Уроборос

Лавка «Зелья Розье», Косая аллея

10 июля 1949 г.

От лица Тиберия Нотта

Я смотрел на неё. Софи Беннет. Точнее не Беннет, а Лестрейндж. Женщина, которая всего две с половиной недели назад стояла передо мной босая, голая и сигаретой в пальцах, которую держала, будто держит скальпель. Тогда я подумал, что просто переспал с чокнутой. Теперь я знал, нет, я переспал с аномалией. Она действительно была из будущего. Я вытащил из её тела достаточно биологического материала, чтобы точно знать, что она не лгала. Сыворотка всё-таки подействовала ещё тогда в Министерстве, и все те фразы о будущем Гитлере в Англии и её родителях были правдой. Я знал, что сыворотка подействовала, я проверял её кровь. Она не Беннет. Её зовут Софи Сентвен, она родилась в 1954-м, так сказал Абраксас перед тем, как Том меня отстранил. И она вышла замуж за Мордекая Лестрейнджа спустя несколько дней после того, как дала мне свои пальцы в рот, а я не удержался. Реддл не устроил сцену, он не кричал, не швырялся. Он просто вычеркнул меня. Я это понял без слов. Мой доступ к архивам Абраксаса был ограничен. Меня не пригласили на день рождения Мордекая. Изольда тогда не понимала почему, а я солгал, сказал, что был занят. На самом деле, меня вычистили. Потому что я нарушил приказ, потому что переспал с гостьей из будущего. Я ушёл в работу, ведь это единственное, что спасает, когда ты теряешь лицо. Я выматывался, доводил себя до изнеможения, держался за реальность руками в перчатках. Каждый новый препарат, каждый раствор, каждый запах в отделе диагностических зелий напоминал мне, что я жив. Что я не в изгнании. Что я ещё могу быть полезен. И вот она — опять. Сидит в подсобке Северина. Волосы спутаны, лицо вялое, губы пересохли. Глаза как у тех, кто спрыгнул с поезда, но ещё не понял, врезался ли он. Смотрит на меня. — Поздравляю со свадьбой, — сказал я. Она усмехнулась и выдохнула: — Подожди, скоро, возможно, придётся соболезновать из-за развода. Я моргнул, я понятия не имел, зачем она вышла замуж за Мордекая. Никто меня не держал в курсе. Никто не считал нужным что-либо объяснять. Поэтому я просто смотрел на неё как идиот. Как медик, которому не дали анамнез, но посадили перед пациентом в коме. — Ты не знаешь… — сказала она тихо и без вызова, но с тем напряжением, которое появляется у людей, переживших пытку. — Том не шутит, когда гневается. Поверь, это была не свадьба. Это — реквием. Она посмотрела на меня, затем на свои ноги. И на меня вновь. Будто вспоминала то утро. Те пальцы. — Может, и к лучшему, что ты больше не в кругу, Тиберий. Дальше будет хуже. Дальше будет кровь. Дальше — смерти. — Что? — спросил я. Она встала, пошатываясь, подошла к умывальнику, и плеснула воду на лицу, попутно брызгая частью воды на грудь, даже не моргнув. А затем начала пить прямо из крана, нагнувшись к нему. — Женись на Изольде, — сказала она, не оборачиваясь и глотая воду. — Заводи семью и, святая Моргана, держись подальше от Тома пока можешь. Я поднялся, чтобы достать полотенце, которое оставил Северин. Мятая ткань, пропитанная запахом лаванды и полыни, лежала на краю тумбы, как свидетель того, что кто-то всё ещё надеялся на порядок в этом богом забытом месте, и подал ей. — Ты объяснишься? — спросил я. Голос срезал пространство между нами. Софи повернулась и я вгляделся в её пепельное лицо, на котором оставалась эта странная красота — больная, напряжённая, будто у лисы, загнанной в подвал. Или наркомана. — Тиберий, ты хороший парень, вероятно, один из самых нормальных, кого я встречала, — сказала она и положила руку мне на щеку. Я резко отстранился. — Нет, не нужно бессмысленных фраз, София. — Я сделал шаг назад. — Я даже до Мунго не успел доехать, как Абраксас отправил мне патронуса. Его фраза: «София, кажется, передознулась» — точно не то, что я ожидал услышать о жене рода Лестрейндж. Слова вышли злее, чем я хотел, но правда имеет острые края. — Ах так, значит, ты обижен?! — рявкнула она. — На что? На то, что я вышла замуж? Или на то, что тебя выкинули? Я не ответил, не было смысла, она не поймёт. Тем временем, она начала бить себя по щекам. Глупо, без расчёта, просто чтобы вернуть цвет лицу, чтобы не выглядеть, как мертвец. Я перехватил её запястья. — Ты себя сейчас просто отхлестаешь и будут следы, и Том это увидит. — Зарычал я, сжимая пальцы на её костлявом запястье. — Ну так придумай что-то! Ты же у нас доктор, чёрт побери! — бросила она и закатила глаза. Я достал флакон Крововосполняющего зелья с полки шкафа, у которого стоял. Один из тех, что мы применяем при остром отравлении или внутреннем кровотечении и протянул ей молча. Она быстро взяла, выдохнула и выпила сморщившись. — Я, кажется, держу в себе часть его магии, — сказала она, и голос её стал глуше. — Я не знаю, как это получилось. В восьмидесятом я была сквибом, а здесь — ведьма. Но с нюансом, колдую я только его палочкой. Пока. И ещё одной — близнецом его палочки, но как колдую… она просто выбрала меня в лавке. Пауза. — Это долгая история, но вкратце, я вышла за Мордекая, чтобы получить свободу. Свободу в действиях, в выборе, в жизни. Осталась и доверилась ему. Она допила зелье и вытерла рот тыльной стороной ладони. Я смотрел на неё, не мигая. Внутри всё металось, информация заходила в разум, как ледяная вода в лёгкие. — Мне нужно это переварить, — прохрипел я и сел на ящики. Тупо. Без грации. Она уселась на пол, не заботясь ни о позе, ни о приличии. — Не забивай голову, — сказала. — Изольда хорошенькая. Правда, мог бы хотя бы сказать, что ты помолвлен, когда трахал меня на койке в Мунго. Я сжал кулаки. — Не делай вид, что я один виноват, — прошипел я. Она посмотрела вновь на свои ноги, как будто это были чужие конечности, забытые кем-то на пороге. Пальцы на ступнях в сандалиях двигались мелко, в ритме не существующей мелодии. Потом она подняла на меня взгляд, почти весёлый, почти искренний. — Открылся бы ей, сказал, что тебе нравятся ноги, — бросила она. — Футфетишизм, между прочим, один из самых миленьких фетишей у мужчин. Самый безобидный. Я прищурился, когда молча повернулся к ней. — Ты в своём уме? — спросил я наконец. Она усмехнулась, как будто я предложил ей сыграть в классики. Легко. Раздражающе. — Это помогает в браке, — пожала плечами. — Секс, даже без сумасшедшей любви, лучше, когда тебе хорошо, а не просто… — она запнулась, но я перебил жёстко, с нажимом: — Почему ты не ушла в свой 1980-й? Ответ пришёл без паузы, будто ждала этого вопроса. — Думала, что здесь буду настоящей ведьмой. Ты не знаешь, какого это — быть сквибом в обществе полном таких, как вы. Да и вообще, что если я бы смогла изменить будущее и стать великой? Или хотя бы нужной. Да и как бы я ушла? У меня ни денег, ни магии без палочки. Я даже как сюда пришла — понятия не имею… — Голос стал выше, быстрее. Пальцы дрожали и она потянулась в карман — и я увидел его. Проклятый мак. Одним шагом я оказался рядом и выхватил флакон из её пальцев. Она нервничала и сразу искать забвение. Это зависимость. Я видел такое. — Он тебя убьёт, — сказал я ровным и холодным голосом. Она вспыхнула за секунду. — Да пошёл он к Мерлину, этот ваш Том Реддл! — выкрикнула она, взметнувшись. — Он тиран! Будущее будет дрожать из-за него! Я поднял палочку и наложил Силенцио на комнату. Такие крики могу привлечь внимание. — Я про мак, вообще-то, — процедил я. — После зелий, которые мы влили в тебя… мак — яд. Ты умрёшь, если примешь ещё. Но о чём ты вообще? Откуда знаешь, что-то про Тома в будущем? Она тяжело выдохнула. Рот приоткрыт, ноздри расширены. Всё лицо — сплошной нерв. И всё равно отвечает. — Потому что газеты читала в восьмидесятом, хоть и только заголовки, — сказала. — Он ведь Волдеморт, так? Пока в зачатке. А дальше будет… ад. Я не знаю всего, но знаю достаточно. Я медленно сел обратно на ящики. Мак в руке был холоден, как металл. В другой — палочка. — Волдеморт, — повторил я, как проклятие. — И ты уверена? Она тихо кивнула. Без шуток. Без драмы. — Кто знает? — спросил я, не отрывая взгляда. Она поджала губы. Смотрела в пол, как будто считывала формулу с тёмного дерева. — Малфой, кажется, — выдохнула. — Ну, то есть… я не говорила ни с кем об этом, Том не разрешил, зато я сама рассказала Тому, что будет в 1980-м и он, сюрприз-сюрприз, чуть ли не кончил от этой информации. Да ты, кажется, и сам это слышал ещё тогда в Министерстве. Она подтянула колени к груди. Колени — пальцы — кожа. Я отвёл взгляд. Мерлин, эти пальцы. Я сглотнул и заставил себя смотреть выше. — Малфой у него как собачка, — ответила она. — Рад, что в будущем он будет при нём. Вот и делает всё, что скажет этот тёмный хрен. — Он будет… — повторил я. — А я? Она посмотрела прямо в упор. Редко кто смотрит так, как приговор. — Не знаю. — Голос стал тише. — Знаю только, что фамилии Малфой и Лестрейндж будут рядом с ним. А вот Нотт… Я не слышала. Но, Тиб… вот тебе мой совет, держись подальше. Вытащи и себя и Изольду. Блэки, кажется, будут вне этого. Я знала одного Блэка, может быть это сын Вальбурги. Он был против Том и был жив. Я не дышал, сердце стучало в висках, как кость о кость. Вальбурга. У неё будет сын. В 1980. Он будет жив. Значит… она доживёт. Я снова взглянул на неё. На пальцы. На синий оттенок ногтей. — Мак — плохое решение, Софи, — сказал я. — Быстро посадишь лёгкие. Судороги — это всегда спутник опиоидов. Потом сердце, почки. Это не просто опьянение, это счётчик. Она горько, но искренне рассмеялась. — Я ещё и курю, пью, и трахаюсь с разными мужчинами, не видишь? Дыхание не самое страшное, что я могу потерять. Я наклонился к ней ближе, мой голос стал глухим: — Заканчивай с этим. Ты дала мне совет — вот и мой: хватит гробить здоровье. Оно у тебя хорошее, но это пока. Для твоих двадцати пяти — даже очень, но с твоими привычками — это чудо и долго оно не продержится. Она прищурилась, как кошка на солнце. — Ты такой доктор, доктор Нотт, — промурлыкала она, губы изогнулись в почти улыбке. Я не ответил, просто встал. Поднял со стола свой халат. И направился к двери, на выходе я услышал её голос в спину, почти шёпотом, но так, чтобы удар пришёлся точно. — Не злись на меня, возможно, я вытащила твою шкуру из такого дерьма тем сексом. И я знаю, что тебе понравилось. Я выдохнул. Понравилось? Это мягко сказано. Первая, кто не стыдился кончить со мной от… такого. Никто до неё. Теперь понятно почему — тридцать лет вперёд, и женщины будут честнее к своим желаниям. Жаль, что мне к тому времени будет за пятьдесят. Я повернулся. — Не жди, что сможешь поменять в Томе хоть что-то. И не пытайся — надорвёшься. Он не мальчик, Софи. И если всё правда — будущее, его становление — держи себя в руках. Он хуже, чем ты думаешь. Она кивнула. — Я и не собираюсь оставаться, док. Я выйду из этой махинации, как только получится. Я покачал головой. — Не думаю, что получится. Если его магия в тебе — он не отпустит. Никогда. Он не отдаёт своё. Он из приюта. Сироты — другого толка люди. — Он из приюта?! — выкрикнула она. Я осел, чёрт. Она не знала. Она рванула ко мне, закрыла дверь, схватила за лацканы, потемнела в лице — как будто возраст лёг на кожу на секунду. — Говори! Пальцы впились в ткань. Пахло спиртом, потом и мокрой шерстью плаща. Я видел её зрачки — широко, опасно. Сыворотка ещё гуляла в крови, а мак уже требовал дозу. Смесь честности и ярости — плохой коктейль. — Детский приют Вула в Лондоне. — Слова сами вышли. — Холод, война и дисциплина палкой. Он сделал себя сам и не доверяет никому. Он берёт из тех, кто берёт и не возвращает ни долга, ни чувств. Она замерла. Пальцы ослабли, но не отпустили. — Почему ты это сказал? — голос стал ниже. — Потому что ты думаешь, что видишь его насквозь. А ты видишь только отражение на стекле. Он… — я сглотнул, — он использует любую трещину. Даже жалость. Даже слабость. Тишина разрослась, как плесень по стене и она отпустила на шаг, вздохнула. — Значит, сирота. — тихо прошептала она. — Значит, я была права, когда подумала, что… ладно. Неважно. — Важно. — я поднял палец. — Важно всё, что ты знаешь. И важно, что говоришь. Чем больше слышат — тем меньше шансов уцелеть. — Уцелеть? — хмыкнула. — Ты же сам сказал — меня не отпустят. — Тем более. — я шагнул к двери, положил ладонь на ручку. — Не играй с ним. Он опаснее любого из тех, кого я знаю. — Ты сам-то какой? Доктор с добрым сердцем? Или тот, кто закрывает глаза, когда Том приказывает? — вдруг спросила она, с улыбкой, которой быть не должно. Я задержал дыхание и опять выдохнул. — Я — тот, кто ещё может выбирать. Поэтому выбирай и ты. Хватит мака и героизма, перестань думать, что ты центр будущего. Она упрямо вскинула подбородок, до боли знакомо. Это была повадка Тома. — А если я и есть центр? Если моя смерть что-то изменит? — проговорила она. — Тогда умри трезвой. — бросил я. — Чтобы хоть поняла за что. Её глаза вспыхнули живой и опасной искрой. Я открыл дверь подсобки и меня ударил запах старых зелий, как когда-то в кабинете Слизнорта. — И ещё, Софи, — я обернулся. — В следующий раз, когда решишь «вытащить» чью-то шкуру сексом — спроси, хочет ли он жить с этим долгом. Она улыбнулась краешком губ. Почти по-доброму. — Ты уже живёшь. Я не ответил и просто вышел. Дверь закрылась за мной мягко, как шов на коже.

Лавка «Зелья Розье», Косая аллея

10 июля 1949 г.

От лица Софи Сентвен

Приют. Я не знала ни одного детского приюта. Вообще-то, я и Лондона-то толком не знала — в этой стране я впервые. А уж с учётом минус тридцати лет на календаре… вдвойне. Но Том? Чистокровный мальчик с изысканным голосом и замашками патриция. Рос в приюте? Для меня это звучало как сбой в матрице. Для них — похоже, нет. Здесь, видимо, и «чистота крови» дырявая, как школьный чулок. Главное — вовремя заштопать, сделать вид, что так и было. В подсобку влетел Розье, что я чуть не влетела обратно в своё утреннее забытьё. — Уходи, — прошипел блондин, словно не человек, а предупреждение на обочине. Прекрасно. Букет утренней агонии, теперь отправлялся в архив. Мне всё ещё была не по себе, но зелья, чёртов доктор Нотт, сработали. Я вышла и в лавке пахло, как в чреве старой ведьмы: душные корни, липкая смола и страх. За прилавком стояла Эйлин Принц. Я прошла мимо неё не здороваясь. Пошла она к чёрту. Пусть катится к Мордекаю и их великому плану по оплодотворению. Одно пока радовало, я смогла вытащить хотя бы одну фамилию из лап будущего. У выхода стоял строгий и безупречный Малфой. Словно вышит из ткани, которой больше не делают. Моя вторая и последняя попытка работы в лавке Розье — в лучших традициях театра на Бродвее: кровь, блевотина, драма. Я закурила, благо сигареты уцелели после моего небольшого путешествия в кармане юбки. — Привет, чудилка, — сказала я, выдыхая дым сигареты. — Ты бы видел, что было утром. Всё шоу пропустил! — Я шёл за тобой, — ответил он. — Кто, по-твоему, вызвал Нотта? Я усмехнулась. — Значит, мой герой? Переспим? Он не моргнул. — Том будет здесь через минуту, сказал Малфой. Я выдохнула. Ну всё. Сейчас начнётся. Не скандал, конечно, он же не такой, он тихий командир, та его особенная тишина, от которой внутри сразу хочется свернуться калачиком. Та, что пахнет контролем, если слишком близко подойти. Я вышла из лавки, оставив утренний передоз за спиной. Второй раз в этом месте меня вытаскивали с того света. Надо будет хоть занести Северину бутылку чего покрепче — и сказать «спасибо». Даже не ради приличия, а просто потому что живу. На улице стоял сухой липкий зной, как будто сам воздух на этой чёртовой улице из зельеварни. И всё равно я его сразу заметила — Реддла. Высокий, чёрный, как печать на казённом письме, он вышел из уличного камина и шёл в мою сторону. Не спеша. Как палач, который знает, что беглец никуда не денется. Я машинально посмотрела на себя: блузка вся в пятнах — смесь рвоты и воды, подол юбки в пыли, сандалии — целы, слава Моргане. Уже радовало, я хотя бы на ногах. Сигарету выкинула в клумбу у лавки. Мне не нужны были лекции ещё и о сигаретах. Он встал так близко, что, казалось, воздух между нами уже принадлежал не мне. Я чувствовала его присутствие не только кожей, но где-то под кожей — в шее, в висках, в солнечном сплетении. Стоял и смотрел. Я это знала, даже не поднимая глаз. Он смотрел, как анатом на внутренности: холодным, бесстрастным, слишком умным взглядом. — Ты пришла в лавку на работу, чтобы не скучать, — произнёс он наконец, ровно, как будто между строк: «Ты — проект. Ты — под наблюдением.». — Не скучно тебе? Я вдохнула, будто собиралась соврать, но не смогла и только выдала: — Нет. Не скучно. Слова прозвучали тускло, как будто кто-то другой их произнёс. Не я. Но в них была правда. Честная, как трещина в зеркале. Потому что скуки не было. Было всё остальное: страх, боль, обида, растерянность. Злость на Мордекая, Тома, Эйлин и всех вокруг. Но не скука. Он всё ещё стоял близко. Настолько, что его дыхание двигало пряди у моего виска. Не касался — нет. Он никогда не касался, если не хотел подчеркнуть власть. Но этого расстояния хватало, чтобы ощущать его, как вес на плечах. Я медленно подняла взгляд. Встретилась с его серыми, холодными глазами. Мне казалось, он смотрит сквозь меня или глубже. Туда, где я сама себя уже не различаю. И всё же я смотрела в ответ. Потому что если я сейчас отведу взгляд, если отступлю хоть на полшага — он заберёт больше и не вернёт никогда. Он не сказал ничего, но во взгляде было достаточно. В этом взгляде я увидела то, что он не скажет. Что он злится, что он считает каждую ошибку и каждое слово, и то, что я дала себе позволить умереть в подсобке чужой лавки. — Через час ты придёшь в Остерли, — произнёс он спокойно, но в тоне уже сквозил металл. — Нам нужно поговорить. Я фыркнула. Горечь уже не пряталась — зачем, если её всё равно считывают? — Я устала от ваших разговоров, Том, — медленно выдохнула я. — Они все заканчиваются одинаково. Меня привязывают, поят зельями или целуют. Иногда всё сразу. А по итогу, ничего того, чего бы хотела я сама. Он не отреагировал. Даже не моргнул. — Сегодня будет иначе, — сказал, делая полшага назад. — Ты споёшь. Я моргнула, повернула голову в сторону, будто пытаясь расслышать, не ослышалась ли. Спою? После того, что я устроила утром? Я оглохла? — Что? — Споёшь, — повторил он, уже без колебаний. — Для гостей. Я видел, что ты умеешь. Это будет… полезно. Я рассмеялась. Не потому что весело, а потому что иначе — сломалась бы. — Певичка? Голос Тьмы? — Я покачала головой. — Том, я тебе не граммофон. Он склонил голову чуть вбок, и в этом движении было что-то почти философское. Будто он и разглядывал меня, как нечто удобное, подходящее, поддающееся настройке. — Ты — инструмент, — произнёс он ровно. Так же, как сказал бы «скальпель» или «тигель». — Как и я сам, — добавил после паузы. Я вскинула брови. И впервые за долгое время замолчала. Потому что сказано было не для эффекта. Он действительно так думал, он, Том Реддл, считал себя не личностью, а средством к цели, к власти. Тишина между нами была тягучей. В ней не было воздуха — только выбор. Я выдохнула, плечи опустились сами собой. — Ладно. — Я уставилась в сторону, где в окне лавки Эйлин всё ещё что-то терла в ступке. — Я спою. Но у меня будет вопрос. Он кивнул без удивления, без страховки. — Где находится приют Вула? — спросила я, тихо, без нажима. Он замер на долю секунды, но замер. Пауза родилась между вдохом и ответом. — В Лондоне, — сказал он медленно. — Кто сказал? Я пожала плечами. — Птичка напела. — Какая? — его голос стал чуть ниже. Я встретила его взгляд. — Пролетевшая. Он вновь подошёл ближе. Теперь между нами оставалось расстояние в несколько вдохов. — Не играй в судьбу, София, — произнёс он негромко, но так, что воздух сгустился. — Ты, возможно, и знаешь моё будущее. Но прошлое — не твоя территория. — Моё прошлое тебя не смущает. А твоё — табу? — бросила я, почти по-детски упрямо. — Не слишком удобно? Он прищурился, его пальцы скользнули по краю мантии, будто отгоняя пыль. — Потому что ты — аномалия, — сказал он. — Ты живёшь за счёт прошлого. А будущее… оно уже выбрано мной. — Значит, всё расписано? — спросила я. — Без вариантов? — Значит, я — пишу, — ответил он просто. Как автор, что уже знает конец романа. Его глаза были холодны, но ясны. Как лёд над прорубью — тонкий, но крепкий. И я снова ощутила: он не забудет. Ни одного слова. Ни жеста. Ни взгляда. Он вбирал в себя всё. Я медленно кивнула и сказала: — Тогда запомни: певцы редко остаются рядом. Их голоса всегда мешают тем, кто пишет приказы. Он даже не моргнул. — А ты не мешай, — тихо сказал он спокойно, как отрезал. Я молчала, потому что ответа у меня не было, потому что знала — мешаю уже просто фактом существования. Он начал обходить меня, направляясь к лавке позади и вполоборота, не глядя, бросил: — У тебя пятьдесят пять минут. Переоденься и постарайся не облеваться до выступления. И пошёл вперед, а ко мне подошёл Малфой, всё это время стоявший в дверях лавки. — Это не просто банкет, София, ты выступишь перед будущим министром магии. Утвердишься в глазах рода как миссис Лестрейндж. — Очередной план кукловода Реддла или больше публики — больше ответственности? — спросила я, стряхнув пепел с пальцев. — Можешь называть это как хочешь, но в грязь лицом больше падать нельзя — ты уже падала сегодня, — сказал Малфой, и уголок его рта изогнулся с ядовитым изяществом. — А что, если я со сцены крикну, что через тридцать лет Том станет местным Гитлером? — спросила я. Он посмотрел прямо в глаза. — Попробуй. Я хмыкнула и пошла к камину, чтобы вернуться в квартиру. И внутри стало тише. Что-то новенькое. У меня было предчувствие, что впереди представление не для публики, а для игроков, у которых уже давно размечены жертвы. Почему мне это нравилось предчувствие?

Квартира Лестрейндж, Кенсингтон, Лондон

10 июля 1949 г.

Я уложилась за двадцать минут, что было рекордом даже по меркам женщин из 1980-х, где краска для волос, лак для ногтей и тональные средства можно было наносить прямо в трамвае. Теперь я стояла свежая после душа в нижнем белье, не по кокетству, по необходимости, и рыскала по своему новому гардеробу, как охотник по джунглям. Только джунгли были из шелка, бархата и проклятых воспоминаний. Малфой, как сфинкс, сидел на диване за ширмой. В костюме и с видом, будто он в суде, а я — подозреваемая по делу об оскорблении вкуса. — Я не знаю, что надеть! — с досадой бросила я. Он поднял глаза один раз, чтобы убедиться, что я действительно стою перед ним в белье. Затем снова уткнулся в книгу. Педант. Или просто трус. Или девственник. — Что-нибудь, что покажет, что ты не девица с Лютного, а жена уважаемого члена магического общества, — процедил он, не отрываясь от текста. — У-ля-ля. Вот это ты пулемёт. Говоришь глупость и веришь, что она меня сразит. — Я вытащила ярко-красное платье с вырезом, в котором можно было уместить два взгляда Тома и одно проклятие от Виолетты и вышла к нему, чтобы показать тряпку но… — Нет, красное — чересчур, — сказал он, не удостоив взглядом. Я стояла с этим платьем в руках, глядя на него, как на механический оракул, который выдал приговор ещё до того, как спросил вопрос. Даже головы не повернул. Просто: «нет». Как отточенное заклинание, сработавшее вслепую. — Ну ты и чудилка, — буркнула я, но платье вернула на вешалку. — Ты ведь даже не видел! Он не ответил. И не нужно было — его молчание говорило больше, чем целая лекция по моде. Почему-то я доверяла его вкусу. Глупо, наверное, но он знал, как выглядеть безупречно. Даже мантия на нём сидела так, как будто он её сам вручную утюжил. Следующее платье — небесно-голубое, с оборками, лёгкое. Его бы на чай с булочками и воспитательницей магловской школы. Я посмотрела на себя сквозь прищур, как будто пыталась заранее угадать приговор. — Нет, — бросил он резко, как нож по корню мандрагоры. И я снова не дождалась полного взгляда. — Да чтоб тебя… — пробормотала я, снова скрываясь за ширмой. Третье платье было розовым. Глупая попытка вызвать у него что-то вроде ностальгии по будущему, которого он не знал. Может, у него сработает, как у некоторых мужчин, которые видят в таком цвете не инфантилизм, а глупую мягкость. Он поднял взгляд и я почувствовала, как что-то в атмосфере изменилось. Тело сжалось само собой — не от стыда, нет, от того, что он смотрел. Где-то между грудью и отчаянием. И не отвёл взгляд. — Никогда больше не надевай этот цвет, — сказал он, и голос был почти… чужим. Холодным до предела. — Что? — я растерялась. — Это… ну… модно. В 1980-м такое было в тренде. — Следующее, — отрезал он, отворачиваясь. И поправил галстук. Как будто именно галстук был виноват в розовом оскорблении его эстетики. Я хмыкнула. Ну ладно. Забавно. Кажется, мы случайно задели один из его фетишей. Или слабостей. Малфой не терпит инфантильности, а может, наоборот — терпит слишком сильно. Кто его знает. Он из тех, кто выказывает отвращение там, где скрывает интерес. Или наоборот. Следующее платье было тёмно-синим. Глубокий цвет, как ночь без луны. До щиколоток, с воротником-стойкой, китайский крой, ткань матовая, но благородная. Я стояла в нём, чувствуя себя не героиней пьесы, а женщиной, которой нечего стыдиться. Он медленно поднял глаза. Сначала на меня, потом на часы. Кивнул, так, будто только что согласовал со Вселенной порядок вещей. — Пойдёт, — сказал он и встал. — Пойдёт? — Я изогнула бровь. — Ты серьёзно? Нужно что-то вроде: «вау», «чёрт», «Боже», «да, детка!» — добавила я и шлёпнула себя по заднице, нарочно, чтобы проверить, где проходит его граница. Он посмотрел в упор без удивления, но с тем ледяным молчанием, которое режет сильнее любой реплики. — Ещё одно слово — и я передам тебя кому угодно, — произнёс он почти ласково. — Пусть они выбирают тебе платье. Я замолчала, как будто меня выключили. Кто ещё такие «они»? Сколько ещё у Тома «друзей»? Разве я не видела всех? И пока я стояла, прикусывая губу, он подошёл к двери и произнёс, не оборачиваясь: — В Остерли не опаздывают, особенно, когда их приглашают спеть. И особенно, если хотят остаться в живых. Я не ответила, а просто посмотрела на своё отражение в зеркале и спросила себя — кто ты, София Сентвен, в этом платье, в этом времени, в этой войне? Ответа не было. Только голос, который придётся настроить и спеть. Даже если напоследок. Он поднял руку, протягивая мне, а я как на автомате, как школьница, вызванная к доске спросила: — А песни-то какие петь, милорд? Он не ответил. Просто отпустил ладонь и схватил меня за локоть, с тем расчётом, как зельевар берёт мешалку, и мы исчезли в камине, оставив после себя лишь портопыль.

Особняк Лестрейндж, Остерли, Лондон

10 июля 1949 г.

Трансгрессия через камин — то ещё удовольствие. Особенно после такого утра. Особенно на пустой желудок. Если быть точной: ощущение, будто твой желудок сначала остался в прошлом, потом догнал тебя где-то в зловонном вихре между пространствами, а затем окончательно передумал жить и остался под креслом в гостиной. Моей гостиной. Или, точнее, гостиной моего мужа. Или, ещё точнее… — Мадам Лестрейндж, — прозвучало откуда-то слева. И всё. Приземление состоялось. Виолетта Лестрейндж. Призрак родовой власти с укладкой, как у фельдшера перед операцией и с глазами, которые могли превращать золото в пепел одним прищуром. Она появилась, будто материализовалась из ткани стены, как гобелен, забытый заклятием. На ней была чёрная мантия с серебряной оторочкой, усеянная гербами и символами, как будто она была не человеком, а реликварием. Каждое движение было выверено, каждый шаг будто последний, перед приговором. Малфой, этот идеальный кретин, моментально склонился. — Мадам, честь для меня, — произнёс с тем самым придыханием, которым обычно говорят «не убивайте». А после, даже не взглянув на меня, испарился за её спиной, как будто его засосал сам факт её присутствия. Да так, что даже шлейф духов не остался. И вот я — одна. С лицом, полным утреннего передоза, и платьем, одобренным с натяжкой, стою напротив женщины, которая могла бы править трибуналом, если бы у них в стране было больше крови и меньше бюрократии. Но всё ещё впереди… Я выпрямилась, ноги дрожали, но плечи держались. Голова — высоко. Училась у лучших, спасибо, Том. — Мадам Лестрейндж, — сказала я и даже кивнула. — Добрый вечер. Её губы чуть дрогнули почти как у человека, но не до конца. — Вечер только начинается, — проговорила она. Голос — как клинок, только что наточенный в кузне древней фамилии. — И он запомнится многим. Постарайся, чтобы твоя роль была достойной. Я не шевельнулась и не моргнула, потому что каждое движение при ней — это заявление. И я пока не готова делать лишние заявления, но готова слушать. Она сделала шаг ближе. Взгляд скользнул по мне сверху вниз, как пила по хрупкому дереву и задержался на воротнике, потом на талии. Ни один миллиметр моей внешности не избежал приговора. — Платье… — сказала она, прищурившись, и в этом жесте была вся её молодость, замороженная на десятилетия в леднике презрения. — Не самый худший выбор, но ты в нём всё равно как американка, пытающаяся сыграть герцогиню. Я хотела ответить что-нибудь едкое про то, что герцогинь я тоже видела, хоть и по телевизору, конечно. Или что платье выбрал друг её любимого мальчика. Или хотя бы, что я здесь вообще-то по приказу, но нет. Я просто кивнула. — Понимаю, — произнесла я тихо. — Но, согласитесь, это лучше, чем пытаться выглядеть скромной, будучи Лестрейндж. В её глазах мелькнуло что-то. Злость? Признание? Всё равно. — Постарайся не опозорить имя Лестрейнджей, миссис. — процедила она и развернулась. Я осталась в центре комнаты среди зеркал, портретов и теней. Том где-то в другом конце дома. Мордекая нет, Малфой сбежал, но это мой вечер. И я выйду. И спою.

***

Я вошла в главный зал — тот самый, где всего несколько дней назад мы с Мордекаем отмечали его день рождения, а после, он впервые трахнул меня так, что я едва не перестала дышать. Тогда это был частный спектакль, мой спектакль. Теперь же сцена была с декорациями, актёрами и публикой, ждущей скандала или слабости. Зал был забит, лица, костюмы, прически, запахи — всё сшито из моего детства, когда мать устраивала ужины в Бостоне для врачей, а отец собирал коллег-волшебников. Только здесь воздух был тяжелее, с привкусом нафталина и формальдегида, как и положено Англии 1949-го года. Официант с шампанским оказался рядом. Я выхватила бокал и сделала первый глоток, чтобы хоть как-то защититься, позабыв, что во мне два зелья и остатки мака. Я нервничала. Том стоял у камина, в чёрном фраке. Волосы зачёсаны назад, кудри подчёркивали скулы, взгляд был сдержан, как у того, кто только что придумал, как взорвать этот зал одним словом. Он выглядел… как молодой министр, но с той разницей, что настоящие министры хотя бы делают вид, что чувствуют, а Том был психопатом без справки. Рядом с ним стояла женщина, лет на десять старше меня. Сухая, подтянутая, вся в жестах и взгляде начальницы, и мужчина — тёмные волосы, строгий костюм. Я поймала взгляд Тома. Он увидел и отвернулся. Сделал вид, что разговаривает с компанией, хотя я знала: он считывает меня даже спиной. Я пошла влево к Изольде Гринграсс. Бинго. Спасательный круг. Она стояла с Ребеккой Крауч — и я увидела, как быстро этот дом превращает людей в функции: жена, невеста, союзница, враг. — Добрый вечер, — сказала я, присоединяясь. Ребекка скользнула по мне взглядом, губы сжались в тонкую линию. Помнит, как я едва не убила её той самой пепельницей. Хорошо. А вот Изольда улыбнулась по-детски, даже не заметив яда в воздухе. — Добрый вечер, — сказала она и сделала жест, приглашая ближе. — Боюсь, я совсем выпала из жизни дома, — произнесла я, делая глоток шампанского. — Квартира в Лондоне выжала все соки. Ребекка тут же усмехнулась: — Квартира? Или мак? Или чужие женихи? Я пожала плечами. — Насколько мне известно, Абби ещё не помолвлен, а мак? Кто его не пьёт? — улыбнулась я, чувствуя, как легко у меня выходит эта игра. Хотя внутри — дрожь. Изольда переводила взгляд с меня на Ребекку, не понимая. Для неё всё было просто: быть милой, быть нужной, быть не хуже других. Ребекка фыркнула и ушла, не оглядываясь. Изольда осталась на своей позиции. Выбор был очевиден: лучше быть рядом с женой Лестрейнджа, чем с очередной девушкой Малфоя. Я проводила Крауч взглядом. — Кто есть кто? — спросила я у Изольды. — Рядом с мистером Реддлом — Миллисент Бэгнолд и Поллукс Блэк, — объяснила она, будто читала по списку. — Оба… очень важные. Я кивнула. Имя Блэк кольнуло в области сердце, но имя Поллукс ничего не значило для меня сейчас. Нужно было кое-что проверить ещё и я спросила: — А рядом с Виолеттой? Женщина, что держится в стороне. — Это Эйлин Принц. Не знаю, почему, но мадам Лестрейндж теперь берёт её с собой. Я бросила взгляд в сторону Виолетты. Эйлин Принц не афишировали, но выводили как куклу, интересно. Условия моей свекрови? Я продолжила расспрос: — А та, в чёрной мантии рядом с Вальбургой? — Это Августа Лонгботтом, муж погиб не так давно, поэтому она в чёрном. Приходится налаживать жизнь без него, это так страшно... Она сейчас проходит стажировку в Комиссии по контролю за артефактами, надеюсь, у неё всё получится. От мужа остался маленький сын и такая тяжелая участь. Я кивнула, муж погиб, а она уже на вечеринке, забавно. Да и вдовы после войны — это не такая уж и редкость, чтобы было грустно. Но да ладно. Я отметила каждое имя, каждый взгляд, каждую тень. Мой спектакль начинался и пусть публика жаждала шоу — я спою так, чтобы они потом вспоминали, как звучит голос чужого времени.