Уроборос

Квартира Лестрейндж, Кенсингтон, Лондон

3 июля 1949 г.

Я сидел в кабинете Мордекая, за его письменным столом, где резьба на ножках была ещё сделана вручную, не эльфами, не магией, а мастером, чьё имя давно забыто, но чья работа дожила до 1949 года. Передо мной лежала родовая книга Лестрейнджей. Толстая, обтянутая кожей, пахнущая пылью, воском и временем. Я перелистывал страницы, от первого, ещё доримского латинского имени, до записи, сделанной в прошлом году: «Мордекай Лоран Лестрейндж, единственный прямой наследник.» Ветка была обширной. Уходила корнями в магическую Францию, петляла через Альби, потом Британия, остановилась в Лондоне. Скандалы, дуэли, чёрная магия, браки, безумие. Всё как положено, всё кроме одного, Мордекай остался последним из этого древнего рода. В дверь постучали и вошла она. На ней был чёрный костюм-тройка, приталенный пиджак с атласными лацканами, юбка до середины икры и рубашка цвета изумруда в точности под её глаза. Простая деталь, но именно в таких мелочах чувствуется порода, даже если эта порода фальшивая, скроенная из лжи и магии. — Милорд, — произнесла она, и я закрыл книгу. Она села в кресло напротив. — Что будет после того, как ты закончишь свои исследования? — спросила она вдруг. Я перевёл взгляд с книги на неё. Она сидела, сложив руки на коленях, как студентка перед экзаменом, но в глазах вызов. Всегда вызов. Даже в изумрудной рубашке. — Если ты спрашиваешь, когда я тебя добровольно отпущу, вероятно, нескоро, я ещё многого не выяснил, природа контура остаётся непонятной, я хочу попробовать кое-что сегодня, — ответил я спокойно. — А если ты спрашиваешь, когда ты будешь в безопасности, возможно, уже сейчас. — Это ответ? — скривилась она. — Это всё, что ты получишь, на данный момент. — Я отодвинул родовую книгу. — Ты переместилась через время, носишь в себе мою магию, колдуешь моей палочкой. И теперь ты связана с одним из древнейших родов. Она усмехнулась, но без радости. — Я думаю, что всё ещё могу выбирать. — И ты выбрала. — Я наклонился вперёд. — Я не просила твоей магии, Том, — сказала она тише. — Я не просила имени, твоего круга и твоих проклятых исследований. — Но ты их приняла. — Я поднялся. — Приняла всё, имя, мужа, дом. Даже мою волю. Приняла тем же ртом, которым потом заявляешь о свободе выбора. Она покраснела не от стыда, от ярости. Я видел это в каждой её мышце, в каждом ударе ресниц. — Идём, — сказал я, — Нам еще нужно много чего успеть. Я прошёл мимо неё, и, подходя к двери, бросил через плечо: — Если ты держишься нашего договора, я перепишу правила тебе на пользу. Если попытаешься исчезнуть вновь, то ты знаешь, чем это кончится. Ты исчезнешь без следа, как будто тебя никогда не было ни в 49-ом, ни в 80-ом. И это будет честно, по-настоящему честно.

***

Я вошёл в её комнату, где уже горели свечи тонкие, высокие, с устойчивым пламенем, не колеблющимся даже от моего движения. Воздух звенел особой, почти зримой тишиной, в ней ощущалось что-то серебряное, чистое и обострённое. Она сидела на самом краю кушетки, вытянув ноги вперёд, сцепив пальцы в замок, внешне сохраняла спокойствие, но я чувствовал, внутри неё бушевал целый ураган. В моей руке был медальон матери. Тяжёлое тёмное серебро с камнем в центре и старинным, едва ощутимым на ощупь узором Слизерина в центре. — Сегодня я буду отслеживать не только колебания магии, но и поведение твоего тела, — произнёс я, приблизившись. Она выдохнула, не ответив ни словом. Это меня устроило. В молчании часто больше смысла, чем в словах. Не возражая, она легла, и кушетка отозвалась лёгким, почти вежливым скрипом. Я поднял руку над лбом и тепло её тела мгновенно отразилось в моей ладони. В другой руке я сжимал медальоне, будто желая впитать в себя его холодную память. Нос уловил знакомый и вызывающий запах, пергамент и табак, а ещё аромат её волос, жасмин с металлической нотой. Сначала я провёл поверхностную диагностику магического состояния. Ладонь скользила вдоль груди, далее рёбра, и я ощущал, как в ответ двигались токи. Потенциал по прежнему рос, ни одного неожиданного скачка, ни тревожного провала. Контур оставался стабильным. Это было обнадёживающе. Я отметил это про себя, ещё не касаясь чернил. Медальон в моей руке дрогнул, будто реагируя. Я отошёл к столу и, раскрыв блокнот, в которой были все записи о ней, и быстро вывел строку: 03.07.49 Показатели устойчивы. Изменений в конфигурации каналов не выявлено. Чужая магия отсутствует. Теперь оставалось перейти к более телесным аспектам. Я взял в руку палочку, и тут же заметил, как её взгляд невольно метнулся к ней, точно к огню. Легчайший взмах и в воздухе появилась изумрудная руна, высветившая зону над низом живота. Состояние матки было безукоризненным, ни одного признака остаточного воздействия, ни намёка на семя. Я также увидел, что у неё началась менструация — магический фон в этот период всегда изменяется, и его невозможно спутать ни с чем. Кивнув, я внутренне сделал вывод: Лестрейндж, по крайней мере, пока, остаётся в уравнении. С ограничениями, но остаётся. Они сдержали договор между нами. Это хорошо. Следующая запись появилась на листке тем же почерком: Следов гестации не обнаружено. Магических рисков в контексте беременности нет. — Я могу прогуляться сегодня? По городу. Раз уж Малфой теперь в роли моего сопровождающего, — спросила она почти буднично, как будто речь шла о погоде. Я задержал на ней взгляд. — Это вопрос безопасности, Софи. После того, что ты уже устроила на улицах Лондона, я не намерен рисковать. — Мой голос оставался спокойным, но за ним стояла сталь. — О, ты ещё не видел, на что я способна. Хотя ладно, — она пожала плечами, вытянулась лениво. — С тобой договариваться бесполезно, ты всё равно не слушаешь. Я услышала тебя. Развлекусь сама, как-нибудь справлюсь. — Попробуй. Пока на этом всё, я буду занят в течение ближайших четырёх дней. Все вопросы можешь обсуждать с Абраксасом. И без глупостей, София, — сказал я, подходя к столу и начав собирать вещи. — Отпуск, что ли? — усмехнулась она, вставая с кушетки и поправляя пиджак. Я не удостоил её ответом. Закрыл блокнот, затянул ремешок на обложке, развернулся к выходу. — Том, — позвала она, и я остановился, не оборачиваясь. — Я решила, что Мордекай будет приходить сюда. Он мой муж, и это совершенно нормально. А вот Малфою, возможно, стоит немного умерить пыл, не находишь? — её голос звучал ровно, но я уже знал, за спокойствием прятался лёд. Я повернулся, посмотрел ей в глаза и сказал: — Ты хочешь что-то мне сказать, София? — Ну, как бы… — начала она, чуть опустив взгляд. — Я ведь сказал ни с кем не сближаться. Ни с кем. Или ты всё же нарушила то, что я приказал? — я подошёл ближе на шаг к ней. Она отступила, напряжённо выдохнула. — Это был совет, Реддл, не приказ. — голос её был колючим, но не храбрым. Я сделал ещё шаг. Она вновь отступила, как по сценарию. — Да Мерлин с тобой, Реддл! Мы просто разговаривали про прошлое, наши семьи, обязательства, которые нас держат. Мы похожи, вот и всё. — Вы не похожи, ни по происхождению, ни по выбору. Он единственный оставшийся Лестрейндж, кто держит на плечах фамильную ношу, он не свернул и не сдался. А ты беглянка, чужая в этом мире. Не играй в героиню, София. Один неверный шаг и он не просто потеряет репутацию, он исчезнет. — Мой голос не был ни угрозой, ни упрёком. Это был холодный факт. Она выдохнула резко, почти фыркнула. — Что, убьёшь? — бросила она с иронией, но я знал это не шутка. Я задержал на ней взгляд и спокойно ответил: — Нет. В этом нет необходимости. Он сам себя похоронит. Как я и говорил, он смеётся, живёт, держится на плаву, как твой любовник Сириус. Но способы выживания под давлением семьи у Мордекая куда более разрушительные, чем ты себе представляешь. — Ты видел мою семью, — перебила она. — Видел, что они со мной делали! — Да, я видел. И всё, что я увидел, это попытки вернуть тебе магию, попытки помочь тебе, София, сделать из тебя то, кем ты могла бы быть. В этом мы с ними похожи. — Я говорил прямо, не смягчая слов. Она рассмеялась громко, сухо, почти вызывающе. — Вот как, значит, ты считаешь, что это было помощью? Я кивнул. — На мне тоже лежали обязательства, Том. Я тоже должна была стать «блестящей партией», идеальной дочерью, идеальной женой, но я сбежала! Потому что это был их путь, а не мой! — И куда же ты пришла, София? — я подошёл вплотную. — Ты пришла точно туда же, в ту же атмосферу, в тот же строй, если не ещё жёстче. Если ты бежала от ответственности, то не втягивай в это Мордекая. Он выбрал остаться, он несёт эту тяжесть. А ты бежала и думаешь, что теперь все тебе должны. Она замерла. Взгляд острый, брови сведены. Она не отступала больше. — Ладно, — процедила она, — Надеюсь, ты пропадёшь к чертям во время своего великого отсутствия. Я усмехнулся. — А если я исчезну, что останется тебе? — спросил я, не отводя глаз. — Ты не продержалась в Меноре и суток, не устроив истерику. Одной ночи тебе хватило, чтобы вызвать адское пламя и едва не убить Малфоя. Ещё одной, чтобы едва не умереть от когтей оборотня. Так скажи мне, София, что ты будешь делать без меня? Она ничего не ответила. Только выдохнула и плотно сжала губы. Молчание лучшее подтверждение. Я отступил на шаг. — И не устраивай поисковых приключений с Малфоем. Он тоже несёт на себе груз, не меньший, чем Мордекай. Поверь, его цепи не легче. — С этими словами я повернулся к двери и вышел не оборачиваясь. Медальон в ладони был горячим. Траектория задана. Осталось держать линию.

Малфой Менор, Уилтшир

4 июля 1949 г.

Я лежал на спине, глядя в темноту под потолком, где мерцание чар едва различимо, светильники Малфоев всегда были слишком художественны для практики. Сон не приходил и не был нужен. В голове был не шум, а ясность, её слова вставали на места, как руны в правильной матрице. Теперь я видел главное, её страх остаться игрушкой сильнее страха умереть. Значит, держать её нужно не кнутом. Линия свободы, нарисованная мной, будет для неё лучшей клеткой. За окном залаяла собака где-то со стороны магловской деревни за полями. Псы чувствуют перемены хуже, чем люди. Люди хуже, чем я. Я закрыл глаза. Дал мозгу расслабить мышцы тела, но не мысли.

Квартира Лестрейндж, Кенсингтон, Лондон

8 июля 1949 г.

Четверо суток в Йорке дали то, что требовалось плану, информация по инферналам была редкой и дорогой. Но не она занимала мои мысли сегодня с самого утра больше всего. Раздражитель был с голосом, способным срывать маски, и привычкой рушить конструкции раньше, чем я успевал их закрепить. Четыре отчёта от Малфоя, переданные через Мальсибера, легли ровно, как по линейке. С Малфоем постоянные скандалы, попытки ударить. Ничего нового, она кусает руку, что держит поводок. Половина Косой уложена в её шкафы, драконья кожа, как защита или поза? Скорее второе. Зелья-наркотики было плохим знаком, зависимости множатся, сигареты, алкоголь, секс... Моей магии нужна стабилизация, а не саморазрушение. Она пела чёртовы песни на улицах вновь, я прекрасно помню, как она пела на Косой, собирая сикли на палочку. Голос это оружие, его необходимо либо изъять, либо подчинить. Я вошёл в квартиру и домовик-эльфийка дрожала у лестницы, руки вцепились в край подола. — Хозяин Реддл… миссис Лестрейндж… она… не одна… там… мисс Крауч… там ссора! Я снял пиджак, повесил на крючок и пошёл по коридору не отвечая домовику. Ступени отдавали шаг в пустых стенах. Квартира была просторной, прилично обставленной и всё равно воздух был её: табак, духи, горечь жасмина. Я повернул в гостиную и предо мной открылась сцена, достойная дешёвой пьесы: София стояла с руками сложенными на груди, на ней была блузка из алого шёлка, чёрная юбка из драконьей кожи, губы в тёмной помаде. Ребекка Крауч стояла напротив, бледная, собранная, как Галатея Вилкост перед выговором. — Я сказала уже, тупая твоя голова, я не сплю с твоим блондином! — сорвался на хрип голос Софи. — Ты девка, что сбивает с пути! — ледяным тоном парировала Крауч. Две идиотки. В моей конструкции. — Я не девка, я миссис Лестрейндж! А ты девка! — Софи схватила со столика бронзовую пепельницу и занесла руку за голову, готовая бросить. Они ещё не видели меня, ослеплённые собственным шумом. Я шагнул вперёд. Тень от дверного проёма легла им поперёк пола. Пепельница застыла в руке Софи, как будто я одним движением наложил Петрификус. — Довольно, — сказал я не громко, но звук ударил в стены, как молния. Эльфийка за моей спиной пискнула и исчезла. Ребекка повернулась первой, Софи следом и я видел бешеные глаза, её зрачки были расширены. Она явно была под кайфом. — Положи, — сказал я негромко, кивнув на статуэтку. Софи медленно опустила руку и металл глухо стукнул о лакированную столешницу. Ребекка выпрямилась. — Мистер Реддл, — начала Ребекка, — я пришла предупредить… — Ты пришла забыть, что у тебя нет полномочий входить в этот дом без приглашения, — оборвал я, не повышая тона. — Этот адрес принадлежит роду Лестрейнджей. Ты здесь гость, а гости не устраивают сцен. Крауч побледнела, казалось, кровь отхлынула даже от ушей. — Я руководствовалась— — Своими эмоциями, — уточнил я. — В следующий раз руководствуйся головой. Софи усмехнулась, не сдержавшись. Я повернулся к ней. — Ты устроила цирк за прошедшие четыре дня, а это не выбор, это твой способ стать проблемой. — Я живу, Том, — огрызнулась она. — Живу, как умею! Я сказала, развлеку себя сама! Ребекка шагнула вперёд, словно собиралась вступиться за себя. — Том, она— — Мисс Крауч, — повернулся я к ней. — Вы любите порядок? Прекрасно. Ваш порядок за дверью. Вы уйдёте сейчас со словами благодарности за чай, которого не было, но вы скажете, что был. Её губы дрогнули. — Благодарю за чай, — выдавила она. — Иди, — сказал я и появился Бигли. Домовик очень тихо и вежливо, но настойчиво взял Ребекку под локоть. Через мгновение они исчезли вместе с остатками приличия. Остались мы вдвоём. В комнате слышались звуки посуды с кухни, лёгкий сквозняк в шторах, запах табака и её духов. — Ты довела её, — произнёс я, не оборачиваясь. — Она первая пришла, — сказала Софи, закуривая, выпуская дым как барьер между нами. Её форма молчаливого отказа. — Я была дома. Она вломилась с подозрениями, с лицом, будто я обязана отчитываться. Думает, если Малфой за мной присматривает, значит, я уже «отблагодарила». А ведь я говорила! Не Абраксаса надо сюда пускать, а моего законного мужа! — И ты решила развеять слухи истерикой? — А как бы ты предпочёл? Чай и рассказ о том, как у меня нет в правилах трахать друзей мужа?! — воскликнула она. Она чуть дрожала, это точно был мак, язык заплетался. — Тебе нужны правила, Софи, без них ты развалишься. Она встала и сжала сигарету между пальцев, как указку. Начала тыкать ей в меня. — Знаешь, Том, это занятно. Ты врываешься в мой день, осуждаешь мои методы, но тебе плевать, что я здесь делаю. — Я знаю, что ты делаешь. Я читаю отчёты. Наркотики. Песни. Скандалы. Это признаки деградации и нарушение договора со мной и Мордекаем. — сказал я спокойно. Она подошла ближе, затягиваясь сильнее. Выдохнула на меня и заговорила: — Я не вещь, Том, не часть твоей системы. — Но ты стала ею с того дня, как сунула руку в чужой карман. Она замолчала, её чуть повело в сторону. Впервые за долгое время в её глазах не было иронии. — Малфой статист и я его вышвырну, если будет мешать мне жить. Она затянулась и вновь выпустила дым мне в лицо. — Я живу результатом, а его я пока не получил, — сказал я. — Поэтому слушай, ты убираешь маковое молоко, оно убьёт тебя раньше, чем я получу ответы. Также никаких публичных скандалов и Абраксас остаётся, а ты не трогаешь никого без моей команды. — А если трону? — Тогда я трону тебя, — произнёс я. — И не руками. Тишина. Она резко схватила пепельницу и метнула в меня. — Протего, — быстро отреагировал я и мой щит поднялся мгновенного. Пепельница отлетела и раскололась у стены. Мне это не понравилось, она вновь начала переходить на физическую агрессию. А я помнил, чем закончился наш последний разговор с таким началом. — Экспеллиармус, — произнёс я и сигарета вылетела из её рта. Я шагнул к ней, а она рванулась и сделала неуклюжий толчок в мою грудь, из-за которого упала на пол и ударилась плечом. Она была не в себе. — Встань, — сказал я. — Отвали, — прошипела она, упираясь в паркет. Я щёлкнул пальцами и Бигли явился мгновенно. — Противоядие от обычных ядов. Софи поднялась на колени, её волосы упали на лицо, она не выглядела сломанной, она выглядела бешеной. Я сел на корточки, не отпуская палочку. Эльф уже протянул мне склянку с зельем отступления и очищения. Грубое, резкое и действующее через слизистую. Не самое приятное, но эффективное. В таком состоянии её сознание было опасно для всех, включая её саму. — Открой рот, — сказал я спокойно, приближая стекло к её губам. Она дернулась, в глазах было бешенство, ярость, мука. И вдруг рванулась вновь, зубы впились в мою руку с такой силой, что разорвались ткани. Я зашипел не от боли, от неожиданности, дикости, от факта, что эта женщина в состоянии полуотравленного бреда осмелилась укусить меня. Склянка выскользнула из пальцев и, ударившись об пол, отскочила, не разбившись. Я схватил её за волосы, резко с силой, способной причинить вред, чтобы она почувствовала моё недовольство, с расчётом, чтобы потянуть её лицо вверх, раскрыть челюсть и зафиксировать. — Глупо, — прошептал я ей в ухо. — Очень, очень глупо. Софи извивалась, скреблась ногтями, пыталась вцепиться в моё запястье. Я усилил хватку так, чтобы она почувствовала, что я могу держать её часами. — Выпей, — скомандовал я. — Пошёл ты, — выдохнула она, губы в крови, зрачки как у кошки в ночи. — Глотай. — Я ловко поднёс зелье ко рту и, прижав её подбородок, влил внутрь. Она захлебнулась, попыталась выплюнуть, но не успела. Первые капли уже начали действовать, кожа пошла пятнами, дрожь прошла по плечам. Её дыхание стало медленнее, тело обмякло. Она не потеряла сознание, но осела, как потушенный огонь. Я отпустил её волосы и поднялся, вглядываясь. — Зачем ты это делаешь, Софи? — спросил я спокойно. — Сопротивляешься, рвёшь, кусаешь, когда сама согласилась остаться. Она молчала, дыхание было хриплым, будто её лёгкие пережёвывали воздух. — Потому что если уйду, — наконец сказала она, — ты победишь. Я смотрел на неё в тишине. Победа. Она видит в этом игру, войну, систему координат, где счёт ведётся в боли и унижении. А я считал свою магию в ней, потенциалом. — Я не ищу победы, — сказал я наконец. — Я ищу результат, а ты ищешь хаос. Она вновь закрыла глаза, пульс на её шее замедлился. Противоядие работает, значит остатки мака выводятся, значит мысли вернутся. Я наклонился, убрал склянку и взглянул на след укуса на руке. — Поздравляю, — сказал я, отступая. — Ты первая, кто осмелилась меня укусить. Твой трофей и мой шрам, надеюсь, ты довольна. — Я пересплю с Малфоем. Затем с другими. Розье, Мальсибер и кто там еще тебе в рот смотрит? Ты увидишь, какой твой круг порочный. И какой ты командир, нелепый, бесхребетный, — прошептала она, лежа на паркете, ещё влажном от пролитого зелья. — А затем сбегу. Ты не найдёшь. Увидимся в восьмидесятых! — рявкнула. — Где у тебя ни круга, ни власти, ни имени! Она подняла голову, глаза сверкнули. — Убери их, и не будет тебя в будущем. Ты держишься за них. Твоя власть только на чистокровных и держится. Ты используешь их! Я смотрел сверху вниз, кровь из укуса стекала тонкой струйкой к запястью и предплечью. Я не стал её вытирать, шрам запомнит момент лучше любого блокнота. — Договорились, — произнёс я мягко. — Ты попробуешь разрушить то, что строю я. Я проверю прочность каждой балки и мы оба узнаем цену материалов. Она попыталась подняться, но колени дрогнули. Отрезвление лишало её сил также, как тумана в голове. — Попробуй.… — я усмехнулся. — Любая попытка это мой новый отчёт о твоём темпераменте. Она замолчала. Дыхание тяжёлое, но ровное. Зелье добиралось до нервной системы. — Ты говоришь, что я держусь за чистокровных, — продолжил я. — Но ты ошибаешься. Я держусь за контроль, а чистота крови всего лишь удобная узда. Завтра появится лучше и я сменю. Я не религиозен, я результативен. — Я наклонился, взял её за подбородок так, чтобы она не могла отвернуть глаза. — Ты думаешь, что в восьмидесятых меня не будет? Ты вновь ошибаешься. Там я буду сильнее, чем в сорок девятом. Потому что я сделал выбор уже сейчас, который ты пока что только обдумываешь. Она безуспешно попыталась вырваться и я отпустил сам. — Встань, — повторил. — Я не стану поднимать тебя с пола. Ты либо поднимешься сама, либо продолжишь лежать и унижаться. Она перехватила воздух, постепенно поднялась на ноги, опёрлась о стол. — Какие ещё правила, Том? — с ненавистью спросила. — Давай, зачитай мне список. — Правила? — я чуть усмехнулся. — У тебя одно правило, не разрушай себя быстрее, чем я успею понять, что ты такое. Всё остальное, пока, обсуждаемо. Эльф вернулся со склянкой, ещё одной чистой. Я взял и поставил на стол. — Сдашь завтра кровь добровольно. Я проверю остаточные токсины, и если увижу повтор, я пересмотрю наш с тобой договор о свободном перемещении и прочих радостях, которые я дал тебе. — Запрети мне дышать ещё, — процедила она. — Дыши сколько угодно, но без мака. Ядовитая ты мне не нужна, мне нужна ты целая. Пока. Я вытер кровь платком и аккуратно сложил ткань. — Ты хотела увидеть, какой я командир? — сказал я, поворачиваясь к двери. — Запомни, командир не тот, кто кричит. Командир тот, кого слушают, даже когда он шепчет. Я сделал шаг, и уже в проёме добавил: — И ещё. Попробуешь «переспать» со всем кругом, я заменю круг. София, я пока говорю с тобой, я терпелив, но тебе не стоит проверять, насколько хватит моего терпения ещё. Я ушёл, оставив её в комнате среди дыма, осколков бронзы и своих же слов. Укус на руке запульсировал. Хорошо. Память должна болеть.

Малфой Менор, Уилтшир

8 июля 1949 г.

Я сидел в своей комнате в Меноре и осматривал руку. Резцы были хорошими, острыми. Не так, как у волка, скорее как у человека, который много курит и мало ест. Кожа была прокушена до крови, но не до жил. Почти художественно, как автограф, сделанный в ярости. Платок, который я приложил, пропитался быстро. Я отбросил его и небрежно наложил Вулнера Санентур, не с тем изяществом, которое учил демонстрировать Слизнорт. Кровь остановилась, но воспоминание осталось. Это была не просто вспышка. Это был вызов. Укус как акт заявления: «я не под контролем, я вне системы». — Хорошо, — сказал я вслух. — Ты хочешь играть на инстинктах. Будем. Я достал перо и начал вписывать всё в блокнот: 08.07.49 Поведение: агрессия, истерика, попытка доминировать в слабости. Использует тело как оружие. Вновь обострились следы зависимости. Психика дестабилизирована. Причины: отсутствие контроля, фрустрация, потребность в разрушении рамок, героизм? Поставил точку и закрыл записи. Скоро понадобятся не только наблюдения, придётся принимать меры. Я откинулся в кресле и услышал стук в дверь. — Войдите. Абраксас, бледный, как всегда аккуратный до последней пуговицы, с отчётом и одной эмоцией на лице: отвращение. — Я не желаю больше появляться в её доме. — Он бросил бумаги на стол. — Пусть даже это было временно. Это невозможно. — Что она сделала? — спросил я, хотя знал. — Сегодня утром натянула мою мантию и ходила по дому, издавая звуки, которые, я уверен, слышал покойный Крэбб в собственной гробнице. Я эстет, а не психиатр, Том. — Он сел, не дожидаясь разрешения. — Это часть твоей задачи, Абраксас. Он посмотрел на меня, пристально. — Ты хочешь создать из неё что? Оружие? Артефакт? Жену? Или просто доказать себе, что можешь подчинить непокорное? Я посмотрел на руку. Края укуса снова начали поблёскивать, кровь проступала по линии, из-за того, что я сжал кулак. — Я хочу знать, что это за переменная, которая заявилась в наше время. Чья это была воля и что будет с моей магией. Абраксас кивнул. — Тогда тебе придётся ускориться, она дестабилизирует даже воздух. Я достал платок и промокнул кровь на руке. — Завтра начну день с проверки, если нужно я сдержу её. Если не получится… — Уничтожишь? — спросил он. — Нет. — Я взглянул в окно. — Сделаю вечной, чтобы помнить, чем рисковал. Абраксас ничего не сказал, молча встал, поклонился и ушёл. Я остался наедине с рукой, с кровью, с запахом табака, въевшимся в моё пространство. И с её голосом, который звучал в голове. Ни имени, ни круга, ни власти… Я усмехнулся. Ты увидишь меня без них, Софи, тогда и поговорим.

***

Утро пахло травами и железом. Шрам на руке саднил достаточно, чтобы память не смылась с ночной тишиной. Письмо Виолетты лежало на столе, как учебник XIX века: «Том, я нашла две кандидатуры. Софию прошу удалить.». Я усмехнулся, сложил конверт без ответа. Старые школы верят, что всё решается заменой детали, в моём уравнении меняются не детали, а правила.

Квартира Лестрейндж, Кенсингтон, Лондон

9 июля 1949 г.

Я вышел из камина в гостиной квартиры Лестрейнжда и почувствовал запах табака. Вчерашняя эльфийка появилась с хлопком без дерганий ушей, признаков паники нет, подумал я. — Миссис… в спальне, сэр. Спит… наконец-то.

***

Я вошёл в её комнату, где она лежала поверх покрывала, руки раскинуты, как у человека, который не позволил себе слабости даже во сне. Лицо бледное, губы обкушены, волосы спутаны. Красная блузка сброшена к изголовью, драконья кожа висит на спинке стула. Английский рассвет делал её хищной. — Вставай, — сказал я и этого хватило. Глаза распахнулись мгновенно, рефлекс зверя, разбуженного в вольере. — Снова ты…, — прохрипела она. — Кровь, — ответил я. — Сдашь и у тебя будет день без меня. Согласна? — А у меня есть выбор? — Всегда, просто не все варианты ты потянешь. Она села и коснулась виска пальцами рук, значит голова болела. Отлично. Остатки макового мусора выжжены. Я поставил на тумбу чистую склянку и перочинный нож с зачарованным лезвием. — Палец, — скомандовал я. — Том…, — сказала она начиная накрывать себя одеялом. Я остановил её, сжимая его в руке. — Палец, Софи. Не делай трагедии. Она протянула левую руку. Не дрожит. Раздражение сильнее страха. Значит, сделаю сам. Быстрый надрез и кровь выступила густо, тёмно-алая. Я поднес склянку под палец и отсчитал семь капель, этого было достаточно. Быстрый Эпискей и рана сомкнулась на пальце, будто бы ничего не было. — Свалишь и оставишь меня здесь без дела, клянусь, я снова начну принимать. Торчать без дела, это не жизнь, — прошептала она, пока я держал склянку на свет. Я вращал кровь, сканировал палочкой и понял, что всё чисто. Ни следа посторонней магии, ни остаточных токсинов. Хорошо. Память тоже нужное проверить. — Что ты предлагаешь? — спросил я. — Миссис Лестрейндж не может петь в пабах Косой. — Я могу петь в пабах немагического Лондона, — парировала она. — Исключено, — я скривился. — Тогда давай хоть что-то! — она повторила, как ребёнок. — Девушки твоего возраста в 1949-м делают то же, что и ты, чувствуют стены. Но умные слушаются правил дома и не создают проблем. Ты в 1949-м, София, — напомнил я. — Верни меня в лавку. Я могу продавать, варить. Что угодно. Только не чистить котлы и не гнить в четырёх стенах, — сказала она, морщась. Я поднял палочку и вошёл в её разум мягко и плавно, в левой руке уже лежал медальон. __ Тьма. Скрип зубов. Вчерашняя сцена, пепельница, крик, сигарета. Потом тишина. Сон. Никаких новых связей. Чисто. __ — Лавка? — уточнил я, когда вышел из её разума, также плавно как и вошёл. С каждым новым разом удавалось всё успешнее, это не могло не радовать. — Ты глухой? — она зашипела, массируя виски. — Если стабилизируешься, посмотрим, — сказал я, намеренно пропуская её грубость. Хотя Мимбл Вимбл всё еще был вариантом, как и Империус. — А палочка? — мгновенно ответила она. — Не всё сразу, София. И необязательно мешать зелья палочкой, можно и руками. Но всё это после твоей стабилизации. И вообще, я не думаю, что лавка это то, что нужно. — сказал я, поднимаясь с края кровати. — Я успокоюсь. Дай мне мужа, пусть приезжает. И я буду работать в лавке, — скомандовала она. — Мы выяснили, договоры ты нарушаешь, не дождавшись недели, мои правила ты обходишь. К тому же, Мордекай занят и Виолетта тебя не примет. После Франции он вернётся и его встретит Принц, как и договаривались. Как раз к решению вопроса с наследником, — ответил я. — А я? — в её голосе прозвучал ужас, непривычный, чистый. — Ты — мадам Лестрейндж. И останешься ею, ребёнок официально твой, но ты живёшь и не создаёшь проблем, — сказал я. — Всё это было решено до того, как я поняла, что я буду тут как пятое колесо, без права на нормальную жизнь. Нет работы, нет развлечений, мак ты запретил, секс тоже под запретом. Я так не умею, я не живу так, Реддл, — проговорила она. — Ты зависима, это нужно искоренять, — сказал я. — Вот это выводы! С чего бы? — она вскочила. — Проваливай из моего дома! Мужа я увижу сегодня же! И пить, и принимать я буду как и раньше! — взвизгнула она, перепрыгивая через кровать и надевая на себя халат. Я поднял ладонь, не для удара. Для тишины. — Ты путаешь этот дом с полем боя. Ходи по нему, а не прыгай, пока не разбила себе лоб. Она сжала кулаки. Тишина ударила сильнее заклинаний. — Сегодня отдыхай. Завтра я подумаю насчет лавки Розье. Подумаю, не решу. И условие, Софи, ни капли лишнего и ни грамма лишнего. Я повернулся к двери. Эльфийка вытянулась, как струна. — Том, — она сказала вдруг. — Если я уйду — ты потеряешь всё. Я остановился. — Нет, Софи. Если ты уйдёшь — я узнаю, сколько стоит отсутствие переменной. Это тоже ответ. Я вышел, оставив её с занозой в горле. Шрам на руке напомнил о себе лёгкой болью.