Уроборос

Особняк Лестрейндж, Остерли, Лондон

2 июля 1949 г.

Она целовала меня, и в голове звучали только два слова — жёсткие, как приказ: потеряешь место. Голос Тома, его холодная формула — «Если признаков вмешательства не окажется — ты останешься в круге», резал по затылку сильнее, чем запах её духов. Я оттолкнул её. Не резко, но достаточно жёстко, чтобы дать понять: я не тот мальчик, которого можно сбить с пути одной улыбкой. — Ты в своём уме? — спросил я, злясь не столько на неё, сколько на себя самого. Голова гудела, а член стоял так, что невозможно было не чувствовать собственную слабость. Но она не стушевалась, не опешила, даже не подалась назад. Вместо того, чтобы остановиться, она скинула всё с моего стола одним движением, вызывающим, отчаянным и откровенным. Бумаги, чернила, папки, всё полетело на пол, как к чёрту планы на пять дней. А потом она медленно, почти вызывающе, начала снимать платье. Я должен был отвернуться. Должен был… Но не сделал этого. Не мог. — Ты мой муж, — прошептала она, вставая между мной и остатками приличий. — А кто, как не ты, можешь видеть моё бельё? Тем более что я купила его для тебя. Специально для тебя, Мордекай. Слова проникали под кожу, словно ледяные иглы. Когда женщина говорит перед сексом, когда она называет себя твоей — это доводит до точки кипения быстрее любого алкоголя. Все страхи перед Томом, перед Виолеттой, перед родом будто отступили вглубь, уступая место тому, что происходит здесь и сейчас. Я пожирал её глазами. Белые чулки. Трусики такие, что я видел только во Франции, не в Англии. Бюстгальтер, а не корсет. Чистый вызов эпохе, дому, даже себе. — Тебе нравится? — спросила она и свела обе груди вместе. Голос был спокойный, почти невинный, а взгляд дерзкий, как у гостьи, знающей, что на ужин ей подадут всю семью. — Чёрт… — выдохнул я, чувствуя, как дыхание становится рваным. — Я так и представлял тебя, — сказал я честно. — Ты любишь трогать или смотреть? — спросила она, будто провоцируя меня сойти с ума прямо на месте. — Я люблю, когда говорят, — выдохнул я, ослабляя галстук на горле, позволяя себе быть не лордом, не мужем по договору, а мужчиной, которому никто и ничто не запрещает хотеть. Она улыбнулась почти по-кошачьи и легла на стол, так, что её голова свисала с края, а тело полностью уместилось на моём столе. Лист бумаги упал ей на грудь, но она смахнула его одним движением, как будто смахивала остатки рассудка с моих мыслей. Сейчас я не думал о договоре, не думал о роде. Я думал только о ней, женщине, которая была моей по праву, по желанию, по самой нелепой и странной случайности, которая только могла случиться с Лестрейнджами за последние сто лет. Я начал снимать рубашку, чувствуя, как тепло комнаты сливается с жаром под кожей. Пальцы скользили по пуговицам, движение знакомое, но сейчас оно было медленным, как будто я давал себе время на сомнение. Затем потянулся к брюкам, внутренне уже готовясь к тому, что сейчас всё, и фамилия, и обязательства, и даже стол станут частью этой, до безумия чужой и до невозможности своей сцены. — Не снимай всё, — сказала она, голос её был чуть хриплым, а лицо перевёрнуто вверх, как у девушки, смотрящей на звёзды из окна подвала. — Брюки оставь. Я удивился, но не спорил. — Будет неудобно, — пробормотал я, но сам уже знал, что спорить бессмысленно. Она облизнулась, и даже этот жест, казалось, переворачивал законы гравитации внутри комнаты. Я уже думал, как буду внутри неё, признаться, на столе у меня ещё никогда не было. У стола да, но чтобы вот так, на фамильном дереве, где обычно подписываются завещания и читаются письма предков… Это было нечто новое даже для меня. Это было возбуждающе. Я вытянул себя из брюк, не спеша, и слегка спустил их вниз. Её взгляд был настолько прямым, что в этот момент мне показалось если бы кто-то вошёл сейчас, мне не было бы ни капли стыдно. — Ты чертовски большой, — промурлыкала она, голос опрокидывался в грудь, а мой член, словно услышав комплимент, отозвался привычным подпрыгиванием. — Больше, чем у Нотта? — спросил я с ухмылкой, сам не веря, что могу позволить себе такую дерзость. Она хихикнула, звук лёгкий, игривый, ни грамма защиты. — Однозначно, — промурлыкала она, поправила волосы и, не меняя положения, сказала: — Подойди ко мне ближе, мистер Лестрейндж. От её слов голова закружилась сильнее, чем от виски. Я начал обходить стол, чтобы залезть на него, войти в неё, сделать то, что напрашивалось каждым мускулом. Но она вдруг схватила меня за руку, крепко, с силой, от которой у меня перехватило дыхание. — Нет, подойди к моему лицу, — сказала она тихо, но в голосе звучала власть. Я на миг растерялся. В такие моменты ни одна инструкция рода, ни один договор не подсказывали, как себя вести. Я стоял, ощущая, как будто мне выдали новую роль в пьесе, текст которой мне не выдали заранее. — Что значит к лицу? — спросил я, действительно не понимая, куда она ведёт. Она улыбнулась — спокойно, почти хищно, словно это была репетиция давно спланированной сцены. — Я хочу тебя в своём рту, — сказала она. И я опешил. В моей жизни минеты случались, конечно, парочка раз, с разной степенью вежливости, но инициатива всегда исходила от меня. Девушки, даже француженки, предпочитали не углубляться в такие радости, для мужчины слишком много, для них слишком мало, чтобы говорить о взаимности. Англичанки и вовсе избегали даже разговоров о таком. — Что? — переспросил я, не веря ушам. Она не смутилась, наоборот, взгляд её стал только острее. — Я хочу своего мужа в своём рту, — пояснила она, и я почувствовал, как член дернулся, будто хотел вырваться из последних оков приличий. — Ты… — начал я, но не сумел закончить предложение. В этот момент её рука скользнула к моему члену, и уверенно потянула его к себе. — Ты мой муж, — сказала она, глядя мне в глаза, — и можешь делать всё, что захочешь. У нас есть обязательства и договор. Но никто не запрещает нам получать удовольствие таким образом. Плевать на всех. Ведь удовольствие не опасно, — добавила она тихо, и пальцы её сжали мои яйца, скользнув вниз от длины. Я на секунду лишился контроля, дыхание сбилось, в висках застучало. Чёрт возьми, я сойду с ума, пронеслось в голове. Ни один из старых разговоров с отцом, ни одно наставление Виолетты, ни даже проклятые приказы Тома не готовили к такому сценарию. — Снять бельё? — спросила она, всё ещё играя со мной. Я едва слышно выдохнул: — Салазар… нет… И она облизала губы, убрала руку, но не отступила. — Ближе, Мордекай. Я хочу тебя, — прошептала она. Я сделал шаг вперёд, полностью отдаваясь тому, что было между нами. Она облизала меня не стесняясь, не отворачиваясь, а с той уверенной наглостью, с которой женщины обычно требуют кофе в постель. Головка уже блестела на её языке и я вдруг понял, что теряю контроль не только над телом, но и над всеми теми мыслями, которые когда-то казались важными. — Чтобы сперма была вкуснее, нужно питаться определённым образом, — произнесла она, не отрываясь от дела. Сказала это так буднично, как будто обсуждала меню на завтра. — То же касается и детей, Мордекай. Сперма должна быть чистой, готовой. Никакой выпивки и сигарет. Мужчина должен… — И я, не выдержав этого грязного, уверенного, до боли возбуждающего монолога, сделал резкое движение и вошёл ей в рот, не полностью, но достаточно, чтобы почувствовать её губы, язык, влажное, живое тепло. Она посасывала, работала языком, и Мерлин мне свидетель, мне казалось, что я лишаюсь девственности. Никогда, ни в каких своих двадцати двух годах, я не испытывал ничего похожего. Всё, что было до этого — смешно, наивно, стерильно. Я выдохнул хрипло, не стон, не крик, а именно выдох как у человека, который вдруг понял, что живёт. Я вытащил себя из её рта машинально, сдерживая себя, чтобы не сорваться, не потерять контроль. Она посмотрела на меня снизу вверх. В её взгляде было всё: и вызов, и обещание. — Вот так, войди полностью, не бойся, — сказала она тихо. Слова эти, простые, жёсткие, ударили куда сильнее, чем любой окрик Виолетты. Я чуть не кончил прямо сейчас, только на этих словах. — Полностью? — переспросил я неуверенно, сам не веря, что голос звучит так слабо. — Представь, что это обычный секс, Мордекай. Используй моё горло, как ты обычно используешь киску, — продолжила она, и вновь провела языком по всей длине. Я оглох. Не от страха, не от вины, а от того, что никогда в жизни даже не представлял себе такого развития событий. — Ты… ты уверена? — спросил я, уже не в силах выстроить фразу. Она коротко улыбнулась, с той искренней, взрослой нежностью, которая никогда не бывает вульгарной и уверенно потянула меня за член, без намёка на сомнения и я вошёл в неё до конца. Сначала было только тепло, но потом я ощутил, как её горло сжало меня плотнее, чем любая рука, чем любое прежнее ощущение. Мои яйца оказались на уровне её глаз, а нос уткнулся в небольшое, но предельно интимное расстояние между членом и основанием. Я выругался. Глухо, сдавленно, так, как ругаются только тогда, когда исчезают все слова. В этот момент я смотрел вниз и видел её лицо, напряжённое, чуть красное, с капельками слюны по щекам, и через бюстгальтер затвердевшие соски, которые будто бы ждали продолжения этой опасной игры. Я вышел из неё не спеша, с опаской, будто боялся разрушить что-то хрупкое и очень важное. Она встретила мой взгляд снизу вверх, не моргая, словно изучала новую, только что открытую главу семейной истории. Слюна стекала по подбородку, волосы слегка прилипли к щекам, но в её глазах не было ни капли смущения, только вызов и азарт. — Ты что, впервые с девушкой? — спросила она тихо, с ноткой иронии, от которой хотелось одновременно и оправдываться, и продолжать. Я улыбнулся, чуть склонив голову. Ответ не требовался, весь мой вид уже был признанием. — Ты не задохнёшься? — спросил я, впервые за эти минуты вспоминая о здравом смысле. — Только от наслаждения. Продолжай, — прошептала она, и в голосе было столько свободы и доверия, что я сделал шаг вперёд, не задумываясь. Я вошёл в неё вновь до конца, медленно, будто проверяя не только её пределы, но и свои собственные. Затаил дыхание, как будто был в подводной лодке на грани всплытия, где каждая секунда задержки неотъемлемое наслаждение. Не двигался, словно ждал разрешения, словно пытался дать ей привыкнуть, хотя на самом деле и сам не хотел никуда уходить из этого влажного, горячего, крепко сжимающего горла. Она мягко двинула меня назад ладонями, а затем вновь потянула на себя, и я, не сдержавшись, выдохнул: — Салазар... Дальше я уже не контролировал ни ритм, ни силу. Я двигался сам в её рот, как раньше двигался в женскую промежность, но сейчас все ощущения были совершенно новыми, захватывающими, лишёнными шаблонов прошлого опыта. Я чувствовал, как её нос касается моей кожи, а дыхание скользит мимо, где-то между пятим и шестым толчком я вдруг понял, что она дышит только носом и ни один мускул не дрогнул в протесте. Нависая над ней, я упёрся руками в край стола по обе стороны её плеч, пытаясь удержать равновесие, не потерять контроль окончательно. Её грудь поднималась и опускалась в бюстгальтере, соски стояли настолько отчётливо, что мне хотелось сорвать с неё всё, смешать дыхание, пот, слюну, память и фамилию в одно. Слюна стекала на пол, звук её горла был плотным и хриплым будто бы она пила воду после долгой засухи, жадно, не останавливаясь ни на миг. Ещё шесть движений и я уже почти был готов выйти, чтобы не задушить её в этом отчаянном удовольствии. Но она, будто почувствовав моё намерение, резко схватила меня за ягодицы, не давая уйти, притягивая к себе ещё сильнее. — Софи… Мерлин… — прошипел я, теряя равновесие, опираясь о её грудь, как о якорь в буре, молясь, чтобы Мерлин простил мне это безумие. Она внезапно шлёпнула меня по заднице и это было неожиданно, дерзко и абсолютно недопустимо для приличного семейства Лестрейнджей. Но именно это и подстегнуло меня, я почувствовал, как остатки сдержанности обрываются. Её руки скользнули вниз, и, когда она раздвинула ноги и положила ладони на свои складки, я снова начал двигаться, с новой яростью и свободой, уже не думая ни о времени, ни о договоре, ни о проклятых правилах дома, где с сегодняшнего дня всё принадлежит и ей, и мне. Всё, что в доме Лестрейнджей, принадлежит только Лестрейнджам. Сейчас она была моя не по договору, не по семейному долгу, не по договору, а по праву тела, по закону инстинкта. — Ты моя, — зарычал я, вбиваясь в неё, теряя остатки контроля. Голос был не мой, грубый, низкий, животный. Желание рвало все границы, и я, не скрываясь, позволял себе то, что не позволял никому. Она принимала меня полностью, выгибалась, не отпуская, одна рука зажата на бедре, вторая, свободная, скользила между ног, где она без стыда трогала себя, разгоняя страсть всё больше. Я смотрел, как её пальцы находят ритм, и этот ритм заводил меня пуще любого зелья любви. Я наслаждался тем, как она сама доводит себя до исступления и мной, и собой, и этим безумным слиянием. Её горло обхватывало меня горячо, плотно, язык лежал вдоль всей длины и я, теряя голову, шептал, хрипел: — Мерлин свидетель, ты моя… Я наклонился ниже, прикусил её сосок сквозь ткань и почувствовал, как она подрагивает, трогает себя быстрее, будто хочет разорвать запреты, стереть все социальные линии между мужем и женой, любовниками, врагами, союзниками. Движения мои уже не были аккуратными, это была некрасивая, животная, честная жажда. Она сжимала меня так, что я едва не задохнулся от собственной силы, а в какой-то момент я уже не был уверен, где кончается моя воля, а где начинается её удовольствие. Я вошёл в неё ещё раз, грубо, почти до боли, и, ощущая, как всё вокруг сужается до одного мгновения, выдохнул, вырвал из себя последние слова, которые ещё имели смысл: — Ты… моя… В этот момент я кончил, сжавшись всем телом, как будто всё, что было накоплено за годы, за дни, за часы выплеснулось разом, оставив только тяжёлое, честное, взрослое наслаждение. Она сглатывала всё, что я отдал ей, и я чувствовал, как её горло пульсирует на самой чувствительной точке, будто ловит меня заново, не давая уйти из её власти. Я лежал лицом на её рёбрах, вдыхая запах пота, парфюма, и чего-то нового, того, что не стирается ни одним заклинанием. Спустя минуту, задыхаясь, я пришёл в себя, выскользнул из её рта, вспомнив, что она до сих пор лежит с головой, свисающей с края стола. Я аккуратно поднялся, глядя на неё, и понял, что это зрелище останется в моей памяти на всю жизнь. Её лицо было красным, словно после долгого смеха или рыдания, губы влажными, блестящими, раздутыми. Часть спермы, которую она не успела проглотить, стекала по щекам, застревала в уголках губ, даже коснулась ресниц и чуть ниже волос. Глаза были затуманены, но она смотрела прямо на меня снизу вверх, с какой-то взрослой, невыразимой гордостью, как будто эта сцена была её личной победой над прошлым, над мной, над родом, над страхом. Я вдыхал эту картину, чувствуя, что мир сужается до одного только этого взгляда, до одного её дыхания, до ощущения, что теперь в этом доме, за этим столом, между нами нет ни секретов, ни договоров, ни фамилий только истина тела и желание, которое невозможно забыть или переиграть. Я с трудом сглотнул, не сразу найдя слова, чтобы нарушить молчание. Я отступил на шаг, и вдруг голова загудела. Кровь звенела в висках, руки дрожали. Я впервые в жизни почувствовал: мне страшно. Не за неё. За себя. Софи села, будто не торопясь. Ни капли суеты как после вечернего концерта или спектакля, где ей досталась главная роль. Прикрыла грудь ладонью. Вторая рука, та самая, что недавно вела её к наслаждению, теперь лишь держала равновесие. Уверенно, как якорь, как точка опоры в мире, где нет ничего устойчивого. — Тебе понравилось? — спросила она так просто, будто спрашивала о завтраке. Я не ответил. Не мог. Не имел права. Потому что каждое слово, которое не было бы отрицанием, делало меня частью её игры. А каждое отрицание слабостью. Я вспомнил, как Том, глядя прямо в глаза, сказал: «Контроль, Мордекай. Не реакция, не ярость, не страсть. Контроль — это всё, что у тебя есть». Я отвернулся к окну, хватаясь за подоконник, будто за поручень перед падением. Улица была как всегда, Лондон дышал ровно, спокойно. Мир не рухнул. Значит, рухнул я. — Это была ошибка, — сказал я. Голос сорвался. Мой собственный голос звучал, как будто говорил не я, а кто-то более уставший. Более настоящий. — Нет, — тихо ответила она. — Это был выбор. Я сжал пальцы. До боли. До хруста. До тех границ, за которыми уже не власть, а бессилие. Ты знал, во что ввязываешься. Ты видел, как она доводит Тома до паранойи. Ты видел, как она перешагнула через Нотта. И ты всё равно впустил её. Своими руками. В свой дом. В себя. Том не простит. Не потому, что она женщина. А потому, что это поражение. Моё. Я чувствовал: если скажу ей уйти, она уйдёт. Без споров. Без упрёков. Потому что она уже взяла то, за чем пришла. Не тело. Власть. И она знала, что теперь в ней больше, чем во мне. — Никому ни слова, — сказал я. Пауза. Её тёплое дыхание за спиной. И этот мягкий, почти ласковый ответ: — Разумеется. Я знал, что это ничего не значит. — Можешь приезжать ко мне в Кенсингтон, — сказала она тихо, почти не шевеля губами. — Я под впечатлением от произошедшего. Я поднял глаза. В них мелькнуло всё сразу: усталость, злость, тревога, вспыхнувшая и тут же погашенная надежда. Я зажег сигарету, будто этим жестом мог стереть разговор с Томом. — Это опасно, — выдохнул я. — Для тебя. Для меня. — Опасно дышать рядом с Реддлом, — ответила она равнодушно. — Всё остальное — вариации на тему. Я посмотрел на неё дольше, чем позволял этикет. Она терпела. Хотела, чтобы я услышал за словами, что-то иное. — Том узнает, — сказал я глухо. — Том узнает всё, — согласилась она. — Но Том считает траектории. Если мы будем частью ровной линии, он не заметит излома. Она наклонилась ближе, так, чтобы наши плечи почти соприкоснулись, словно она поправляла салфетку на столике. Шёпотом: — Ты не обязан быть инициатором. Он уже снял с тебя это право. Значит, ты можешь быть гостем. Гостю прощают больше, чем хозяину. Я вздрогнул. Уголок губ дёрнулся в попытке усмешки. — Ты предлагаешь снова нарушить приказ? — Я предлагаю использовать его формулировку. «Без слабостей», — сказала она. — Слабость моя. А ты всего лишь отвечаешь на приглашение жены. Тишина между нами натянулась, как струна. Я слышал, как за нами шевелится магия. — Ты не боишься его? — спросил я. — Боюсь, — сказала она. — Но я боюсь больше остаться игрушкой, чем сгореть. Я вдохнул глубже. Посмотрел в сторону, будто проверяя, не слушает ли кто за окном. — Завтра он проверит, — сказал я. — Если признаков вмешательства в твоё тело не окажется, я останусь в его окружении. Если будут, то потеряю место так же, как Нотт. — Завтра я буду чиста, — ответила она. — В этом ты мне помог. Я разом вспыхнул. Она улыбнулась, уже поднимаясь. — Подумай, Мордекай. Кенсингтон — это воздух. Без Виолетты. Без сада. С диванами, на которых можно не сидеть прямо. И с дверями, которые запираются изнутри. И шуметь можно.

***

Она закрыла за собой дверь тихо, без драматизма. И в этой тишине было что-то необратимое. Не трагедия, нет. Что-то хуже. Осознание. Простой, ясный факт: я пустил в себя то, что не смогу изгнать. Я стоял, всё ещё опираясь о подоконник, и смотрел в окно. Снаружи лето. Лунный свет пробивался сквозь привычный лондонский смог. Люди жили, дышали, ехали по своим делам. А у меня — что? Галстук был на полу. Рубашка наполовину расстёгнута. Стол… Мерлин, мой стол. Родовое дерево, на котором лежали книги моих предков, документы о дипломатических миссиях, чернильницы времён Регентства. А теперь на нём был аромат женщины. Следы её кожи. Воспоминания, которые не сотрёшь спиртом. Я прошёлся по кабинету. Всё казалось чужим. Даже воздух. Почти машинально поднял галстук, аккуратно свернул. Протёр стол, будто это могло стереть не только её присутствие, но и вину. Как наивно. Я чувствовал, как в голове начинает скапливаться опасная мысль: что, если это и был путь? Не путь Тома. Мой собственный. Софи не просто взяла власть. Она показала, что её можно взять. Что Том не всеведущ. Что даже преданные, выверенные, дрессированные могут дрогнуть. И вот теперь вопрос, который я не мог выкинуть: что будет дальше? Она молчит? Или уже шепчет где-то в другой комнате? С Ноттом? С Малфоем? С кем угодно, кому достаточно одному взгляда, одному слову, и всё, что мы строили, полетит к чёрту. Том… Он бы почувствовал. Он почувствует, если захочет. Он умеет. Он вынимал из людей не просто воспоминания, а структуру мышления, мотивацию, корень вины. А я предал. Не словом. Телом. Своим удовольствием. Я подошёл к шкафу, достал старую бутылку огневиски. Сегодня я сам себя должен был убедить, что остался тем же. Хоть на глоток. Что будет дальше? Она вернётся. Она скажет ещё что-то. Она появится во мне. В каждом решении, в каждом сомнении. Потому что однажды вкусив власть над мужчиной, женщина не остановится. А я… Я впервые не был уверен, что хочу, чтобы она остановилась.