривилась, как будто я предложил ей съесть кашу из углей. — Дальше Том и его школа. — Я достал сигарету, зажёг. — Уроки магии. Она повернулась ко мне, как вампир на звук сердца. — Уроки? Я, вообще-то, закончила Ильверморни. — Голос её стал на полтона выше, а глаза прищурились. Она смотрела на мою сигарету. Я затянулся — и выдохнул прямо ей в лицо. Садизм? Возможно. Научный интерес? Несомненно. Она не сделала ни вдоха. Только морщинка на носу, её привычка к дыму ушла. — Я отвыкла от сигарет, — сказала она почти с сожалением. Я кивнул. — Ильверморни, может быть, и школа. Но ты её закончила сквибом. И в 1970 каком-то. А твою магию всё ещё нужно тренировать. — В семьдесят первом, — отрезала она моментально. — И это отличная школа, у меня есть база, мне нужна палочка. Я много о чём думала за это время. Том хочет чтобы я без него и шага не ступала, а на деле, я ведь и сама смогу. Я теперь знаю, я способна на многое. — Тебе нужна система, которая есть у Тома. Его палочка слушается тебя, но пока по эмоциям. А он сделает так, чтобы она слушалась по команде. — Я затушил сигарету о край лавки. Первая проверка: никакой зависимости к никотину пройдена. Том будет доволен. И тут она резко выдала: — Том там, случаем, не дрочит сам на себя в зеркало от того, какой он охуенно гениальный? Я приподнял бровь. — Том не нуждается в зеркалах, у него для этого есть мы, — ответил я и даже не улыбнулся. Она расхохоталась, неожиданно резко и чисто. И хлопнула меня по плечу, как старая подруга, которой больше нечего терять. Смеялась так просто, как человек, который вернулся из бездны и впервые понял, что ещё может смеяться. А я смотрел на неё и думал: Интересно. Очень интересно. Похоже, Том взращивает не просто пешку, похоже, он собирается выпустить в мир нового игрока. — С телом что? — спросила она. — Бегать? Приседать? Или сразу заставишь таскать портреты свёкра? — Портреты Лорана Лестрейнджа таскать бесполезно, — заметил я. — Ими занимаются эльфы, у нас по плану всё расписано: бег трусцой, суставная разминка, магические резинки. — Магические… что? — в её голосе был скепсис и страх, приятное комбо. — Резинки. Ну или ленты, если тебе так проще. Упражнения на стабилизацию ведь нам нужен корпус — и физический, и магический. Ты знаешь только как опираться на эмоции как на двигатель. А мы будем учить управлять магией без всплеска. Я видел, как у неё дёрнулась щека, вероятно, это был рефлекс зависти, остаток унижения и желания. Она ненавидела, что не может колдовать свободно. И ещё больше, что в присутствии Тома палочка слушается. — Днём — ты, а по ночам уроки Тома? — спросила она, стараясь выглядеть невозмутимо. — Нет. Днём будут мои тренировки. Том начнёт позже, он не учит в прямом смысле этого слова. Он ломает и собирает заново, а я должен собрать из тебя основу для этого. Дыхание, реакция, устойчивость. — Дыхание? — скривилась она. — Это что, йога? Я чуть сощурился. — Это магия, колдовство на вдохе и на выдохе имеет разную силу. Я научу и ты поймёшь. Этому нас научил Том. И да, забудь слово «йога», а то звучишь так, будто ты ругаешься на гоблинском. Она усмехнулась, как человек, который больше не верит в чудеса, но и в ад — уже тоже не очень. Я смотрел на неё, ветер поднимал её пряди и это уже были волосы, а не каштановые остатки от скандальной ведьмы с улицы. Кожа стала светлее и плечи живее. Она вернулась, только не та, что была. Пропадёт ли в ней та искра, что зажигала? Я посмотрел на её грудь и отвел взгляд. Я даже не хотел начинать думать, как она похорошела.

***

Через 15 минут мы подошли к калитке. С дороги донёсся гул магловской машины, чёрный дым ударил в нос. Она поморщилась, значит, отвыкла. Чистка вышибла из неё табак, алкоголь, мак, и всю её эпоху. — Кстати, — сказала она. — Про Баунти, это шоколад с кокосом. Такой немагический батончик. — Гадость, вероятно, — сказал я, не думая. Она хмыкнула. — Отлично, полгода чистки, теперь полгода муштры. Я как в дурдоме, только с магией. — Осталось две недели, Софи. Потом я заберу тебя отсюда, и да, прочти письма, там тебя ждут новости. Я открыл калитку и вышел из садика, где осталась она одна, с письмами и тишиной. А я шёл вперёд, уже думая, как откалибровать её дыхание, мышцы, реакцию. Потому что где-то через несколько месяцев Том Реддл выпустит её в мир. И если она выживет, он сделает это ещё раз.

Малфой Менор, Уилтшир

16 декабря 1949 г.

Я вошёл в Менор и снял пальто, пахло зимой, сырым камнем и деревом, я любил этот запах, это был запах спокойствия. Всегда. Дом был стар и точен, как нож, всё в нём жило по графику. Навстречу вышла Ребекка, она жила здесь формально, как будущая хозяйка Менора, практически, как каждодневное напоминание о том, что Том умеет ставить фигуры в нужные ячейки не хуже мадам Лестрейндж. — Опять задания Тома? — спросила она, как будто имела право. И, чёрт, теперь ведь действительно имела. Я кивнул молча. — Обед подан, твоя любимая утка, — сообщила она, уходя в зал, вся выточенная, хрупкая, в перламутровом шелке. Я задержал взгляд, скромный, правильный зад, но в голове уже прочно засел зад Софи. Гибкий, нахальный, вызывающий. От неё было трудно оторваться ещё в июле, а теперь, когда она ожила… стало просто опасно.

***

Я сел за стол и предо мной уже стояли вино, утка, привычный столовый сервиз с гербом рода. Я открыл вечернюю газету, согласно привычному порядку, к которому меня приучили ещё с юношества. Министерство опубликовало новые реформы внешней торговли, именно то, что мы обсуждали накануне с отделом. Дальше, ближе к середине газеты была расписана светская хроника, но я пролистал эту часть, мне это не было интересно, я итак знал всё, что нужно. — Вальбурга выбрала платье цвета шампанского, — сказала Крауч, как будто между делом. Я знал эти разговоры, свадьба Ориона и Вальбурги через два месяца. Первый этап аристократического календарного года. После них — Друэлла и Сигнус, а теперь ещё и Изольда с Тиберием. У Нотта появилось свободное время — закончился проект под названием: «София Сентвен» — Своеобразный выбор, — заметил я, не отрываясь от газетной бумаги и отпил вино. — Будь я на её месте… — начала она. — Но ты не на её месте, — резко отрезал я и убрал газету. Она сжала губы, потом подняла на меня глаза. — Но ведь буду, да? Я молчал. Она продолжала: — Ты ведь знаешь это расписание свадеб не хуже меня. Сначала Орион, потом Сигнус. Теперь Тиберий. А мы? Когда мы поговорим о нас? — Мы ещё не встали в очередь, потому что я свой проект не закончил, — сказал я. — Когда он закончится? — Мы это уже обсуждали, я не знаю, но не в ближайшие пару месяцев, — сказал я и взял нож, чтобы отрезать кусочек утки. Надо было есть. В Меноре ужин в шесть — не ритуал, а приговор, пропустишь — до утра ничего не получишь. — Я просто хочу знать… — начала она. Я выдохнул и, прожевав, вытер рот салфеткой. — Ребекка, зачем тебе нужен брак сейчас? Сегодня? Мне двадцать два, тебе двадцать. Куда ты торопишься? Она откинулась на спинку стула и начал сверлить меня глазами. — Я хочу быть матерью! Ты знаешь об этом. А ты даже не можешь кончить в меня! Хотя ты мой мой будущий муж! Я прикрыл глаза, благослови Мерлин, что дом был пуст, ни отца, ни матери, ни гостей. Иначе я бы сгорел от стыда. Такие слова за столом от девушки с фамилией судьи. — Чтобы создавать наследие, нужен брак. А я пока занят, — сказал я и взялся за рис. Густой, ароматный, с шафраном. Ни капли удовольствия. Всё по долгу. Она поджала губы, но не ушла. И это было страшнее крика. Она решила ждать, а когда Крауч что-то решает — она получает это. Вопрос лишь в цене.

***

Я лежал на спине, и комната была провалена в ночь. Снег стучал по окну — упорно, сдержанно, как воспоминание, от которого не спрятаться. Ребекка лежала рядом, в тонкой сорочке, которую я выбрал ей сам ещё год назад, когда всё казалось проще, честнее и намного чище. Тогда я думал, что это начало. А теперь — это просто один из многих дней, который не выбираешь, а отрабатываешь. Моя рука привычно легла на её бедро, не как как жест любви, а ответственности. Всё по графику, по инструкции, по линии рода. А в голове крутились полгода, которые Софи провела в изоляции. Интересно, как она отреагировала на письма? Первое от Мордекая. Я знал, о чём оно: Эйлин беременна, на пятом месяце. Морд всё сделал правильно, быстро, по инструкции Тома. Всё подано для общества так, будто Софи беременна, поэтому она на полгода исчезла из хроник и теперь вернётся как героиня сложной беременности. И общество это съест, они едят любую ложь, если она завернута в шёлк и фамилию. Интересно, раздавит ли это её? Была ли у неё с Мордекаем связь? Не просто контракт и физиология, а нечто более хрупкое — то, чего сам боишься, но не признаешь? Я сжал бедро Ребекки сильнее. Она зашевелилась, сжала ноги, едва слышно простонала. Всё было знакомо до мелочей — дыхание, изгиб бедра, даже то, как её волосы пахнут духами, которые я сам выбрал. Но всё равно не то. Не тот запах, не тот голос, не те пальцы. Второе письмо от Тома. Инструкции, схема, расписание. Всё, что я и так изложил ей днём. Его почерк всегда был безупречен, каллиграфия эмоций там, где у других ритм жизни. Чёрт, иногда мне кажется, что я сам становлюсь его инструментом. Хотя мы все фигуры, в той или иной степени. Днём — её задница, гибкая, дерзкая, как у дикарки с улицы. Теперь — Ребекка. Я выдохнул и потянулся к ней, раздвинул ноги и вошёл в неё сзади — движение, отточенное, словно команда на манёврах. Мне нужно было успокоиться, почувствовать хоть какую-то власть над телом, над ситуацией, над собой. Ребекка выгнулась навстречу, подала бедра. Она знала, как мне нужно, но даже в этот момент, даже когда она шептала что-то горячее в подушку, перед глазами всплывали другие очертания: грудь Софи, её губы, скулы — чертовски правильные. Чужой голос, другой запах. Чужая женщина, которая почему-то не отпускала. Я сжал бедра Ребекки, начал двигаться быстрее, глуша себя, глуша мысли. Я закрыл глаза. Это был не секс — это была тренировка. Как у Софи впереди, как у меня — всю жизнь. — Слышишь, Абраксас… в меня… — простонала Ребекка, выгибаясь подо мной так, как учат только страх, ревность и желание стать матерью, что у неё в крови с детства. А я думал не о ней. О Софи. О том, какого это — кончить в неё: в рот, на грудь, в лоно, если бы только она позволила. Думал, как она смотрела — прямо, нагло, без стыда. Как держала меня за волосы, когда в июне у меня дрожали ноги и срывало все приличия от её дерзости. Тогда это было другое, она не просила — брала, не шептала — смеялась. Чёрт, даже боль с ней казалась делом живым, а не обязательством. Ребекка подо мной выгибалась, шипела, как кошка и требовала своего — ребёнка, фамилии, места за столом. Почему я бегу от этого? Почему не хочу давать? Всё ведь просто: она хочет стать женой, а я… не хочу быть мужем, не для неё, не сейчас. Я почувствовал, как её мышцы сжались и она кончила. Я не стал додумывать, не стал ломать сценарий. Собрался, вытащил член и вылился ей на спину — ни в лоно, ни в ту проклятую жизнь, которую она ждёт. Она застонала от обиды почти жалко, но жалость — последнее, что может позволить себе мальчик Малфой. В голове стучало: Мерлин свидетель, с Софи в Мунго я провёл меньше получаса, а уже сейчас голова не работает. Что будет, когда начнётся «тренировка» её тела? Когда придётся трогать её, учить, держать за запястья, подправлять спину… Я ведь чувствовал всё это даже не касаясь. И понимал — дотронуться ещё раз будет уже предательством. Не Крауч. Себя. Ребекка поднялась, скользнула ко мне и взяла член в рот. Она всегда так делала — будто фетиш, будто способ взять обратно то, чего я не дал. Я лежал, не вмешиваясь, ей казалось, что мне нравится это. Иногда проще не разубеждать. Она слизала всё, что осталось, встала, поправила сорочку и ушла в ванную — наверное, тоже ритуал. Я остался на простыне, не трогая себя, не думая больше ни о ком. Лишь одна мысль держалась в голове: никаких следов, кроме тех, что уже есть внутри. Сон пришёл, как обычно не по желанию, а по необходимости.

***

Ровно в семь утра, как заведённый, я сидел во главе стола. Слева от меня — Ребекка в светло-жёлтом, с новой причёской и натянутой улыбкой. Справа Том, он вернулся лишь этой ночью, бесшумно, как всегда. Дом впитал его, как воду в трещину. Будто он здесь не гость, а хозяин, может — даже больше, чем я. За последний месяц он не появлялся здесь. У него были дела, но я не спрашивал, не вникал. Однако его отсутствие совпало с самым опасным периодом, я видел Софи, как никто другой, кроме, вероятно, Нотта. За эти две недели её образ въелся в память, как заклинание на коже. Тёплая, полная, с новой тяжестью на губах, в глазах, в движениях. Отчетов из Мунго было достаточно, чтобы представить, какой она стала — но не достаточно, чтобы забыть. Том всегда знал, когда стоит отойти в сторону, но теперь он вернулся. И не к себе в дом Реддлов, а сюда, ко мне. В дом, где стены помнят всё, где он появился впервые в 41-м, и с тех пор, кажется, вплёлся в ритуальную ткань рода Малфоев так же органично, как я сам. Мы завтракали в тишине, как подобает наследнику, гостю и… главе круга. Через час — поездка в Мунго. Я уже выбил для нас отдельную палату из секции интенсивного восстановления. На три месяца — только я, Софи и её тело, из которого я должен был вылепить оружие. Хотелось бы — не оружие. Хотелось бы — оставить всё как есть и использовать это тело иначе. Но правила написаны не мной. — Ты поменяла что-то в рецепте бобов? — вдруг спросил Том, не отрывая взгляда от тарелки. Я даже не сразу понял, о чём речь, но Ребекка поняла. — Да, велела домовикам добавить немного копчёного перца вместо сладкого. Это сейчас очень модно в Индии… — начала она, делая ту самую ошибку, о которой я думал всю последнюю неделю. Он поднял взгляд, голос был тихий, почти ласковый. И оттого вдвойне опасный. — Ты будущая миссис Малфой. Представительница одного из старейших родов в истории магической Англии. И ты решила что-то менять? В системе? В структуре? Я знал этот тон, и это не был гнев. — Прошу прощения, милорд, — пробормотала она, и я увидел, как на её шее дрогнула жилка от унижения. А это, как известно, опасней страха. Вот зачем он пришёл на завтрак, не из вежливости или по привычке. Он хотел быть здесь сейчас, перед первой тренировкой. Хотел видеть Софи сам. Бумажные отчёты он читал ежедневно, но это не заменит запаха кожи, взгляда, движения. Его интерес был очевиден. Профессиональный? Вряд ли. Он знал, что в ней есть его магия. И она могла отозваться. Я взглянул на него. Он был безупречно собран. Но я дал бы руку на отсечение: он дрочил на Софи так же, как я. — Все изменения на кухне согласовывай с портретом миссис Анны Малфой. Второй этаж, западное крыло, рядом с окном в форме овала, — добавил он, как будто это была не кухня, а военная стратегия. — Будет сделано, милорд, — выдохнула Ребекка, и больше не поднимала глаз от тарелки. Я допил кофе. Через полчаса мы должны были быть в Мунго. Софи ждала или не ждала, я не знал, но знал одно точно: сегодня Том увидит её впервые за полгода. И если в ней что-то дрогнет — он почувствует. Если в нём — дрогнет тоже — я это увижу. И тогда вся система, которую мы строили, сдвинется. Вопрос в том — в какую сторону. Я поднялся из-за стола почти одновременно с Томом. Он не нуждался в приглашении — он всегда выходил первым, будто бы сам этот дом был обязан идти следом за ним. Я задержался на секунду — ровно столько, чтобы бросить Ребекке: — На ужин подай рыбу и отварной картофель. Она кивнула, не спрашивая, кто будет есть. И не будет. — Мы не будем ужинать в Меноре, как бы сильно мне этого не хотелось, — бросил Том уже из прихожей, и шаги его звучали, как отсечка в ритуале. Я посмотрел на девушку. — Не жди, вернусь поздно, — проговорил я, и вышел за ним. Он уже стоял у камина, хищно спокойный, выпрямленный, как надзиратель у ворот тюрьмы. В этом доме он не был гостем — только проверяющим. Я подошёл быстро, ровно, не глядя в зеркало в коридоре — не сегодня. Он встретил мой взгляд с тем сосредоточением, что не оставляет места сочувствию. Только счёт. Только контроль. — Ты уверен, что она готова? — спросил он тихо, без суеты. Я кивнул. — По отчётам — физически да. Ментально… — позволил себе паузу, — увидишь сам. Она чиста и намёка на зависимость нет. Всё под контролем, Том. Я произносил это так, будто убеждал себя. Сжатый кулак — в нём летучий порошок, в нём — отчаянная привычка. В нём — две недели мыслей, которые приходили каждый раз, когда вспоминал июль, её тело, её голос. Он заметил, конечно заметил. — Всё под контролем, Абраксас? — спросил он, прищурившись. В этом вопросе не было ни иронии, ни угрозы, только считывание. И — взгляд на мой кулак, так явно, что я вдруг понял: да, я держу себя в руках только здесь — в Меноре, под портретами предков. И он знает. Том знает всё, что важно. Я выдохнул, рассыпал порошок в камин. — Мунго, отдел интенсивной реабилитации, — бросил я и он шагнул первым — всегда первым. Я за ним. Мой дом остался за спиной, как клетка, в которой ты сам ставишь себе замок. Вперёд — к Софи. К тому, что надо будет строить из неё — или разрушать.

Больница Святого Мунго

29 декабря 1949 г.

Мы вышли в коридор с влажный камнем под ногами и тусклыми факелами на стенах. Это было подземелье, не очень старый терапевтический сектор, где воздух стоял особняком от всего Мунго: здесь не пахло ни зельями, ни смертью. Только металлом, потом и страхом. Идеальное место для восстановления. Все залы для реабилитации и магической терапии были построены до войны — под землёй, в расчёте на бомбардировки, но на деле они стали идеальными тюрьмами — благородными, стерильными, без окон. Я вёл нас вперёд не спеша. Том шёл рядом, ни разу не спросив дорогу. Он помнил архитектуру этого уровня лучше, чем я, он сам когда-то выбирал его для одного из своих… особых пациентов. Мы дошли до двери. Десять шагов и я остановился. Короткий вдох и я открыл дверь, чуть отступив. — Милорд, — сказала она. Я слышал этот голос много раз, но сейчас он был ровным, хрипловатым от утренней тишины, но без истерики. Зрелый голос. Я развернулся, чтобы мельком увидеть её — и тут же отвёл взгляд. Я знал, чем это закончится, если задержу взгляд. Две недели фантазий, июнь и июль на повторе и теперь она вблизи. Я перевёл взгляд на Тома и увидел в его глазах нечто, чего не ожидал. Не похоть. Не интерес. Расчёт. Он смотрел на неё, как алхимик на редкий ингредиент, наконец достигший нужной температуры. Спокойно. Без желания. Но с признанием: Это сработало. Но пока никто из них не дрогнул. Только я. Софи стояла прямо, в чёрной форме тренировочной мантии. Волосы собраны, кожа чистая, глаза зелёные, ясные, слишком живые. Тело было в промежуточном состоянии, как тесто перед выпечкой. — Миссис Лестрейндж, — произнёс Том, медленно проходя в зал. Он не протянул руку, ждал, чтобы к нему подходили. Софи не пошла, осталась на месте, не сгибаясь, не опуская глаз. Я ожидал другого? Ожидал ли я? Было ли между ними то, о чём ни один из них не проговорит вслух? Он замер, и тишина в зале стала частью ритуала, потом кивнул. — Вы готовы? — спросил он спокойно, но это не был вопрос. Он всегда переходил на «Вы», когда не был уверен в динамике разговора и взаимоотношений между ним и собеседником. Софи кивнула в ответ. — Тогда начнём, — сказал он и повернулся ко мне. — Абраксас, начинай. Я хочу понаблюдать сегодня. Я кивнул, я знал, что так и будет, и от этого вдвойне волнительнее, хорошо, что он не видит моего лица. Пока я могу взять себя в руки. Хотя рука уже дрожала. Том отошёл в тень, рядом с ним стояли кресла, инструменты, магические тренажёры, всё, что было нужно для контроля, но он не сел и не прислонился. Он стоял, как часть стены, как напоминание, что всё здесь — его, что она — проект. Я повернулся к Софи и открыл рот: — Для начала разминка. Тебе нужно… — Я сниму мантию, — перебила она спокойно, почти буднично, но я знал, как много в этом решимости. — Разминка в балахоне не получится. Тиб утверждал, что так ведьмы и занимаются в 49-м, но, прости, я не средневековая жрица. Я быстро устаю и… ну, намокаю. Промокаю, то есть. Или потею… Мерлин, помоги. Мой взгляд скользнул в сторону Тома, но от него никакой реакции. Ни морщины, ни кивка. Он стоял как статуя. Софи тем временем уже стянула мантию. Под ней была тренировочная, плотная, чёрная, облегающая форма. Ткань, переданная мной несколько дней назад совиной почтой. Заклинания в мантии были вплетены в швы, чтобы отталкивать влагу, стабилизировать температуру и защищать суставы. Но я не думал тогда, что увижу её в этом. Вот так. На ней. Сейчас. Форма сидела слишком хорошо. Грудь была больше, чем летом, бёдра стали округлыми. Я сглотнул, но вида не подавал. — Вперёд, — выдавил я, отступая на шаг. — Начинай с шеи, круговые движения. Затем плечи. Она послушалась, и начала медленно и аккуратно разминать шею. Голова вбок — раз, два. Плечи — вперёд, назад. Я следил за движениями, Том, стоявший позади нас — за её телом. Софи работала молча, с серьезным лицом и без дерзкой улыбки. Каждый жест — под контролем, но я чувствовал напряжение. И понял: она знает, что он смотрит. Каждая мышца была отмечена им. Каждый выдох шёл в его отчёт. — Бедро. Колено. Голеностоп. — Я держал голос ровным. — Таз — не двигай. Изолированное вращение. Она идеально подчинилась. — Дальше бери магические резинки для упражнения. Я передал ей черную и эластичную ленту. Чёрную, эластичную. Переходный уровень. Она взяла — и на секунду наши пальцы соприкоснулись. Я почувствовал тепло её кожи, она почувствовала мою дрожь, но ничего не сказала. Только натянула резинку и начала работать. Я сделал шаг назад. Том всё ещё стоял и смотрел на нас, но теперь глаза его были чуть уже. Он оценивал. Мышление в реальном времени. Он собирал её в уме, как формулу, как зелье. Я сделал вид, что занят часами и таймингом, но на самом деле пытался не смотреть на пот, скользящий по её ключице. Она выдохлась слишком быстро, а это была только разминка. Салазар, если она и в постели выдыхается так же, придётся тренировать не только дыхание… Уйми мысли, Бракс. Это пациент. Подопечная. Объект восстановления. Идиот. Пот выступил на висках, впитался в ворот формы, что облегала всё слишком хорошо. Липкая ткань делала из неё одну сплошную мысль о грехе. А ты тут тренер. — Перекур? — спросила она и улыбнулась, тяжело дыша. Это была её привычка — просить о сигарете в момент слабости, переходя в иронию, пока сердце в пятках. Я уже хотел сказать «нет» — но тут подошёл Том. Он молча схватил её за плечо, но он не разглядывал, он ощупал, как кузнец проверял железо перед ковкой. — Вы поправились, — сказал он спокойно. Софи фыркнула: — Только заметил? Он осмотрел грудь, спину, пальцы прошлись по лопаткам, скользнули вниз к пояснице, как по анатомической карте. Он не гладил — он измерял. Она замерла и позволяла ему себя трогать. — И жира многовато, — резюмировал он. Она посмотрела на меня. Мол, ты слышал? А потом — на него. На ту руку, которой он трогал ее потное тело и теперь вытирал тканевым платком из внутреннего кармана брюк. Он брезговал? Я заметил на его правой руке след от укуса, интересно, кто его так? — Меня кормят как на убой, — буркнула она. — Тиберий решил, что если я не ем, то начну искать, чем занять рот. Вот она. Июньская София, язвительная, резкая, но в голосе была не паника, нет. Нервная бравада, как последний окоп перед отступлением. Том выпрямился, убрал платок в карман и кивнул: — Жир сойдёт, твои тренировки только начались. Она не сдержалась, подалась вперёд к нему и глядя в глаза, произнесла в упор: — Я знаю один очень быстрый способ сгонять жир. И без резинок. — Вы прошли полгода терапии, чтобы снова пасть на мак? — спросил он. Он не понял. Мерлин, он не понял. Я выдохнул. Она — нет. — Я про другой тип зависимости, милорд. Отличное кардио — это если трахаться часто, и я очень быстро вернусь в форму, — сказала она и щёлкнула языком. А вот теперь, кажется, он понял. По крайней мере глаза стали чуть уже, подбородок сдвинулся на долю миллиметра. Молчание повисло в зале, даже часы на стенах стихли. Я подумал, что вот она — точка входа, либо он её сломает, либо она — его. Игра продолжалась.