Уроборос

Особняк Лестрейндж, Остерли, Лондон

2 июля 1949 г.

Реддл ушёл, а его голос остался. Как заноза между рёбрами, как царапина на граммофонной пластинке, раздражающе постоянный. «Ты не вещь. Не туши то, что не горит». Серьёзно? А кто всё это устроил? Кто взял чужую жизнь и поместил в клетку с камином, прислугой и правилами, в которых всё сводится к: «жди, когда тебе скажут, что делать»? Он говорил, что это ради моей безопасности. Что я могу выходить. Но только с сопровождающим. И кто этот сопровождающий? Малфой. Чёртов Малфой, с волосами цвета кости и выражением лица, как у чиновника, которому дали команду следить за заключённой в белом платье. А я смотрела на этих индюков за столом, на холёные лица, на отмеренные порции еды, на безупречные манеры и меня трясло. Я всерьёз подумывала встать, залезть на стол и снести половину этих блюд к чёртовой матери, просто ради того, чтобы хоть что-то в этом фарсе сдвинулось. Я даже не успела подкатить к Мордекаю как следует. Только начала мысленно развешивать крючки, а Реддл бац, и перекрыл всё, будто бы просчитал комбинацию на восемь ходов вперёд и решил, что выгоднее поставить меня в изоляцию, чем смотреть, как я копаюсь в его намерениях. Я взглянула на Мордекая. Где тот внимательный джентльмен с глазами, как у лемура, который ещё недавно будто бы держался за каждое слово Изольды? Остался только молчаливый дипломат, который смотрел в бокал вина так, будто пытался в нём утопить совесть. Не приближаться, сказал мне Реддл. Я выдохнула. Ростбиф на тарелке смотрелся убедительнее, чем вся эта комедия. Я слушаюсь и он даёт поблажки. Сегодня — вышла к людям. Завтра — разрешение выйти в город. Послезавтра — может быть больше. А пока я как собака на поводке: шаг влево, шаг вправо и вот уже Малфой дышит в затылок. И ведь я согласилась. Подписалась. Ради крыши. Ради денег. Ради того, чтобы выжить. Стоило ли это того? Вот в чём вопрос. Я посмотрела на Малфоя. Он не был злым. Но был таким же. Как Мордекай. Как все они — служащие. Следующие за тем, кто сильнее. Неужели я не смогу это изменить? Неужели всё действительно написано до меня? Неужели я случайность только в своей голове, а на самом деле именно так всё и должно быть? Мой мозг начал закипать от этих мыслей. Что, если я должна была прийти сюда? Что, если весь этот 1949-й не ошибка, а маршрут? Я снова выдохнула. Не знала. И от этого было особенно страшно. Виолетта смотрела на меня с другого конца стола. Не сказала ни слова с момента моего появления в доме сегодня. Ни взгляда, ни замечания, ни даже намёка. Реддл, наверное, рассказал ей всё, как умеет он, хладнокровно, со ссылками на законы крови, с расчётом и дозировкой. Я думала, что она отшлёпает его и вышвырнет меня вон. Или, по крайней мере, поставит точку. Но она молчала. Я отпила вина. Тонкого, дорогого, чуть суховатого. Что теперь? Малфой ближе всех. Будет рядом всегда со мной. Входить в комнаты, сопровождать, передавать инструкции. Он привык быть наблюдателем судя по началу нашего знакомства. Но я тоже умею играть. Я посмотрела на Мордекая, на его профиль. Неужели все что остается это: не соблазнять, заманивать и флиртовать. А говорить, намекать и застравить сомневаться? Просто — «а ты уверен, что он прав?», «а ты никогда не думал, что.». Иногда, чтобы началась эрозия, достаточно одного дождя. А сегодня как раз хороший вечер для первых капель.

***

Я вошла в его кабинет, когда гости уже разбрелись, оставив после себя запах вина, табака и дорогого парфюма. В кабинете было полутемно. Он сидел один, спиной ко мне, смотрел на портрет, где кресло было пустым, отец в этот раз даже не удостоил присутствием. На день рождения. Прекрасно, надо действовать. — Я не помешаю? — спросила я, стараясь говорить ровно, почти ласково. Он повернул голову, не удивлённый. — Заходи. Я подошла, села напротив, следя за его руками. Он молча налил себе тяжёлый хрусталь, тёмный виски, всё как положено мужчине, которому вручили фамилию, а не жизнь. — День рождения удался? — спросила я. Он скривил губы, не то в усмешке, не то в усталости. — Можно и так сказать. Я указала подбородком на бутылку. — Угостишь? Он не ответил, но лениво махнул палочкой. Второй стакан появился из воздуха и наполнился. Я взяла и сделала глоток. Молча. Ждала. — Я не спрошу больше, кто ты и откуда. — Голос его был глухим, но не враждебным. — Он сказал, что вы работаете вместе. Но я вижу, ты такая же, как и я. Я приподняла бровь, отпивая. — Думаешь? Он кивнул в сторону стены, куда откинулась тень от кресла. — Не будь на мне всех этих обязательств… — он обвёл рукой кабинет, потолок, портреты, — …я бы вёл себя так же, как ты. Искал бы выгоду, искал бы острых ощущений. Я скрестила ноги, чуть подалась вперёд. — Это можно устроить. Никто не обязывает тебя подчиняться традициям. Это всегда выбор, даже если его сделали за тебя, всё ещё можно отменить. Он покачал головой. — Ты не понимаешь. — Я понимаю, — перебила я, спокойно. — Я не просто беглянка из Америки. У меня тоже была семья, где каждое воскресенье пахло ладаном и контролем. Где по головам проходились ради принципа. Где чужие желания приравнивались к предательству. Я сбежала. Потому что меня тошнило от таких, как Реддл, от людей за тем столом. Он не ответил. Только медленно отпил, в тишине. Потом бросил: — И ты оказалась здесь. В этом доме. В постели с одним из нас. Я хмыкнула, подняла бровь. — Ох, так он рассказал про Нотта? — Он дал понять, — сказал Мордекай, — что у тебя есть свои методы. И что цена ошибки будет соразмерна наказанию. Я опустила глаза в бокал, где отражались свечи. Забавно. Может, план с сексом не такой уж и плохой. Он схватил стакан, плеснул в него ещё виски. Плечи напряжены, губы плотно сжаты, как будто каждая реплика обжигала язык. — Признаться, секс в моей жизни всегда спонтанен. Но он отчитывает меня, хотя я не такой, как твой Нотт, — сказал он и выдохнул. Он говорил без ярости, но в голосе чувствовалась усталость. Усталость быть взрослым мужчиной в двадцать два, когда на тебе фамилия, контракт, бабка, и теперь я. Я смотрела, как он вливает ещё одну порцию топлива в собственное пламя. Это было не просто бегство. Это была капитуляция в два глотка. — Тебе не нужно быть как Нотт, — ответила я. — Но полезно знать, что ты другой. Он посмотрел на меня из-под бровей. — Ты заявилась ко мне в кабинет. Не потому что ты жена. А потому что захотела. — Да, так и есть, — спокойно подтвердила я. Он облизал губы, закурил. Я налила себе и выпила. Чтобы в венах зашумело что-то помимо паники. Нужно было напиться. Или исчезнуть. Или снова вернуться в своё время. Если оно ещё существует. — Том сходит сума, подозревает меня в том, чего нет, — произнёс он, глядя прямо на меня. — Ты сейчас в семье, а что дальше, Софи? Придётся быть порядочной женой? А что если тебе придется воспитывать всех детей, что я приведу в этот дом, как родная мать? Что если он решит так? Что если Виолетта это всего лишь начало, а дальше всё ляжет на тебя? Тишина зазвенела, как оборванная струна. Я пришла, чтобы сбить его с толку. Чтобы посеять зерно сомнения, подрезать канаты его верности, шепнуть в ухо о возможности выбора. А вместо этого он воткнул страхи в мою голову, как иголки. Один за другим. А что если я правда останусь здесь? Что если Реддл решит, что так будет удобно? Ведь я подписалась, он спас меня, а я глупая, решила, что он теперь будет держать слово. Как будто демоны ходят по контракту. Я вспомнила его фразу: «Ты потеряешь ценность, когда потеряешь непредсказуемость». Он говорил это, глядя в глаза. Он врал мне с первого дня. И всё же я поверила. Сразу после того, как он вытащил меня из пасти оборотня. Вот и всё. Вот и весь мой рациональный разум. Но быть мачехой детям Мордекая Лестрейнджа — это даже не фарс. Это приговор. Я не смогу воспитывать чужих детей, когда я сама ребёнок времени, брошенный в мясорубку. — Не торопись, Мордекай, — сказала я ровно. Я выдохнула, чёрт, вот тебе и разрушить окружение великого и ужасного. Он откинулся на спинку кресла, и в этом движении было что-то обречённое. Мы оба проигрывали. Он войну с самим собой. Я собственный план. Я сделала ещё один глоток. Кресло подо мной было мягким. Мягче, чем у Малфоя. Мягче, чем в любом месте, где мне доводилось сидеть за последние дни. А ведь я мечтала о железной воле, чётком плане и холодной манипуляции. А теперь только алкоголь и выжидание. И одно я знала точно. Доверять в этом времени нельзя никому. Даже себе. — Секс может быть разным. А дети — это отдельная история. Они приходят в жизнь, когда должны прийти и приносят то, что должны были принести. Он прищурился. — Что это значит? Я поставила стакан. — Значит, что дети не всегда поддаются планированию. А иногда… — Что значит «секс может быть разным»? — перебил он. — Значит, — сказала я, выдохнув, — что он не обязательно должен быть ради наследия. Я посмотрела на него прямо. Не дерзко, не вызывающе просто прямо, как разговаривают взрослые, уставшие от иллюзий. — А с наследием ты определишься, когда твой Том выяснит всё, что ему нужно. Необязательно играть в его игры. Мордекай поставил стакан. Не резко, но так, как будто внутри него сработало что-то. — Ты хочешь детей? — спросил он. Прямо, без витков. Я замерла. Вопрос был не случайным. Он был клиновым. Тем, что раскалывает тишину на две половины. Вот к этому я точно не вела. Я хотела показать, что он способен сам решить, но точно не приглашала к созданию детей. — Сейчас? Нет. Я слишком молода для этого. И время… время слишком нестабильно. И вообще… — Тебе двадцать пять. Ты уже довольно старая, — заявил он, глядя на меня, как будто выносил приговор. Я моргнула, не потому что не поняла, а потому что поняла слишком быстро. Вот оно — это время. Где двадцать пять это почти на грани списания. Где женщина должна рожать сегодня, потому что завтра фамилия может исчезнуть. Где плодовитость — это стратегический ресурс. — Он рассказал сколько мне? — спросила я сдержанно, — неужели всеми способами показывал, что я невыгодна? И от меня стоит держаться подальше как от чумы? Я наклонилась к столу. Налить — не наливать, не знала. Выбор висел в воздухе. Он проследил за мной и ответил: — Он явно дал понять, что нельзя делать. Я обернулась. — Я ищу, кто я есть. Потом уже решу, с кем хочу быть. И только потом, если вообще подумаю, стоит ли заводить ребёнка. Он усмехнулся. Сухо. Словно я рассказала сказку про то, как цветы сами растут на подоконнике.

***

Всё, что было сказано до той минуты, стало вязким, как патока. Не сладким, а липким. Невыносимо тянущимся между взглядами, жестами, отголосками выпитого и молчания, которое начинало казаться громче любой ссоры. Я выпрямилась, провела ладонью по волосам и сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без осадка: — В любом случае, я думаю, что разговор уже исчерпал себя. Мордекай не ответил, но не отводил взгляда. Я знала этот тип молчания. Он ждал. Не аргументов, не признаний — он ждал ошибки. — Договор был иным, — продолжила я. — Я пользуюсь деньгами и квартирой. Взамен не устраиваю концерты, не провоцирую скандалов. Я примерная жена и спутница. Умеренная, сдержанная, аккуратная в глазах, которые на нас смотрят. Он закурил, не торопясь. Табачный дым поднялся узкой полосой, как отвесный канат, по которому мы оба могли соскользнуть в любой момент. Я прищурилась. Слова уже начинали греметь в ушах. Градус в крови повышался быстрее, чем я привыкла. Я была уже пьяна — не до бреда, но до раздражения. — А у тебя свои мозги есть в голове? Или ты живёшь по правилам бабки из девятнадцатого века и помешенного на контроле урода? — выплюнула я с раздражением, прежде чем успела себя остановить. Он не вздрогнул. Не разозлился, точнее не сразу. — Ты дерзишь, — проговорил он медленно. — Хотела бы денег и квартиру ушла бы уже. Но ты осталась. Чтобы прийти в кабинет. В котором, между прочим, только я. Он ударил точно. Словами, острыми, как клинок, заточенный не для убийства, а для контроля. Удар по намерению, по выбору, по телу. Всё складывалось как по маслу. Он готов играть, когда я начала дерзить и говорить, что хочу. Я медленно поставила стакан и, не моргнув, произнесла: — Потому что я хотела переспать с мужем. Это возбуждает. Вот и всё. Я не послушная собака, и если у Реддла есть свои задачи, у меня тоже они есть, я говорила вчера. Ответ прозвучал спокойнее, чем должна была звучать правда. Он смотрел на меня. Проверял. Оценивая: ложь ли, провокация или чистосердечие. — Сколько мужчин у тебя было? — спросил он, ни на миг не убирая взгляда. — Трое, — сказала я, не задумываясь. И замолчала. Не потому что было стыдно. А потому что это был момент, когда любая лишняя фраза рушила всё. Он молчал. Я тоже. И в этой тишине не было согласия. Была только пауза. Как между схватками. Как между выстрелами. Как между тем, что было написано в договоре и тем, что никогда не будет в нём прописано. — После Нотта… что-то изменилось в тебе? — спросил он. Слова прозвучали не громко, но в тишине комнаты пронзили, как стальной гвоздь в дерево. Я нахмурилась. Голова работала медленно то ли от выпитого, то ли от всей этой бесконечной непонятной драмы. Сердце билось где-то в районе горла, но я старалась держать лицо. — Я не беременна. Я выпила зелья, — сказала я, чувствуя, как усталость вползает в тело. — Меня проверили в Меноре Малфоя. Всё… чисто. Он резко повернулся ко мне. Глаза сверкнули. — Я не об этом, Том сказал, что близость с магом твоего уровня… может повлиять на магию внутри тебя. Это как эксперимент — он не знает, к чему это приведёт. Он говорил уже не как муж или любовник, а как мужчина, которому подсунули уравнение с неизвестными и сказали: «Думай». Я медленно поставила пустой стакан на стол. Так вот чего Реддл так беспокоится насчёт близости, там точно не было ревности, это был страх. Ха-ха, да уж, насколько он помешенный на контроле урод, что даже представить себе не может, что его магия будет соединена с чьей-то ещё в теле ребенка. Даже если этот кто-то из его окружения. Вот оно что… вот почему после Нотта он говорил, что никакого ребёнка не будет, и меня проверяла Либитина как лягушку перед разрезом в кабинете зелий. Но Мордекай спрашивал меня об этом не по той же причине… — Ты не просто так спросил про моих любовников… — сказала я. — А теперь и про опыт с Ноттом? Ты что, границы прощупываешь? Он вскочил, опрокинув стул. Голос его сорвался: — Да, чёрт возьми! Мысль, что в моём доме ходит моя жена, и что я даже не могу прикоснуться к ней, что ты говоришь с этим своим холодным лицом, как будто всё это — спектакль, что ты, может быть, беременна от другого — пусть даже не сейчас, но можешь быть, что ты была с ним, а я… я… Он осёкся. Ударил кулаком по подлокотнику кресла. — А я не знаю, кто ты. Ты моя жена по договору, но тебя нельзя трогать. С тобой нельзя спорить. С тобой нельзя даже лечь. Потому что за тобой Том, что угрожает и приказывает! Я не шевелилась. Я не моргала. Потому что в этот момент он не был ни властным Лестрейнджем, ни лондонским интриганом, а просто мужчиной, которому не дали ключ от собственной спальни. И это было великолепно. Это было волшебно. Я сделала шаг — не к нему, а к правде. — Если бы я могла что-то изменить, Мордекай… Я бы изменила. Я держалась ласково, хотя внутри уже всё плыл и от алкоголя, и от этого чертовски странного чувства превосходства и желания. Смотрела на него, не отводя глаз, как на противника, который может оказаться союзником, если вы оба вдруг решите, что правила это только декорация. — Как я и сказала, — повторила я, чуть улыбаясь, — секс действительно может быть разным. Ты можешь делать то, что хочешь, а я то, что хочу. И дом твой не рухнет в ту же секунду… В его лице появилась злость, но это была злость на самого себя, на свою слабость, на то, что он не хозяин даже в своём собственном теле, если речь идёт обо мне. — Нет, нельзя, — отчеканил он. — Этого Том не простит. Ирония была в том, что он верил в эту фразу больше, чем я когда-либо верила в правила. Но мы оба были пьяны, и я, в отличие от него, уже не думала ни о каком Томe. Мне казалось, что если бы сейчас я прыгнула в окно, никто бы и не заметил. Всё внимание было здесь, в этом заколдованном кабинете. — Том не узнает, если ты не скажешь, и не увидит, если всё сделать правильно, — бросила я, чувствуя, как смелость нарастает, будто лишний глоток на спор. Он резко поднял взгляд. — Он Легилимент, — сказал он, и в голосе звучал страх. — Он увидит и узнает. Ему не нужны твои признания. Я пожала плечами. — И что? Если всё закончится не в меня, это не считается, — услышала я собственный голос и сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало. Он оторопел. — Что значит — не в тебя? — спросил он с той наивной растерянностью, что встречаешь у хорошо воспитанных аристократов, если им вдруг объясняют основы физиологии. Я хмыкнула. — Значит, не в вагину, Мерлинова борода. Мы ведь всё-таки в двадцатом веке, а не в каменном. У вас в Англии что, нет ни понятий о прерванном половом акте, ни элементарной магической защите? — Всё это опасно! — рявкнул он и сделал шаг вперёд. Он был красив. Выросший мальчик с чертами, в которых есть и что-то от Сириуса, и что-то от Тома. Черные волосы, высокие скулы, медовые глаза. Даже когда он злится, то хочется приблизиться ещё ближе. И тут я поняла: хватит говорить. Хватит бояться. Хватит думать про Тома, про Виолетту, про фамилию и даже про будущее, которого, возможно, не будет или оно предначертано в книгах истории, которые я никогда не открывала. Я не сказала ни слова. Я просто потянулась к нему — и поцеловала. Не робко, не спрашивая разрешения, не ожидая последствий. Это был поцелуй женщины, которая решила, что в этот момент она выбирает не договор, не фамилию, не страх, а собственный план, собственные эмоции.