Уроборос

Особняк Лестрейндж, Остерли, Лондон

10 июля 1949 г.

Миллисент Бэгнолд была, безусловно, женщиной в моём вкусе. В тридцать пять она была ведущим специалистом Отдела магического правопорядка. И хотя у неё не было ничего от архаичной элегантности Друэллы или резкой грации Вальбурги, в ней было то, что я ценил: дисциплина, ум и уважение к собственной власти. Она не пыталась подчинить меня. Она видела во мне равного. Или врага. Что в конечном счёте одно и то же. — Я уверена, что Леонард не позволил бы Вильгельмине тратить средства отдела на спасение нюхлеров из капканов, — проговорила она, глядя сквозь фужер шампанского, словно через линзу судебного процесса. Шатенка с прямой осанкой, сдержанной речью, без единой лишней детали и в одежде, и в фразах. — Неудивительно, — хмыкнул Поллукс Блэк. — Его политика в отношении магических тварей трещит по швам. Он ведь из Департамента магических происшествий. Какое ему дело до таких мелких катастроф? Я вежливо кивнул. Мне было нужно только одно — чтобы они делали это здесь, на фоне камина Лестрейнджей. Под моим взглядом в моём поле моей власти. Пока они говорили, я следил за залом. За каждым взглядом, каждым глотком, каждым жестом, который мог изменить правила. Абраксас стоял у дальнего окна. Лицо — как будто проглотил лимон. Крауч стояла рядом с ним, напряжённая, белые костяшки пальцев на бокале. Я видел её встречу с Софи, и она предсказуемо проиграла. Слишком нервная, слишком маленькая для игры, где ставки — наследие. Вальбурга стояла с Орионом. Стоят, как древние статуи в пустом храме. Виолетта — у колонны, рядом с ней — мисс Принц. Девочка с глазами, в которых вязнешь, как в холодной луже. Безличная. Покорная. Новая игрушка карги. «Карга» — слово, что привязалось ко мне из-за глупой девчонки. Виолетта хотела подвинуть Софию с доски, но я не позволю. Никаких разводов, точно не сейчас. Остерли должен дышать порядком и наследием. А не личной драмой Виолетты. Сегодняшний вечер — в том числе и ради этого: чтобы связать моё имя с именем Миллисент и чтобы показать обществу, что Софи — не случайная женщина из Америки, а жена единственного из оставшихся Лестрейнджей. И если кто-то в зале ещё сомневается — пусть посмотрит, как она держится. Пусть услышит, как она поёт. В это мгновение я увидел, как к ней подошёл Тесей Скамандер — Глава Аврората. Он не должен быть рядом с ней. Я поднёс бокал к губам, но не пил. — Том, как вы считаете? — Голос Миллисент резанул по моему вниманию, как лезвие сквозь озёрную гладь. Я отвёл взгляд от Софи и Тесея слишком резко, но ровно настолько сдержанно, чтобы не превратиться в уязвимость. Никто в зале, кроме, быть может, Поллукса, не уловил бы этого смещения акцента. Но Поллукс явно был занят шампанским. — Простите, — сказал я, чуть склонив голову. — Задумался, повторите, пожалуйста. — Мы обсуждали законопроект, касающийся расширения полномочий Отдела артефактного контроля, — ровным голосом произнесла Миллисент. — Вы согласны с тем, что экспертам Министерства следует разрешить конфискацию подозрительных предметов без ведома Аврората? Или вы, как и большинство в Секторе борьбы с неправомерным использованием магии, считаете, что это полномочие должно остаться исключительно за аврорами? Она смотрела прямо, не моргала. И всё же в её взгляде читалась не уверенность, а вызов. Испытание. Хорошо. Я люблю испытания. Я сделал глоток лёгкого и слишком сладкого шампанского. Не выдержанное. Мерзость. Как и позиция большинства в Министерстве по этому вопросу. — Всё зависит от цели, — сказал я. — Если мы хотим защитить магическое сообщество — конфискация должна быть быстрой. Вы ведь не ждёте ордера, когда обнаруживаете в доме пикси. Вы действуете немедленно, потому что угроза очевидна. — Но это не пикси, — вмешался Поллукс. Он стоял, скрестив руки. — Это амулет, чаще всего безобидный, как и любой ритуальный предмет, пока им не воспользовались. Я кивнул. Поллукс был умён, но слишком привязан к букве закона. Я — к его духу. — Пикси тоже безобидны, пока спят, — ответил я. — Вопрос в том, готовы ли вы ждать, пока они проснутся. Миллисент улыбнулась краешком губ вежливой, но не тёплой улыбкой. Похоже, я сказал то, что она хотела услышать. Я посмотрел через плечо, Софи и Тесей всё ещё в разговоре. Он наклонился ближе, слишком близко. А она улыбается не той улыбкой, что была на дне рождении Морда. А настоящей, как на поле после первого сотворённого ей заклинания моей палочкой. Я сжал пальцы на бокале. — Простите, мисс Бэгнолд, мистер Блэк, — сказал я, — мне нужно поприветствовать ещё одного гостя. Поллукс кивнул. Миллисент даже не двинулась, лишь проследила за тем, как я поставил бокал на столик около нас. Я двинулся сквозь толпу. И да, это был не шаг к Софии. Это был шаг к контролю. Тесей Скамандер. Я знал его биографию ещё со школьной скамьи. Герой войны, по крайней мере, в глазах тех, кто читал «Пророк». Старший брат Ньюта — того самого, с головой, набитой зверинцем и протоколами о защите болтрушаек. А главное — бывший жених Летиции Лестрейндж. Та, что погибла в 1927-м, оставив за собой не только длинный шлейф слухов, но и открытый гештальт для аврора. Я не мог не заметить, с какой лёгкой настороженностью он общался с Софи. Не столько желание, сколько подспудное любопытство, обострённое знакомой фамилией. Память — штука сложная, иногда достаточно одной гласной, чтобы запах прошлого вернулся вместе с болью. Я дотронулся рукой до места укуса. Небольшой отпечаток её зубов был моим напоминанием.

***

— Добрый вечер, — произнёс я. Софи обернулась слишком быстро, чтобы назвать это случайностью и улыбнулась слишком широко, чтобы в поверить в её улыбку. — Вечер действительно добрый, — сказала она, подчёркивая слово «действительно», как будто проверяла, не распадётся ли воздух от моего присутствия. — Мистер Реддл, — Тесей Скамандер развернулся ко мне всем корпусом. Его рука была протянута раньше, чем закончилась фраза. Отличная школа — авроров учат не только бить, но и обозначать границы. Я ответил рукопожатием. Крепко, но не дольше, чем нужно, — столько, чтобы дать понять: моя ладонь — не трофей. — Мистер Скамандер. Он отпустил первым и сделал это с лёгким нажимом, будто проверяя, насколько у меня гибкое запястье. Я отметил. Он тоже. — Мне выпала удача познакомиться с новой миссис Лестрейндж до того, как это сделает половина зала, — произнёс он, переводя взгляд на Софи. Глаза его чуть сузились. Слишком заинтересован — для Главы Аврората. Значит, либо играет, либо уже выбрал цель для наблюдения. Или для чего-то более… личного. — Удача любит тех, кто приходит вовремя, — сказал я, плавно вставая между ним и Софи ровно настолько, чтобы изменить линию взгляда, но не дать повода обвинить меня в невежливости. — Позвольте познакомить вас формально. Я повернулся к Софи. — София Лестрейндж, — я едва заметно улыбнулся, — позвольте представить вам Тесея Скамандера, Главу Аврората. Человека, чья подпись под ордером означает, что в чьём-то доме сегодня будет очень шумно. Софи едва повела плечом — лёгкое движение, как будто платье само напомнило ей, что она женщина. Она смотрела прямо. Я знал её отношение к аврорам. — Рада знакомству, — сказала она, и в её голосе было слишком много глухого металла, чтобы это прозвучало как «приятно». Изольда Гринграсс — бедная, милая Изольда, всё ещё стояла рядом, словно забытый зонтик в парадной. Смотрела то на меня, то на Софи, то на Тесея как на шахматную доску, правила которой никто ей не объяснил. — Мистер Реддл, — тихо сказала она, — я хотела поблагодарить за рекомендацию по архиву. Тиберий уже… — Позже, Изольда, — мягко, но твёрдо прервал я. Я уже сегодня вернул Тиберию доступ к архивам Менора Малфоя. За его быструю реакцию и решение проблемы под названием «София Сентвен». Она покраснела и кивнула. Умнеет. Ещё немного и перестанет быть безобидной. — София, — Скамандер наклонился к ней на долю градуса. — Позвольте спросить о вашем вокальном репертуаре. Ходят слухи, что сегодня нас ждёт сюрприз. Он сказал это так, будто речь шла о погоде, но я уловил. Он пришёл не только ради коктейлей и Миллисент. Он пришёл слушать и записывать. — Сюрпризы — моя specialité, — Софи вытянула губы в улыбке. — Но, уверяю, сегодня я буду скромна. Она сказала это почти невинно, но я знал, каковы на вкус её сюрпризы. Напоминают соль на ране, крик во время головной боли. Не те сюрпризы, что украшают вечер, а те, что меняют ход событий. Я знал о маке. О том, что в ней всё ещё пульсируют остатки зелий, введённых Ноттом. Знал, что она снова выбрала путь разрушения, а потом, как ни в чём не бывало, вышла в зал, выпрямилась и улыбается, как будто не рвала себе лёгкие несколько часов назад. Это было почти добродетелью, но и проклятьем. Такие не выживают или выживают, оставляя за собой руины. Я не забыл, как она держалась на дне рождения Мордекая. И если справится и сейчас — мы поговорим. По-настоящему. Без театра. Я знал, что я буду делать с ней. Теперь знал наверняка. Скамандер усмехнулся. — Скромность и фамилия, которую вы недавно получили, — вещи почти несовместимые, — сказал он слишком гладко и намеренно. Я поднял бровь. Вот как? Старый аврор решил вспомнить прошлое? Или это не проверка, а своего рода ностальгия? Или… проверка на фамильное сходство? — Родовая принадлежность не определяет поведение, — произнёс я, медленно, но не снисходительно. — Как и должность. Всё зависит от того, кто носит это имя и как. Софи посмотрела на него пристально, будто бы я не произнёс сейчас истину в последней инстанции, а он. В её глазах был не вызов, но внимание к нему. И не то чтобы мне было до этого дело, но всё, это имело значение: глава Аврората сейчас разговаривал с женщиной, что прибыла из будущего. И не глядя на меня, она обратилась к нему: — Я слышала вашу фамилию. Вы не родственник мистера Ньюта Скамандера? — спросила она. — Его справочник по магическим тварям я читала несколько раз. Я не двинулся, но внутри замер. Конечно, она читала эту книгу, что ещё остаётся сквибу? Значит, память у неё ещё держится, не смотря на ад, что она устроила себе за последнюю неделю. Но это ничего, настоящий ад у неё впереди. А сейчас мне не хотелось, чтобы она случайно сказала слишком много. Всё таки доверять её памяти было бы глупо. Скамандер искренне усмехнулся. — Родственник, — кивнул он. — Он мой младший брат. Софи улыбнулась. — Тогда спасибо ему. Благодаря этому справочнику я в юности отличила жмыра от дикой кошки. А это спасло мне жизнь. Дважды. Он вскинул бровь. — Любопытно. Где же вы росли, миссис Лестрейндж, что это потребовалось? — спросил он мягко, но в голосе уже не было улыбки, только интерес. Я шагнул чуть ближе. Всё. Пора заканчивать эту беседу. И именно в этот момент — как нож в десерт — в нашу маленькую сцену врывается Слизнорт. Разумеется, Виолетта пригласила его. У неё слабость к молодым людям, которые умеют делать вид, что они полезны. — Ах! Какая компания! — воскликнул он. Глаза уже были на Софи, улыбка как у совы, которая нашла нового отличника. — Мистер Скамандер! Как рад вас видеть, дорогой! — проскрипел он и протянул руку. Тот сразу ответил. Любезности. Школа. Протокол. Я же в этот момент посмотрел на Софи. Один кивок, почти незаметный. Но она уловила, конечно, уловила. И, разумеется, хлопнула ресницами, изобразила непонимание. Я едва не закатил глаза. Театралка. Она знала, что я недоволен, знала, что я хочу её увести и намеренно тянула. Молодой профессор мгновенно переключил всё внимание на себя, и Скамандер понял и уступил. — Я буду ждать выступления, София, — сказал он, отступая. — Позволю себе вернуться к мистеру Трэверсу. Мистер Слизнорт, Реддл, мисс Гринграсс. Он кивнул и отошёл от нас, но не исчез. Авроры не исчезают, они меняют угол наблюдения. Я перевёл взгляд на Софи, та смотрела в сторону двери, но не шла. — Профессор Слизнорт, позвольте представить… — начал я, выверяя интонацию и дыхание, как хирург, подбирающий точку для разреза, но договорить не успел. — Ах, не утруждайтесь, Томас! Я и сам догадываюсь! — перебил он с тем самым восторженным визгом, от которого умирают границы и возникает желание провалиться сквозь пол. — Вы — миссис Лестрейндж, разумеется! Жена Мордекая! Очаровательная! Очаровательная! Он шагнул вперёд с такой прытью, словно собирался не просто поприветствовать, а оформить новую звезду в свой личный каталог. И прежде чем я успел сказать хоть слово, его пухлая, влажная от шампанского ладонь уже схватила Софи за руку. — Позвольте, позвольте! Честь для меня! Абсолютная честь! — приговаривал он, поднося её кисть к губам. Я видел это замедленно. Как катастрофу. Его рот, словно переполненный сиропом, коснулся её кожи с церемонной манерностью, как будто целует не руку, а легенду. Он закрыл глаза и выдохнул. И я… Я почувствовал, как у меня подкатывает к горлу. Не злость. Не раздражение. Не ревность. Физическая тошнота. Как после трансгрессии вперемешку с прокисшим вином и плохими новостями. Это было отвратительно. Софи стояла спокойно, без отвращения, но и без восторга. Она просто позволила, как актриса, уставшая от поклонников, или как узник, который понимает, что сопротивление нецелесообразно. Лицо её не дрогнуло, только губы чуть стянулись в вежливую полуулыбку, и глаза пустые. Она умела играть. Это я знал. Но видеть, как её трогает он… фу. Я медленно вдохнул, крепко сжав руки за спиной, чтобы не развернуть Слизнорта в обратную сторону, а его мантии — навстречу гравитации. Сцена, в которой я должен был контролировать знакомство, дискурс, градус разговора была выкрашена в розовый, сиропный фарс с отпечатками его губ. — Простите, профессор, — сказал я с холодной вежливостью, когда его руки всё ещё удерживали её. — Миссис Лестрейндж ждёт мадам Виолетта. Мы не можем задерживаться. — Ах, Виолетта, конечно, конечно! — проговорил он, отпуская наконец её пальцы. — Но мы непременно должны поговорить позже, моя дорогая! Софи только молча кивнула. Я легко дотронулся до её локтя, почти формально, и провёл в сторону дверей. Слизнорт уже повернулся к следующему гостю, как щегол, перескакивающий с одной модной персоны на другую.

***

Я склонился к ней чуть ближе, когда мы скрылись из зоны слышимости, оставив за спиной перегар Слизнорта, духи гостей и блеск залитых светом бокалов. — Надеюсь ты довольна, ты в центре внимания, а не в четырёх стенах, на которые лезла последние дни, — сказал я тихо и чуть сдавленно. Слишком многое уже происходило для одного вечера. — Я то да, а вот ты позеленел, как будто. Что, не нравятся толстячки? — Она улыбалась, чуть искоса, с той наглой лёгкостью, которой прикрывают уязвимость. Я взял себя в руки в прямом смысле. Пальцы чуть надавили на ладонь другой руки, чтобы вернуть себя в границы. Всё это — слишком. Я переоценил себя. И её способность держать образ, и свою — сохранять дистанцию. — Дальше было бы хуже, поверь. Он бы не отстал, — сказал я, выпрямляясь. Голос — спокойный, но в нём звенела сталь. — Когда такие как он вцепляются — уже не отпустят. Особенно, если считают тебя украшением зала. — О, я таких с детства знаю, — усмехнулась она и поправила волосы. — К нам домой часто такие наведывались из Ильверморни. Ректоры, старые друзья, вся эта обрюзгшая аристократия из Салема. Знал бы ты, сколько губ меня перецеловало. Наверное, если бы их собрать, получилось бы отдельное лицо… — Хватит, — резко перебил я не грубо, но достаточно, чтобы она поняла, мне не нужны её воспоминания, вываленные как мокрые простыни после ночного кошмара. Мне хватило одного Нотта. На всю жизнь. Пауза повисла между нами, вязкая, как зелье из дурмана. — О чём ты говорила со Скамандером? — спросил я. Голос уже вернулся в норму, но внутри — иглы. — Он видел меня в Министерстве ещё в мой первый день, — ответила она ровно, глядя куда-то в зал. — Я тогда ещё думала, может, тот незнакомец вытащит меня из лап Малфоя. Было… наивно. — Видел и запомнил? — спросил я, слегка поправляя галстук, мои пальцы дрогнули от раздражения. — А что такого? — Она взглянула на меня. Глаза блестели. — Я довольно эффектная, если ты не заметил. С этими словами она взяла бокал шампанского с подноса, проходящего мимо официанта, и отпила половину за один глоток, не поморщившись. Я не стал её останавливать. Слишком много глаз. Слишком поздно. — Я подозреваю, дело не столько в эффектности, сколько в том, что в тот день на тебе была только мантия. И ничего под ней, — сказал я, не отводя взгляда от её лица. Она выдохнула, отвела глаза, и снова посмотрела в зал, будто искала в толпе кого-то, кто бы сказал: всё в порядке. — А может, и так, — произнесла она тихо. Без драматизма. Я сделал шаг назад, словно давая ей пространство — не только физическое. Кислорода было мало, а сцена ждала. Если сейчас её пережать — она сорвётся. Если отпустить слишком рано — произойдёт то, чего мы уже не исправим. И тут я заметил Виолетту, идущую к нам, как метель. Мантия — как штормовой флаг, лицо — как надгробие. Я знал, что она скажет где ей встать, куда смотреть. В какой момент поднять руки и какой именно взгляд будет считаться достойным рода. — Том, — раздался голос Миллисент, спокойный, как у судьи на трибуне. Она стояла у арки, её взгляд был устремлён прямо на меня и на Софи. Я посмотрел на Софи. — До встречи у рояля, миссис Лестрейндж, — произнёс я и позволил себе тончайшую улыбку. Её почти нельзя было заметить. — Помни: сегодня ты — не бомба. Сегодня ты — герб. Она не ответила. Но глаза её вспыхнули. Я развернулся и пошёл к Миллисент. Шатенка уже успела прикончить один бокал, и теперь потягивала второй — с видом женщины, которая знает, как работают механизмы власти и как выглядит уставший от них мужчина. — Вы сегодня нарасхват, — сказала она, улыбаясь в уголках глаз. — Боюсь, так и есть, — ответил я. — Мистер Лестрейндж в командировке, как вам известно. Приходится брать ответственность за приём. — И за его жену? — прищурилась Миллисент. — Вы очень быстро отреагировали на Тесея. У неё проблемы? Она не играла, она вынюхивала. Миллисент чуяла трещины в тканях политических домов. — Она американка, — произнёс я, глядя ей в глаза. — И новенькая в нашем обществе. Так что да, в момент отсутствия друга я несу определённую ответственность. — Американка — это не приговор, — пожала плечами она. — Но странно, что она живёт отдельно от семьи, даже по их стандартам. Я не повёл и бровью. Вопрос был предсказуем, а ответ — давно заготовлен. — Пока мистер Лестрейндж в отъезде, миссис Лестрейндж решила освоиться в Кенсингтоне. Она только недавно приехала из Бостона. Миллисент отставила бокал. Её голос стал тише, но не мягче: — Да, я читала её досье. Чистокровная, 1930-й год рождения, домашнее обучение. И фамилия — довольно маггловская. Сентфор? Я кивнул с лёгкой усмешкой. — Всё просто, Миллисент. По материнской линии она Гонт. Ветка от Гормлайт Гонт, ушедшая в Штаты около 1860-го. Документация об этом… не в полном порядке. — Пожал я плечами и уже теперь в 5-й раз рассказывал эту легенду людям, что интересовались Софи. Проще всего было связать её с давно погасшей веткой, о которой не было и слухов в 1949-м году. А эту фамилию я знал хорошо. — Я не видела этого в её биографии, — сказала она, уже затачивая перо в уме. — Видимо, Американский магический конгресс работает менее тщательно, чем наше Министерство, — заметил я. Миллисент посмотрела на меня чуть прищурившись. — Или они не так помешаны на чистоте крови, как мы. Порой, между прочим, это даже полезно. Чистота крови, как практика, иногда приносит… неожиданности. Я ничего не ответил. Только улыбнулся. В ней говорила женщина, что однажды, может быть, вышла бы замуж за мужчину из правильного рода и получила бы ребёнка с глазами, не похожими на её. Но вряд ли ей это удастся. Она посмотрела в зал. — Кстати. Кто та молодая особа, что стоит рядом с Виолеттой? С тонкой шеей и манией смотреть только в пол? — Эйлин Принц, — сказал я, словно обронил камень в воду. — Дочь архивиста из Министерства. Но у Виолетты, как видите, на неё какие-то планы. — Вы, Том, с юных лет умели расставлять фигуры на доске. — Сказала она чуть улыбаясь. Она знала, как говорить со мной. Ещё с нашей первой встречи. Я усмехнулся. — Я просто умею слушать — и помнить. На миг в разговоре повисла пауза. За спиной кто-то играл аккорд на рояле — по первому звуку я понял: Софи вышла на сцену. Миллисент тоже повернула голову. Рояль подтянул зал, как уздечка — лошадь. Переключил шум разговоров на тишину ожидания. Я не дал ей песни — хотел увидеть, как она сама выберет инструмент против общества. Она выбрала старый джазовый призрак — «I'll Be Seeing You». Песня войны, песня тех, кто умеет ждать и помнить. Наивность с лезвием в подкладке. Она пела низко, дымно, без американской бравады, будто не зал, а один человек перед ней. Зал слушал. Даже Поллукс перестал жонглировать фужерами. Авроры стояли ровно, как пехота на параде. Миллисент опёрлась на перила — губы сжаты, глаза мягкие. Тесей не отводил взгляда — в нём отражалась старая боль, нашедшая новое горло. Я заметил, как Виолетта напряглась, пальцы сомкнулись на запястье Принц. Эйлин дернулась, но не отстранилась. Хорошо. Пусть видят. Софи закончила на выдохе, не растягивая финал. Тишина не рухнула — она легла. Первая хлопнула Изольда, робко, затем Августа Лонгботтом, и волна аплодисментов пошла по залу, как огонь по сухой траве. Софи склонила голову, не реверанс — кивок уличной певицы, которая знает цену своему голосу. Отлично, в этот раз мне даже понравилось, как звучала моя магия. Миллисент тихо сказала за моей спиной: — Вы умеете выбирать девушек. — Я лишь предоставляю сцену, — ответил я. Тесей уже был рядом с Софи. Он сказал что-то — я не слышал слов, но видел линию его плеч. Слишком открыто. Слишком. — Простите, — бросил я Миллисент и пошёл к ним.

***

— Миссис Лестрейндж, — произнёс я, встав рядом. — Благодарю за то, что напомнили залу, что раны войны ещё свежи. Она обернулась. Глаза — зелёные, влажные, но не от слёз, от адреналина. Тесей улыбнулся уголком рта: — Великолепно. Я надеялся услышать нечто подобное в этом доме. — К сожалению, Мистер Скамандер, мы вынуждены покинуть вас, у миссис Лестрейндж сегодня плотный график знакомств.— Сказал я спокойно. Он понял тон, но не отступил: — Я всего лишь хотел узнать, кто научил её так держать дыхание на последних тактах. — Жизнь и отсутствие Соноруса, — ответила Софи, не глядя на меня. Я отвёл её на полшага, будто показывая гостям новую статую. — Ваша очередь, миссис Лестрейндж, поздороваться с Миллисент Бэгнолд. Она любит чёткие формулировки. Тесей остался, но не ушёл, смотрел на клавиши, будто искал имя на каждой белой клавише. Никак не мог отстать. Всё же я сделал вывод, что это была старческая сентиментальность, а не нюх служебной собаки на новую неизвестную фигуру в обществе.

***

Миллисент встретила её взглядом охотницы, оценивающей зверя не по шкуре, а по реакции на сеть. — Очаровательны, — сказала она вежливо. — И очень… своевременно. — Это ко мне или к песне? — Софи подняла бокал. — Ко всему вместе, — ответила Миллисент. Я сделал шаг назад. Дать им пространство — значит услышать больше, в этом зале каждый лишний сантиметр — информация. Софи улыбнулась так, будто не поняла. Или поняла слишком хорошо. Виолетта тут же подалась вперёд, тянув за собой Эйлин — словно бы предлагала альтернативу вниманию зала, но поздно. Песня уже закрепила ассоциацию. «Миссис Лестрейндж» теперь звучит под джазовую пластинку, а не под сухую подпись на контракте. Я поймал взгляд Поллукса, он едва заметно кивнул: «Удар принят». Вальбурга больше не головная боль Мордекая. Я поправил галстук. Плотный узел, тёмный шёлк, лёгкий запах воска. Всё было на месте — как и я. В эпицентре системы, которую сам же выстроил. Софи стояла в трёх шагах, под светом люстры, где её глаза казались светлее. Она пила третий за вечер бокал шампанского, разговаривая с будущим Министром Магии, чуть наклоняя запястье — отработанное движение. Пара молодых подающих надежды парней уже примеряли на неё внимание. На её голос. На её бёдра. На её статус. Я выдохнул. — Простите, Миллисент, — произнёс я, — нам нужно на минуту. Она не стала задерживать нас — слишком умна, чтобы мешать важной расстановке фигур, и достаточно самоуверенна, чтобы в будущем потребовать аналогичную услугу. — И, Том… — она успела добавить, когда мы с Софией повернулись. — Передайте мистеру Лестрейнджу, что его жена умеет держать зал. Это редкий дар, даже если он куплен. Я усмехнулся. — Я передам.

***

Я перехватил руку Софи у лестницы, когда она уже тянулась к новому бокалу. Рука мягкая, движение выверенное, и всё же слишком свободное — не для этого вечера. — Хватит, — сказал я негромко, забирая бокал из её пальцев. — На сегодня ты уже выпила достаточно внимания. — Это был аперитив, — буркнула она, но отпустила. Я отметил: послушалась. Замечательно. Отзывчивость — один из признаков успешной дрессировки, если не на поводке, то на контексте. Я отступил на полшага, возвращая пространство. Уважение в обмен на подчинение. — Доведи вечер до конца красиво. — Я говорил почти шёпотом, но ровно так, чтобы она слышала только меня. — А завтра утром ты проснёшься уже не в статусе странной американки, а в статусе «той, которая держится». Миллисент Бэгнолд сказала это. Это войдёт в письма. В архивы. В восприятие. Ты уже не простая девица из Бостона. Слова — как ключи. А она замок со старым механизмом: заедает на унижении, открывается на признании, но она всё ещё умела сбивать с курса. — А ты? — спросила она, и голос у неё был почти искренним. — Ты как меня воспринял? Я не стал играть в витиеватость. — Как инвестицию, которая наконец начала приносить проценты. — Я едва заметно улыбнулся. — Продолжай в том же духе и, возможно, даже срок окупаемости сократится. Она мыкнула. То ли от отвращения, то ли от восхищения. С Софи всегда была тонкая грань между «плюнуть» и «прилипнуть». И каждый раз — сюрприз.

***

Вечер прошёл без сбоев, а значит — прошёл идеально. Никаких скандалов, истерик, падений в обморок и, главное, никаких политических проколов. В аристократической магии успех — это не вспышка. Это отсутствие трещин. Я лично проводил Поллукса и Миллисент до крыльца. Слова были обтекаемыми, но интонации острыми. Тот, кто умён, почувствует приглашение к постоянству. Тот, кто глуп, — подумает, что его вежливо выпроваживают. Пусть думают, чем меньше понимают, тем крепче потом удивляются. Дом затих. Гости разъехались, как положено. Слуги исчезли. Виолетта и Принц удалились наверх — формально, чтобы присмотреть за домом. На деле, чтобы не мешать. Эйлин еле стояла на ногах. Возможно, просто устала. Возможно, уловила что-то, чего другие не почувствовали. Или просто начала понимать, в какое семейство вшила своё имя. Остались мы. Я и Софи. Мы прошли по залу, где ещё час назад звучали бокалы, смех, шепотки дипломатии. Гобелены слегка шевелились от сквозняка. Шёлковые, выцветшие от времени и заклинаний. Софи остановилась у лестницы и повернулась ко мне. Глаза у неё были подкрашены краснотой от усталости, шампанского и непривычного чувства нужности. — Если бы мне кто-то сказал, что я буду девочкой на подпевке у Волдеморта, — сказала она, — я бы застрелилась. Слова повисли не как диагноз. Я не ответил. Во-первых — это не был вопрос. Во-вторых — в этих словах звучала правда. А в-третьих — она впервые за долгое время произнесла моё имя. Настоящее. Не Том. Не мистер Реддл. А то, что под кожей. То, что я дал себе сам. Я прошёл мимо неё, не касаясь и остановился у окна. За стеклом была ночная Англия: вино, перегретый воздух, шум травы и отголоски магии, что ещё не осели на землю. Сад казался выжженным фейерверком. Я обернулся. Она стояла, скрестив руки. Платье по-прежнему сидело идеально. Женщина, которая сыграла роль — и, к удивлению всех, вытянула сцену. — Я бы застрелилась, — повторила она. — Серьёзно. — Американская бравада, — проговорил я. — У вас там принято устраивать драмы. В этой стране мы предпочитаем сделки. — Сделки? — она прищурилась. — Да. Твоя песня — сделка. Твоё платье — сделка. Твоя фамилия, твоя роль — всё это условия, на которые ты согласилась. И ты ещё не поняла, что дала согласие тогда, когда сунула руку в карман той мантии. Она не ответила, но зрачки дёрнулись. — Мы все чьи-то пешки, Софи. Я просто умею играть лучше большинства. Она тихо выдохнула. Но это был не страх — это было понимание. — Красиво говоришь, — сказала она. — Только это уже не страшно. Потому что ты — не дьявол. Ты человек, просто очень-очень умный и с отвратительным вкусом к людям. Я усмехнулся. — Умный? Благодарю. Она подошла к роялю и села, как будто это был не музыкальный инструмент, а старый друг, с которым можно говорить без фильтров. И начала петь и я уже знал эту песню. Эту мелодию, что так разозлила меня на Косой в тот день её побега. «One, two… Moon river, wider than a mile I'm crossing you in style someday… We're all chasin' after all the same… Life's just around the bend, my friend… Moon river and me…» (Лунная река, что шире мили, Я переплыву тебя в один прекрасный день. Мы все гонимся за той мечтой, что манит светом за чертой. Жизнь за изгибом, друг, смотри, Лунная река, я и ты…) Я стоял у окна и слушал. Это не было прощением или признанием. Это была песня для тех, кто всё понял и всё равно остался. Я знал, что она останется теперь. Пора переходить к делу: — Я планирую странствия, — сказал я, когда она закончила свою песню. Она подняла голову, не сразу, но так, будто ожидала этого. В её взгляде было слишком много понимания и слишком мало иллюзий. — Мне нужны знания. И очень много. — Я опустил глаза на кольцо. Камень в нём будто глотал свет — память о Гонтах, изъеденная временем. Я не просто так его носил. Я носил его как проклятье, как напоминание. — Ты разве уже не самый умный на планете? — спросила она. Голос был сухим, как бокал после последнего шампанского. Я не ответил на это. Вопрос был риторическим или провокацией. Но у меня был другой счёт к предъявлению. — Эйлин, в ближайшее время забеременеет, Мордекай уже в Лондоне, сегодня он вернётся домой, — сказал я спокойно и рационально. — И вот тут я даю тебе выбор, София. Как ты и хотела, настоящий выбор. Ты можешь остаться в этом доме и воспитывать их ребёнка вместе с Виолеттой. Или отправиться со мной. Она медленно выпрямилась на стуле. — Путешествия? — уточнила она. Губы едва дрогнули. — Да. Сначала Африка. Потом Европа, Азия. И, если хватит нервов, Америка. — А потом? — спросила она. — Я не загадываю так далеко, — пожал я плечами. — Повезёт, если переживёшь до конца странствий по Европе. Моя первая шутка за долгое время. Она её оценила — по мелькнувшей тени улыбки, но потом вернулась к реальности. — А как ты объяснишь это обществу? Ты путешествуешь с чужой миссис, а в моём доме растёт ребёнок. Я кивнул. — Я не уеду в ближайший год. За это время Эйлин должна родить, потом мы представим тебя как мать. Бумаги, фотографии, хроника — всё будет оформлено. Ты исчезаешь из Лондона, как истинная американка, оставив наследника бабушке. Морд вернётся во Францию. Так что беспокоиться не о чём. Она уставилась на меня. — То есть я исчезну, он исчезнет, а Виолетта будет воспитывать ребёнка? — Не ребёнка, — поправил я. — Наследника. — И Мордекай согласится? Оставить дитя? Дать его на воспитание этой ведьмы? Я позволил себе усмехнуться. — Мордекай будет навещать его, да и Виолетта не такая уж и старая, она вырастит его. Она этого хотела — я просто даю ей инструмент. А Морд… он сделает, как надо. Она подошла ближе. — А если я решу остаться здесь? — спросила она, приподняв бровь. — Приму ребёнка, воспитаю его, а потом… мимоходом, забеременею от Мордекая и рожу ему ещё одного. Нашего общего. Так, знаешь, случайно. — Это исключено, — сказал я жёстко. — Мордекай уже знает цену нарушения приказа. И я не допущу, чтобы мою магию мешали с чьей-то ещё. Особенно в ребёнке, которого воспитывают не под моей фамилией. Она вскинула голову. Я видел, как в ней борется дерзость с болью. Видел, как она хотела ударить словом или фактом, неважно, но я знал, чем закончится этот раунд. Я держал доску и знал ходы. — А воспитывать ребёнка от другой женщины — это, по-твоему, нормально? — прошипела она. — Ты сам веришь в то, что говоришь? Я подошёл вплотную. Не дотрагиваясь и всё же ближе, чем можно. — Я не верю, Софи, я планирую. Если ты хочешь вырваться отсюда, как ты пыталась всё это время — тебе придётся забыть, что такое «нормально», ведь у тебя получится это только со мной. Я выдержал паузу. — Или оставайся здесь и играй в семью, но не говори потом, что не знала, какой выбор тебе был дан. Глаза её блестели. — Условия просты. — Мой голос был без тона, как протокол. — Ты полностью чистишься. Алкоголь, никотин, наркотики. Секс — тоже. Ты должна быть готова к странствиям со мной. Без балласта, слабостей, без права на срыв. Я лишь обрисовываю рамки. — Я посмотрел ей в глаза. — Если ты останешься — будешь под присмотром Малфоя. Всё останется в том же режиме, я буду проводить исследования весь этот год, а потом мне нужно будет сопоставить полученные данные с источниками. Так что... я в любом случае исчезну из страны. А ты будешь жить здесь и… — Да-да, я поняла, — перебила она, закуривая. Я не стал обращать внимание на это. Не сейчас. Я посмотрел в окно. Ночь была молчалива, как хороший свидетель. Ветви дерева цеплялись за небо, будто пытались схватить облака за горло. Софи стояла, отвернувшись. Рядом был рояль. Клавиши, на которых ещё жило эхо её голоса. Она посмотрела на них и сказала тихо: — Ты же знаешь, — сказала она, глядя в упор, — я не могу остаться здесь. Не после всего, Виолетты, Эйлин, ребёнка, которого вы собираетесь выдать за моего. Ты предложил мне побег, Том, потому что ты хочешь, чтобы я осталась свидетелем, когда ты начнёшь рушить старый мир? Доказать мне, что мои слова о том, что тебя не будет в 80-м — мои мечты? — Нет, София, — произнёс я. — Не поэтому. Не всё упирается в бессмысленную месть за глупости, что ты говоришь почти всегда. Всё очень просто: мне было бы удобнее странствовать с тобой, как объектом исследования, имея прямой доступ к моей магии. К тому же, у тебя есть опыт переездов, это полезно для меня. Она выдохнула и подошла ещё ближе, протянула руку ко мне через грудь к вороту рубашки. Не лаская — утверждая. Жест не страсти, скорее проверки, как в Меноре с палочкой. — Глупости значит? А не боишься, что я тебя изменю во время совместного времяпрепровождения? Знаешь, путешествия очень сближают, вдруг ты перестанешь быть тираном? Хоп, и стал нормальным? — Я не понимаю, что значит «изменить меня», — сказал я. — Я — такой, каким себя сделал. И ты, судя по фрагментам памяти, что я увидел, едва ли знаешь, кем я стану. Всё основывается на слухах и кусках статей из газет. Либо же пьяные догадки твоего Сириуса, которого ты даже не слушала. Я не верю, что ты можешь изменить меня. Но я допускаю, что можешь повлиять, возможно, уже повлияла. Я не знаю. Мне нужно многое проверить, мне нужны знания, которых нет в этой стране. — Тогда у меня тоже есть условия, — сказала она, убирая руку от меня. Голос не повышала, но в нём был металл. Она начала перечислять условия на мой манер, забавно. — Первое: я хочу знать, куда мы едем и зачем. Второе: я не отказываюсь от себя, своего прошлого, своей морали, слов, которые я говорю, даже если это и глупости для тебя. Я стоял, опёршись ладонью на край окна. Тембр ветра менялся — теперь в нём был далёкий зов чего-то, что ещё не случилось. — Ты откажешься, — ответил я. — Рано или поздно. Потому что прошлое, Софи, не выдерживает дальних странствий. Оно либо сгнивает, либо становится легендой. Она склонила голову вбок. Осторожно, как кошка перед прыжком. — Ты — Потенциал, — сказал я, спокойно. — Редкий. Опасный. Токсичный. Я не отпущу тебя, это ты уже поняла. В тебе моя магия и мы пойдем за ответами, туда, где карты стареют за день. — Куда? — спросила она заглядывая мне в глаза. Она не отступала. В этом её качество. Бестактность как актив. — В места, где умерли фамилии и ещё не родились догматы. В библиотеки, что сожгли, но не нашли подвальные полки. В кишки Европы после войны. На Восток за техниками, которых нет ни в одном словаре. В Африку за кровью ритуалов, которых боится даже Гринготтс. А потом через океан. К твоим. Чтобы понять, почему ты оказалась здесь. Кто дёрнул нитку и зачем. Я думаю, что ответы там. Она дышала ровно. Но пальцы на локте дрогнули. Жест почти неуловимый. Почти. — Значит, никакого веселья? — спросила она, пропуская мою речь, будто бы я молчал. — Значит, дисциплина. Сон — по графику. Тренировки. Язык держишь за зубами, пока я не скажу «говори». Курить — нет. Пить — нет. Принимать — забудь слово. — Сказал я уже жёстче. Она смотрела прямо, будто бы внутрь, под кожу. Туда, где хранились остатки моего старого «я», давно уже разобранного на части. — И ещё, — добавил я. — Ни одного «я такая, какая есть». Ты можешь остаться дерзкой, но дерзость должна работать на цель. Иначе — это просто шум, а шум в пустыне равен смерти. — О, Мерлинова борода! — воскликнула она, откидывая голову улыбаясь. Я отвернулся к окну, её попытки свести этот тяжёлый для меня разговор в шутку, начинали сеять сомнения. Не поторопился ли я? Небо за окном сверкнуло молнией — короткой, белой, как удар по стеклу. — Я прошу слишком мало, Софи. Отказ от того, что ты называешь весельем — не подвиг. Это фильтр. — Фильтр? — Да. Только тот, кто может обуздать желание, может управлять силой. Я не ищу попутчицу. Она посмотрела в сторону и на этот раз уже без улыбки спросила меня: — А ты? — спросила она. — Ты тоже…? Я медленно и спокойно повернулся к ней. — Я соблюдаю те же правила. Но, в отличие от тебя, я к ним уже давно привык. Она отвела взгляд и долго молчала. Потом выдохнула и произнесла: — Я подумаю, Лорд Волдеморт. Всё-таки и у меня есть год… — Ответ — до завтрашнего обеда, — сказал я. — Дальше, если согласна: ты чистишься в Мунго полгода минимум. И следующие полгода — подготовка тела и магии. Но до этого ещё надо дойти. Как только мы пересечём границу страны, София, я больше не дам тебе права на слабость и ошибки.