Уроборос

Квартира Лестрейндж, Кенсингтон, Лондон

30 июня 1949 г.

Мы вышли из камина в невероятно красивый холл — высокий, залитый утренним светом через витражные окна, с мраморным полом, на котором даже шаги звучали как-то слишком торжественно. Стены были выкрашены в глубокий кремово-белый, с тонким золотым кантом по плинтусам и карнизам. Запах полировки и старых духов витал в воздухе, как в доме, который не просто убирают — за ним ухаживают. И я удивлялась каждый раз. Дом Блэков был будто бы весь из магии, он дышал и сам решал, дышать ли тебе. Менор Малфоя был другим, он подстраивался, например свечи загорались, когда ты шёл по коридору, однако, там чувствовалась структура и порядок. Дом, где жил теперь уже мой муж ощущался по-другому, там будто бы я могла жить. Жить полной жизнью, магия не была навязчивой, я её практически не ощущала кожей. И вот новое место, чем-то схожее с тем, что было в особняке. Интересно, влияет ли мой новый статус на мои ощущения в этих владениях? — И это… квартира? — спросила я, скользя взглядом по хрустальной люстре, в которой отражалось зелёное пламя камина. Том не ответил. Лишь сделал шаг вперёд, и из боковой двери бесшумно появился домовик в аккуратном тёмном фраке, с серебристой булавкой на лацкане. — Мистер Реддл? — почтительно обратился он, поклонившись. — Это мадам Лестрейндж, Бигли. С сегодняшнего дня она будет жить здесь, — сказал Том ровно, даже не оборачиваясь ко мне. — Хозяин уже оповестил нас, сэр, — ответил домовик, подняв на меня свои огромные тёмные глаза. — Мадам, я личный домовик хозяина Мордекая. Если у вас будут вопросы или замечания, обращайтесь ко мне напрямую. От его тона и выверенных слов мне на секунду захотелось присесть в реверансе, настолько это походило на манеры старых английских дворецких из фильмов. — Удивительно… впервые встречаю таких домовиков, — сказала я больше себе, чем им. — Домовики дома Лестрейндж отличаются уровнем интеллекта, — отозвался Том сухо, словно ему было скучно тратить время на пояснения. — Виолетта сама отбирает их и обучает. Я кивнула Бигли. — Я Софи, так что можешь… — начала я, но Том перебил: — Идём. Осмотрим квартиру и займёмся тем, ради чего всё это началось. — Ах вот значит как, займёмся тем, ради чего... переспишь с женой друга? — бросила я ему в спину с улыбкой, но он даже не замедлил шаг. Эта их тема о консумации, и где он только вытащил это слово, всё не отпускала. Видимо, моя шалость с Ноттом задела его сильнее, чем я предполагала. Но было одно «но»: мой план повлиять на Лестрейнджа, чтобы вытащить его из игры под названием «Пожиратель 1980-го», пока провалился. Я надеялась, что он будет как Нотт — пара вульгарных шуток, чуть больше личного пространства, и он дрогнет. Но нет. Он, как и Розье, больше слушал Тома. Словно полководца на поле боя. Это было плохо. Я здесь — и что дальше? Он уже с порога говорит о «работе» — в своей манере, когда это слово звучит как приговор. А мне что остаётся? Жить тут, в этой музейной клетке? Если я даже мужа видеть толком не буду, то что дальше? Я была уверена, он оставит меня у Лестрейнджа хотя бы на пару дней, чтобы за мной присматривали, как у Малфоя. Пока не решит, что с моей магией, пока не проверит меня. Но, кажется, план менялся. Или изначально был другим. — У меня нет друзей, — сказал Том, не оборачиваясь. — Да разумеется, о чём это я? Ты же злой и великий Тёмный маг, какие к чёрту друзья? — пробормотала я, шагая за ним. — Совсем из ума выжила… — Заметь, не я это сказал, — отозвался он, и в его голосе было что-то почти ленивое. — И что же? Будешь жить здесь со мной? Будем по утрам смотреть на дом королевы, а вечерами ты будешь меня «вскрывать»? — спросила я, уже разглядывая комнату, куда мы вошли. Судя по обстановке, это был приёмный зал, как в загородном доме, только меньше, но и богаче на детали. — Нет необходимости делить одну крышу. Ты сама согласилась на наш договор, — ответил он к моему удивлению. Значит, без присмотра? Он даже не удосужившись объяснить, что это за зал, в котором мы остановились, пошёл дальше по коридору, уверенный, что я пойду следом. А я пошла. Потому что знала, если не пойду он вернётся. И мне этих проблем не нужно было, не сейчас. Мы прошли через коридор, где каждая комната выглядела как иллюстрация к учебнику по хорошему вкусу: библиотека с низкими кожаными креслами и запахом табака, столовая с овальным столом, накрытым не для еды, а для демонстрации блеска серебра, маленький кабинет с картой Европы над камином, на которой булавки торчали не для красоты. Я шла следом, чувствуя себя то ли приглашённой, то ли конфискованной, и думала, что если бы дома Лестрейнджей умели говорить, они шептали бы исключительно на денежном языке. В конце коридора он остановился у двери, не потрудившись представить комнату, и всё же распахнул её с тем самым движением, каким хирурги откидывают накидку перед разрезом. Комната оказалась моей, высокое окно в белом выступе, камин с чёрной решёткой, кровать с простыми, почти монастырскими льняными простынями, письменный стол у окна, пустой и честный, как лист перед допросом. На стуле лежала коробка с бельём и ещё одна с туфлями. Бигли, как тень из шёлка, поставил к стене чемодан, которого у меня не было утром с собой, и бесшумно растворился. — Здесь ты будешь жить, — сказал Том так, будто констатировал свершившийся факт, а не предлагал выбор. — Бигли обеспечит всё необходимое. На дверях базовые охранные чары. На окнах ограничитель звука. На камине закрытый канал, доступный только по моему ключу, через него сможем общаться, при необходимости. — Удобно, — отозвалась я. — Тюрьмы с мягкими подушками всегда в моде. Он не улыбнулся, разумеется. Он вообще не тратил движения на то, что не работает на цель. — Пора к делу, — произнёс он и, не спрашивая разрешения, кончиками пальцев развернул меня лицом к нему. — Плечи ровно. Дыши спокойно. Смотри на точку на моем воротнике. Не шевелись. — Стой. Во-первых… — начала я, и он едва слышно выдохнул: я прекрасно узнала этот выдох. — Мы уже потратили на споры больше, чем нужно, — сказал он. — И да, у меня нет роскоши тратить весь день. — У тебя нет терпения, — парировала я. — Ты просто хочешь поковыряться в моей магии и наконец удовлетворить своё любопытство. Не прикрывай это временем. — Я ждал дольше, чем должен был, — ответил он спокойно. — И да, намерен начать. Сначала — ядро. — Ядро, — повторила я, чувствуя, как раздражение пытается перетечь в страх. — Ты собираешься лезть ко мне в голову? — Нет. Я уже видел всё, что необходимо на этом этапе. Сейчас цель — магия, — произнёс он с тем педантизмом, которым объясняют очевидное. — Я проверю реакцию. Дыши и смотри на точку. Он поднял палочку, не на меня, а в воздух на уровне моей груди, в полушаге от меня воздух дрогнул, сложился в тонкий круг и снова стал прозрачным. Слова он произносил тихо и очень быстро — не английские, латинские, шипяще-текучие, как вода по камням. Сердце сбилось с такта, я выровняла дыхание, как он просил, и почувствовала, что тянет в сторону палочки, в его сторону. Как будто в меня вшиты тонкие нити, и эти нити он сейчас, не касаясь, расчесывает расчёской, зубья у которой из его магии. Было неприятно. — Не двигайся, — сказал он, не повышая голоса. — Хорошо. Ещё. Вибрация усилилась, на секунду стало холодно, будто из окна подуло, хотя окна были закрыты, потом тепло, почти жарко, под рёбрами, где ещё вчера горело. Я сжала зубы, чтобы не выругаться. Он молчал. Работал. Барабан его пальцев по рукояти палочки был единственным ритмом, который позволял мне держаться. — Достаточно, — наконец сказал он, и воздух вернул меня обратно. Я отошла, слишком резко, чтобы выглядеть спокойной. — И? — спросила я. — Огласите приговор вслух, профессор, я готова. — То, что я предполагал, подтверждается. Ядро не повреждено. Твоя базовая магия слабая, но целая, а поверх неё чужой контур. Он наложен заклинанием или событием. Реакция на окружающую магическую среду нестабильная, — отозвался он. — Это плохая новость и хорошая одновременно. — Начни с плохой. И объясни человеческим языком, что такое «ядро». Он даже не посмотрел на меня, палочка в его руке описала короткую дугу, будто ставя в воздухе точку. — Ядро — это твой внутренний центр силы, где твоя магия собирается и откуда расходится. У нормального мага оно зрелое к семнадцати. У тебя оно ведёт себя как у десятилетнего, короткие всплески, нет удержания, нет опоры. Поэтому ты колдуешь только на пике эмоций и только рывком. Это и есть плохая новость. — Прекрасно, — сказала я сухо. — Я ребёнок-десятилетка. — Хорошая новость заключается в том, что ядро целое. А контур, что находится поверх него... — продолжил он спокойно, как будто диктовал формулу первокурсникам. — Я не уверен в природе этого контура, но он реагирует на мою магию. И у меня есть ещё одна теория. — Валяй, — отозвалась я, скрестив руки. — Как по мне, обе новости у тебя плохие. Меня накрыло знакомое раздражение, этот выверенный, не допускающий возражений тон человека, который привык распоряжаться чужим телом, умом и временем, просто потому что так эффективнее для него. Хотелось сказать что-то едкое про «доктора Реддла» и его кружок любителей подопытных, но он оказался быстрее. Палочка едва разрезала воздуха, и в комнате что-то сдвинулось. Шум за стенами ушёл. Тишина стала ощутимой, вязкой, как если бы на уши легла теплая плотная ткань. Поверх этой тишины медленно проступил его шёпот с хищным «с», царапающим, как нож по влажному стеклу. — Ты сейчас запечатываешь комнату от побега или от свидетелей? — спросила я. — От помех, — спокойно ответил он. — Твоё состояние нестабильно. Мне не нужны лишние реакции. Он встал ближе, чем мне было бы комфортно, но без вторжения. Достаточно близко, чтобы я почувствовала его магию — сухое, не терпящее сырости тепло, как от нагретого янтаря. Протянул палочку. Его палочку. Тонкая, изящная, будто созданная для жестов, а не ударов, но я знала, что это обман, я уже дважды била ей. Она легла в мою ладонь, и я поймала себя на том, что задержала дыхание. Это чувство, как прикоснуться к ключу от запертой двери, за которой когда-то жила ты сама. — Держи, — сказал он, — но слушай меня, а не себя. Любая попытка самостоятельности и я забираю её обратно. — Как романтично, — пробормотала я, зная, что он услышит сарказм. — Люмос, — произнёс он, чётко, с привычной интонацией команды. — Только это. Никакого огня, Софи. Свет и тьма. Начни со света. Я глубоко вдохнула, сжала рукоять чуть сильнее, чем требовалось, и проговорила заклинание, сопровождая его тонкой руной. Никакого удара, как в Меноре, вместо этого осторожная, хрупкая дрожь, будто палочка колебалась от едва ощутимого ветра. И всё-таки на её кончике вспыхнул свет, холодный, почти серебряный, как от далёкой звезды. Он дрожал, как нервный смех, но держался. — Получилось! С первого раза! — воскликнула я. — Ещё, — распорядился он без моего энтузиазма. Я повторила. С каждой секундой злость росла, не на него, на сам факт, что это работает только потому, что он рядом, держит пространство вокруг меня так, как держат голову пациента во время процедуры, чтобы тот не дёрнулся. Долг, завязанный на чужой силе, всегда отвратителен. — Закончи, — сказал он. Я погасила свет так, как тушу сигарету, неохотно, с ощущением, что осталась недокуренная мысль. Он наклонился ближе, и в воздухе прозвучали короткие латинские фразы — диагностические чары, по телу пробежала дрожь, и я знала это ощущение слишком хорошо, из прошлой жизни, из тех мест, где магия и медицина сплетаются в одну цепь. Он коснулся тыльной стороны моей кисти ровно на секунду, достаточно, чтобы понять, что он проверяет пульс. Как врач. Как палач, который одновременно и наблюдатель. — Импульс ниже ожидаемого, — заключил он, не глядя в глаза. — Зато отклик на моё поле, что я создал, выше нормы. Значит, работать будем только так. — Прекрасно, — отозвалась я. — Значит, я переносной фен, работающий исключительно при розетке Реддла. Шикарная карьера. Он даже не повёл бровью.

***

Для него это было просто продолжение опыта. Шаг за шагом, без перерывов на отдых, без места для споров. Десять минут и я уже могла держать свет устойчиво, гасить его по команде и не покачиваться, даже когда он сознательно подстраивал пространство, проверяя моё равновесие, добавляя сквозняк, мигая светом в комнате и прочее. — Дальше нельзя, — произнёс он, обрывая процесс так же резко, как начал. — На сегодня достаточно. С твоим уровнем магии и состоянием любое перенапряжение вызовет обморок или регрессию. — Ты говоришь так, будто это уже случалось, — заметила я, не убирая руки. — Это случается с теми, кто не слушается, — сказал он, и в этом не было угрозы только сухая статистика. Ещё один шёпот и плотная тишина в комнате рассеялась, будто с глаз сняли повязку. Я подняла глаза на него и увидела, как он смотрит не на меня, а на палочку. Он взял её обратно с той же аккуратностью, с какой забирают у кого-то заточенный клинок, и на короткий миг наши пальцы соприкоснулись. В этом касании не было тепла, но была искра, не электрическая, а магическая, и она ускользнула, как вода между пальцами. Он отступил первым, давая понять, что на сегодня всё. — Моя теория — любая палочка, не моя и не её близнец, будет вести себя как компромисс, — произнёс он спокойно, будто речь шла о математической гипотезе, а не о моём будущем. — Она сможет работать, но не на полную. Это опасно в бою и в сложных ритуалах. В бытовой магии терпимо. У тебя есть доступ к силе, которая в обычной жизни тебе недоступна, — он сделал паузу, глядя прямо в меня. — Если соблюдать правила. — Стоп, что?! — я почти выкрикнула, чувствуя, как внутри поднимается возмущение. — Любая палочка?! Но почему же палочки Нотта и Малфоя не отзывались?! — Опять же, всё дело в твоей магии. Она как у ребёнка… — начал он, но я тут же перебила. — Боже, магия, может быть и да, но голова то нет! Ты это уже говорил! К делу, Реддл! Почему не отзывались? Я подошла ближе, почти впритык, и он чуть приподнял подбородок, глядя сверху вниз не отступая, но и не склоняясь ко мне. — Потому что так и происходит у детей. Ребёнок получает палочку, которая отозвалась на него, и начинает колдовать с её помощью. С каждым заклинанием набирается магический потенциал, опыт, практика. Ты знаешь теорию? Хорошо. Но практика — это залог всего, — его голос оставался ровным, как лезвие ножа. — И ты всё это узнал по моему этому ядру?! — выдохнула я, чувствуя, как в груди сжимается. — По нему… и по твоему импульсу во время опытов, — ответил он, едва заметно сжав губы. — То есть в теории, если я наберусь опыта и попрактикуюсь, я смогу колдовать с любой палочкой? — спросила я, цепляясь за мысль. — Ты же сама говорила, что твои мозги, в отличие от магии, не детские? — его глаза чуть сузились. — Сколько ещё глупых вопросов ты придумаешь? У меня нет времени. На сегодня мы закончили. Он уже сделал шаг назад, когда я резко напомнила: — Ты тогда, в Меноре, говорил, что только твоя и та, близнец, смогут реагировать на меня. Ты ведь тогда… — Так и есть, — перебил он мгновенно. — На этом этапе на тебя отозвались только две палочки. И так и останется, если ты решишь, что наигралась и вновь нарушишь наш договор. — Значит, тогда ты меня запугивал, а сейчас шантажируешь?! — я шагнула вперёд, чувствуя, как во мне закипает злость. Он встретил мой взгляд без малейшего моргания, и в его голосе не было ни тени раздражения: — Сдержи ты своё слово ещё в первый раз — сегодня бы уже пробовала новую палочку. — Так быстро?! — вырвалось у меня. — А может быть, и нет. Всё упирается в моё наблюдение. А у меня было его слишком мало, — он начал обходить меня, мягко, но уверенно смещаясь к выходу. — Стой! Нет! Так нельзя! Так просто уходить! Что… что дальше?! — слова сорвались слишком громко, и я схватила его за руку. — Софи, сколько раз тебе говорить… — он выдернул руку из моей хватки одним быстрым движением и резко повернулся ко мне. Его лицо оказалось слишком близко, глаза тёмные и холодные, как мокрый камень. — Не смей подкрадываться сзади и трогать меня, — произнёс он негромко, но от этого у меня побежали мурашки по коже, и в горле пересохло. Он больше ничего не добавил, просто отступил на полшага, оставляя между нами расстояние, и в этом расстоянии было всё: предупреждение, граница и ледяная уверенность, что нарушить её я смогу только один раз. — То есть жить, как в санатории для нервных леди, только с твоим расписанием, — выдохнула я. — Великолепно. — Или умереть глупо и некрасиво, — припечатал он. — Выбор всегда есть. Я засмеялась коротко и зло, потому что вспоминать вчерашний Лютный было хуже, чем смотреть в зеркало после драки. Он не отреагировал. Он вообще умел не реагировать с профессиональной точностью. Это была его власть над ситуацией, по его мнению. — Что дальше? — спросила я. — Дальше ты занимаешься своими делами, — сказал он. — После полудня придёт домовик с документами. В шесть — портретист для фиксации образа, чтобы в Министерстве и обществе не задавали вопросов. — И ты уйдёшь? — уточнила я. — Да, — ответил он терпеливо. — Как я и говорил, у меня есть дела. Я не держу тебя, Софи, — произнёс он тихо, так, что голос лёг под кожу. — Я держу систему, в которой ты внезапно оказалась. Если ты хочешь выжить, тебе придётся действовать в ней. — Или сломать её, — парировала я. — Попробуй, — сказал он без тени усмешки и повернулся к двери. А я вдруг поняла, что не хочу, чтобы он уходил, не потому что он защита, а потому что ненавижу оставаться одна в новых клетках. Я полезу на стену, я себя знаю. Он уже взялся за ручку, когда я спросила: — Эйлин Принц знает? Он остановился, но не обернулся. — Знает столько, сколько ей полезно знать, — ответил он. — Остальное не её ноша. — А моя? — спросила я. — Моя? — Твоя та, что ты выдержишь, — сказал он и вышел. Дверь закрылась мягко, почти ласково, и в этой мягкости было больше жестокости, чем в любом хлопке. Я осталась одна с зеркалом, постелью, большой тишиной. Я села на край кровати, медленно стянула с плеч шёлковый шарф, и положила его рядом, как флаг, которого никогда не будет на моём доме. Потом встала, сняла плащ и рубашку, посмотрела на полосы под грудью — зажившие, розовые, упрямые и вдруг поймала себя на том, что дышу ровно. Я не была в безопасности. Но я была не там, где меня разорвут на куски, пока я в сознании. Иногда этого достаточно, чтобы не сойти с ума. Я легла поверх покрывала, не раздеваясь до конца, и начала составлять план. Сначала Эйлин. Прежде чем эта прекрасная машина по производству наследников запустится, я найду способ поговорить с ней так, чтобы из её глаз ушёл тот собачий страх. Если придётся, я встану между ней и её будущим оплодотворителем. Потом Мордекай. У него азарт, у него глаза человека, который любит играть. Значит, его можно вести не лаской и не телом, а правильной ставкой на слова и тело. И, наконец самое сложное — Том. Он любит контроль. Значит, мне нужно ещё раз показать, что я плохо поддаюсь ему. Но сегодня нет. Сегодня я сплю в своей клетке сама. Завтра, если мир не сойдёт с ума без меня, начну ломать его правила по одному. Без огня. Без крика. Светом, который Том сам учил меня держать.

***

Через несколько часов удостоверение уже лежало в моих руках. Конечно, не паспорт США образца 70-80-х, но рассматривать его было чертовски любопытно. Особенно одну деталь, от которой я чуть не поперхнулась: восемнадцать лет. Восемнадцать. Это что, шутка? Реддл решил пошутить? Через месяц мне двадцать шесть, а тут школьница-первокурсница. Отлично. Я уже успела оценить, как выглядит на бумаге моя новая фамилия — Лестрейндж. И девичья — Сентфор. Одна сплошная аккуратная, печатная ложь. И где, чёрт возьми, был этот Волдеморт, когда я в шестнадцать пыталась купить водку по липовому удостоверению и меня каждый раз разворачивали? Выглядело это всё, конечно, солидно. Я, устроившись за столом, посмотрела на домовика и, намазывая хлеб джемом так уверенно, будто каждый день ем в компании аристократов, сказала: — Мне бы парочку вещей прикупить. И пару зелий. — Зелий? — переспросил Бигли, чуть склонив голову. — Ага, — кивнула я, не отрываясь от хлеба. — Всякие разные. Я часто их использую. Он отвёл взгляд, как будто мысленно сверял список того, что «прилично» выдавать новой хозяйке. — Какие именно? — уточнил он с неизменной вежливостью. Я пожала плечами, словно речь шла о стандартном походном наборе: — Успокоительное. Что-нибудь от боли — бок до сих пор тянет. Ещё от бессонницы. Ну и для фокуса… — я изобразила пальцами щёлчок у виска, — чтобы мозги варили, как надо. У вас же тут, наверное, всё это по рецепту, да? Его уши чуть дрогнули, а на лбу легла едва заметная складка. — У нас в Англии многое иначе, — сказал он после паузы. — Догадываюсь, — усмехнулась я. — Поэтому и хочу пойти в город. И вещи купить, и понять, что у вас тут можно пить, а что придётся варить самой. — Варить самой, хозяйка? — переспросил он, но уже без прежней нейтральности. — Конечно, — ответила я так, будто обсуждала, как заварить кофе. — Я не зельевар, но руки у меня из нужного места. Кстати, где ближайший рынок? Не этот ваш магический блошиный, а нормальный. Чтобы ингредиенты без наценки за чистоту крови. Бигли чуть прищурился, как будто примерял, стоит ли мне знать ответ, и явно что-то прикинул в голове. — Всё, что нужно хозяйке, ей достанут сегодня же, — без тени сомнения заявил он. — Ну а если хозяйке нужно выйти? — спросила я, не моргая. — У вас сегодня портретист, а потом уже поздно будет. Сэр Реддл настоятельно запретил покидать квартиру после заката, — ровно произнёс домовик, опуская глаза. — Настоятельно запретил кому? Тебе или мне? — я облокотилась на спинку стула и медленно намазала ещё один кусок хлеба. — Напомню, я тут как бы жена хозяина квартиры. Бумажка с печатью, все дела. — Запрет согласован с хозяином, — корректно уточнил Бигли. — Мой долг исполнить. — Прелестно, — пробормотала я. — Тогда давай по-другому, ты принесёшь, а я не буду устраивать экскурсию в ночную столицу. Сойдёмся на середине? Домовик едва заметно кивнул. Я перехватила инициативу, не давая ему уйти: — Сигареты не эти ваши женские пальчики, а нормальные Player’s Navy Cut или, если достанешь, французские. Джин Gordon’s большую бутылку. Из зелий: обезболивающее, мягкое успокоительное без сонливости, что-нибудь от бессонницы, но не убойное. Две ампулы волчьего противоядия. И набор базовых ингредиентов: корень валериана, зверобой, лаванда, бадьян, перец чёрный горошком, сушёная мята, мак. Миски, ступка, пестик, фильтровальная ткань. Пергамент для заметок и нормальные перья, не эти для первокурсников. Записываешь? — Запомнил, хозяйка. Но… макового молока в списке нет, и его не будет, — мягко предупредил он. — Маковое я и не просила, — отрезала я. У меня для этого будет мак и все инструменты, подумала я. — Будет доставлено, — сказал он искренне. И добавил, чуть тише: — Портретист будет через сорок минут. — Что за портретист? Из газеты? — Да, — ответил Бигли. — Мистер Лестрейнжд приказал, чтобы всё было прилично. — Прилично — это без крови на губах и без дыр в юбке? Справлюсь, — фыркнула я. — Принеси что-нибудь чёрное, простое. И, Бигли… — он остановился у двери. — Никаких украшений. — Хорошо, — поклонился он и исчез так, как исчезают только те, кто умеет быть незаметным по призванию.

***

Я не любила готовиться под чужие таймеры, но сорок минут — это сорок минут. Душ был короткий, настолько горячий, насколько позволяли нервы. Бок тянул, полосы под ребром чесались, как свежие шрамы, но уже не ныли. Тому, чёрт бы его подрал, за бадьян всё-таки спасибо. Волосы собрала в узел, без локонов. Когда вернулся Бигли, в его руках был плоский короб и чехол. — Платье, туфли. Всё ваше. — Он разложил на кровати простое чёрное платье на тонких бретелях и шёлковый платок. — И это, — он поставил на столик низкую шкатулку. — Косметика, если понадобится. — Понадобится, я ведь по меньшей мере век буду висеть в этом доме, — сказала я, накинула платок на плечи и проверила посадку туфель. Сели как влитые. Магия портных делает то, чего нормальные сапожники учатся полжизни. — Портретист, — с идеальной пунктуальностью произнёс Bигли и мы вышли из комнаты.

***

Он не рисовал обычными красками, его палитра была из зачарованного масла. Мужчина лет сорока, с аккуратной сединой у висков, принёс с собой мольберт с матовой рамой и не стал задавать лишних вопросов. Я встала прямо, взгляд на мужчину, руки закрыты платком, никакой демонстрации шрамов. На фоне герб Лестрейнджей над камином. — Без украшений, — предупредила я. — Я их не переношу. — Как прикажете, мадам, — вежливо кивнул он. — Посмотрите сюда. Думайте о… доме.