Уроборос

Особняк Лестрейндж, Остерли, Лондон

1 июля 1949 г.

Я вышел раньше обычного, с тем вниманием к мелочам, которое спасает дипломатам шкуру чаще, чем магия, рубашка сидела без единой складки, запонки замкнули линию манжета, туфли отвечали полировкой на каждую искру света. Но всё это было лишь ритуалом перед главным — перед разговорами, в которых семейная политика пахнет не бумагой, а кровью. Виолетта вернулась из Парижа накануне с чемоданами, с парой старых книг и с тем сухим ароматом власти, который оседает в коридорах, как пыль на позолоте. Я знал её распорядок, опередил её обход галереи, уселся в столовой так, чтобы лампа падала мне на лицо ровно, без теней, и дождался. Она вошла и села с прямой спиной, тёмно-бордовая мантия держала линию плеч безупречно, серебряный скорпион в волосах сверкал, я ненавидел эту часть её украшений с самого девства, как и её увлечение настоящими скорпионами. Я склонил голову, и она, не меняя темпа, налила себе чай. — Доброе утро, Морд. — Рад вашему возвращению, мадам. — Я придвинул чашку так, словно это был один из наших старых семейных знаков, и улыбнулся столько, сколько позволено в доме, где улыбка — вид вооружения. — Париж удался? — Париж всегда удаётся тем, кто знает, зачем едет, — ответила она, наблюдая не за мной, а за тонкой струёй из фарфора. — Но наш дом звучит иначе, когда меня нет. — И становится уязвим, — сказал я мягко, подхватывая её музыку, — поэтому я пришёл говорить до того, как заговорят стены. Она подняла глаза. Серый цвет, дождевой гравий. — Говори. — Вы всё равно узнаете, — произнёс я, сохраняя темп, — и лучше, если услышите от меня. Вчера я женился в присутствии свидетеля, Том Реддл, с проставленной гербовой печатью на фолианте, мадам. Она даже не моргнула, и я почти услышал в тишине три удара её пульса. — На ком? — спросила она без истерики, и это пугало ещё больше, чем если бы она вылила на меня утренний чай. — София Анна Сентфор, американка. — Я не торопился, подбирая формулировки так, как подбирают ноты к нужной тональности. — Договор, где указаны все тонкости для неё, составлен без излишеств и без дыр. Суть проста как наш Бигли. Она получит имя и статус без непосредственного вторжения в дом и наш род. — Где выгода дома Лестрейндж, если убрать имя Тома из твоей речи? — спросила она ровно, как режиссёр, останавливающий певца на середине дыхания. — Если убрать Тома, остаётся чистая математика, — ответил я, придвигаясь на то расстояние, которое она терпит. — Я избавляюсь от сватовства Блэков без войны и без приданого, которое начнёт командовать вашей гостиной, на три года получаю тишину вместо балов в осадном положении, в хрониках будет мелькать жена без отца, без права диктовать нашему дому условия, финансы разделены, реликвии — вне доступа. Наследственный вопрос решается отдельно и незаметно, без политического брака. Для общества это выглядит как удача, для нас как пауза, в которой вы сможете получить все преимущества. В уголке её губ едва дрогнула тень, не улыбка, пометка карандашом на полях. Она поставила чашку бесшумно и откинулась, сложив руки на коленях. — По договору, — уточнила она. — По договору, — подтвердил я. — Ты хотя бы подумал, прежде чем выдавать незнакомке фамилию, доступ к слугам и — Мерлин храни — к тебе? — её голос не потемнел, но воздух стал плотнее. — Доступ ограничен, — сказал я спокойно. — Ни ключей, ни реликвий, ни библиотек нашего рода она не получит, только титул и фамилию. Любая попытка выйти за рамки договора и брак будет расторгнут без шума. — Титул и фамилия будут в хрониках, рядом с тобой, Мордекай, на приглашениях, в колонках «Пророка», — отрезала она. — Я всё взвесил. — Нет, — сказала она сухо. — Ты красиво разложил фишки и назвал это партией. Она встала, распахнула шторы, и свет резанул по лаку столешницы золотым ножом. — Ты теперь глава, а она твоя жена. Если оступится она, то упадёт фамилия. Если запятнает имя, то ты не отмоешься. Мы не лавочники, у нас не бывает просто браков. — Она повернулась, подошла ближе, положила ладонь мне на плечо холодно, как проверка металла. — Сколько тебе завтра? — Двадцать два. — Я вышла замуж в двадцать три. Твоя мать в девятнадцать. Твой дед в двадцать. Это не возраст, это момент. Ты решил сыграть в паузу — хорошо. Но играть будешь под мою партитуру. Где она? — В Кенсингтоне, — сказал я. — Том настаивал, чтобы она жила отдельно. Он считает вашу с ней встречу сейчас проверкой, которую она не пройдёт, и предостерёг… — Том считает часто, — перебила она ровно. — Но домом распоряжаюсь я. Я хочу её видеть сегодня. Не в нашем зале, где стены подсказывают роли, а там, где она думает, что свободна. Я поеду к ней сама. — Это необязательно, мадам, — я удержал голос в тёплой, вежливой тональности, в которой чаще всего скрываю отказ. — Дайте мне день. Я выстрою представление, объясню правила, и вы увидите не американку, а женщину, которая умеет держаться так, как требуется нашему имени. — Ты уже показал мне представление, — сказала она, и серые глаза блеснули сталью. — Теперь я хочу посмотреть на твою жену. — Она повернула голову и короткого жеста хватило, чтобы домовик бесшумно вырос из воздуха у дверей. — Камин в гостиной Кенсингтона открыт? — Открыт, — признался я. — Прекрасно. — Она кивнула домовику. — Сообщи дворецкому, что обед отложен. Морд поедет со мной. — Слушаюсь, мадам, — поклонился домовик и растворился, будто его и не было. — Мадам, — я всё-таки попробовал поставить последнюю ноту, — эта встреча может обострить то, что мы едва склеили. Девушка не готова, ночь была тяжёлая, вчерашние бумаги ещё не остыли, а Том… — Том — не Лестрейндж, — сказала она тихо и окончательно. — Ты привёл в нашу семью неизвестную девушку. Я не стану жить на слухах, я посмотрю ей в глаза и пойму, что у неё внутри. — Она взяла с подлокотника трость, постучала ею по полу раз, как печатью. — И ещё. Ни слова о моём приезде до того, как мы войдём в гостиную. Если она умеет держаться, пусть это проявится без подсказок. — Тогда я попрошу разрешения задать один вопрос, — сказал я, вставая. — Задавай, — сказала она. — Если вы увидите не то, что хотите, вы отрежете сразу или дадите мне неделю, чтобы исправить? — спросил я. — Я дам тебе ровно столько, сколько позволит дом, — ответила она. — И в любом случае ты будешь рядом и будешь петь так, как я скажу. Она развернулась к двери, и я почувствовал, как дом вздохнул, не злобно, скорее деловито, как старый театр перед премьерой. У меня было всего пару минут, чтобы предупредить девушку и при этом не нарушить приказ в открытую. Сегодня сцена будет в Кенсингтоне, и скорпион в волосах моей бабушки уже выбрал, куда опустить жалящий взгляд. — Подбери галстук, который понимают в Кенсингтоне, — сказала она, уже уходя. — И оставь в покое сигареты. Они хороши для балкона посольства, но дурно пахнут в гостиной нашего родового дома. — Как скажете, мадам, — ответил я, и вежливость не стоила мне труда. Война всегда начинается с поклона.

Квартира Лестрейндж, Кенсингтон, Лондон

1 июля 1949 г.

Виолетта сидела в кресле зала, как судья в ожидании явки подсудимого. Мантия чёткая, с игольными складками. Тонкий табачный дым из её папиросы почти вертикальный, как шпиль кафедрального собора. Именно в этот момент вошла она. Софи. Я поднялся мгновенно. Инстинкт, воспитание, попытка перехватить ситуацию до того, как она треснет по шву. Она была… одета. Слава Мерлину. Значит Бигли успел передать, значит, хотя бы не застали врасплох. Серое платье, высокая пройма, закрытые плечи и минимум деталей. Выглядела… почти традиционно. Почти. Если бы не походка и взгляд. Она подошла спокойно. Без лишних жестов. Встала рядом. Я начал: — Миссис Виолетта Лестрейндж, прошу вас, позвольте представить — миссис София Анна Лестрейндж, моя жена и… — …и не проблема. От слова совсем, — перебила она. Я выругался про себя, она не поклонилась, перебила мужа, заявила о себе в процессе официального представления. Виолетта затянулась папиросой. Софи стояла прямо, будто ничего не случилось. В её лице лёгкая полуулыбка. Взгляд не вызывающий, но не покорный. — Вы, значит, и есть моя невестка, — произнесла Виолетта наконец, выпуская дым. — Та, что пришла в род Лестрейндж, не зная, в какой лес зашла. — Если это лес, мадам, то довольно ухоженный, — парировала Софи. Виолетта подняла бровь. — И вы, как я понимаю, не знакомы с традициями волшебных семей? — Я знакома с рамками, — ответила Софи. — И стараюсь не врезаться в мебель. Я напрягся всем телом. Это была не брачная сцена. Это было открытие шахматной партии. А Софи, похоже, заранее выбрала чёрные. Виолетта положила папиросу в пепельницу и поднялась. — Морд, — обратилась она ко мне. — Оставь нас. Я застыл. — Мадам… — Ты представил. Спасибо. Теперь я поговорю с твоей женой. На языке, который ей будет понятен. Софи посмотрела на меня спокойно, даже ободряюще. Как будто она здесь хозяйка. Я сжал челюсть и склонил голову. Развернулся и вышел. Когда дверь за мной закрылась, я впервые за утро по-настоящему понял: дом больше не мой.

***

Я сидел в кабинете и курил. В голове — тысяча сценариев. Ни один из них не кончался аплодисментами. Сигарета дымилась между пальцами, вторая за пять минут. Виски на дне бокала остыл, как моё самообладание. Я выдохнул в сторону окна. Том мог быть… Разочарован. Разочарован, что мне не удалось остановить ураган под названием знакомство миссис Лестрейнжд с миссис Лестрейнжд. И это было самое страшное из всего возможного. Он не кричит. Он не угрожает. Он разочаровывается и ты исчезаешь с его шахматной доски, не успев понять, какую фигуру играл. Я знал, что Виолетта жесткая. Я вырос на её дисциплине. В доме, где тишина означала не комфорт, а ожидание оценки. Именно у таких женщин вырастают такие, как мой отец. А у таких отцов — такие, как я. Я посмотрел на портрет отца. Он сидел там, в парадной мантии, с кольцом на пальце и выражением лица, которое я знал с детства, будто бы он знал, что будет дальше. И не спешил тебя утешать. — Ты обычно разговорчивее, — сказал я ему, поднимая бровь. Портрет молчал. Он всегда молчал, когда я этого не хотел. Я откинулся в кресле. Папка с копией страницы фолианта лежала открытой на столе, как уликa. Печать рода чуть смазана. Мелочь, но символичная. Как будто сама магия усомнилась в правильности. — Я не просил об этом браке, — продолжил я вслух. Портрет не ответил. — Я не влюблён. Не очарован. Я принял то, что мне дали. Как ты бы сделал. Я встал. Прошёлся по комнате. Стук каблуков по полу гулко разносился по стенам, как внутри головы. — А ты бы её принял? Эту Софи? Я обернулся к портрету. — Ты бы что сделал? Отправил обратно к Тому? Подчинил? Или тоже сидел бы, как идиот, и ждал, чем закончится её разговор с бабушкой? Он, разумеется, не ответил, но я чувствовал его холодный взгляд. Не обвиняющий, нет. Оценивающий. Я подошёл ближе. — Если ты хочешь, чтобы я стал тобой, тогда не торопи. Я пока только учусь. Вторая сигарета догорела и я затушил её и налил себе ещё. За дверью тишина, значит разговор в зале шёл. И от того, как он закончится, зависело, как долго я ещё буду хозяином в этом доме.

***

Через 20 минут я вышел из кабинета. Ждать я больше не мог. Почему, чёрт возьми, так долго? Она её уже убила? Расчленила? Насколько ярко Том отреагирует, если узнает, что девицу, что он выбрал мне, вероятно, проходит уже, судя по времени, 4 круг ада? Может позвать его? Может, он решил бы эту проблему за 5 минут? Разумеется он бы решил. Я сделал шаг по коридору и остановился у дверей зала, откуда меня выставила собственная бабушка. Я услышал голоса: — Вы слишком вульгарны, — сказала Виолетта, не поднимая голоса. — Уверяю вас, миссис Лестрейндж, я не вульгарна. Это просто часть моего… — сказала Софи, но её перебили. — Мне нет дела, — сказала бабушка, — из каких частей вы состоите. Мой внук решил, что вы должны быть миссис. Значит, весь спрос теперь с вас, миссис Лестрейндж. Сколько вам лет? — Тон не менялся. Он был не ледяной, он был хирургический. Пауза. Слова Софи прозвучали ровно, как диагноз: — Я не уверена, имею ли право раскрывать вам все детали нашего с мистером Реддлом договора. Но смею заверить — я не проблема для вашей семьи, — Софи говорила медленно. Каждую букву выговаривала как проклятие. Акцент натягивала, как чулки в точности по вкусу Виолетты. Я выдохнул тихо. — И почему же этот ваш мистер Реддл не взял ответственность на себя? — спросила бабушка ледяным голосом на этот раз. — Дело в том, — произнесла Софи чуть громче, чем прежде, — что между мной и мистером Реддлом нет ничего, что можно было бы назвать... общим. Я врос в стену всем телом, ухо было прямо у дверной рамы возле щели. Момент про их с Томом дела мне не был известен и это было интересно. Сам Том бы не сказал, а с Софи мне не удалось поболтать за те 15 минут знакомства. — Повторюсь, — добавила она, — я не уверена, что имею право говорить вам всё. — Наплевав на все правила приличия, — прервала Виолетта. — Моему дому нужен наследник. Это всё, что требуется от внука. Наследие и его сохранение. Я замер. Это был не вопрос. Это была проверка, учтивая, что обе миссис Лестрейнжд знали о Принц. Салазар, о чём они говорили 20 минут? — Он у него будет, мадам, — спокойно сказала Софи. Она произнесла это чётко. Как обещание, данное без энтузиазма, но с полной ответственностью. Я услышал, как кто-то из них встал, и судя по тону, это была Виолетта. — Вы мне не нравитесь, — заявила она. — Я буду настаивать на смене партнёрши жизни моего внука, пока ещё не поздно и о вашей… свадьбе… не стало известно Пророку. Каждое слово как игла в подушку с именем «Софи». Софи ничего не ответила, потому что поняла, что спор здесь не предусмотрен. Только итог. Дверь распахнулась неожиданно и Софи вышла быстро, а я едва успел отпрянуть. — Кажется, наш небольшой спектакль подошёл к финальному акту, сэр, — сказала она, не теряя иронии. Я опустил руки по швам, которые поднял как идиот, пойманный на месте преступления. — Насколько всё плохо? — спросил я. Голос у меня был не ироничный. Не взрослый. Скорее… как у ребёнка, которого спросили, где он спрятал ключи от родового замка. Она облизала губы. — Скажем так… она не в восторге от того, что у тебя, возможно, будут проблемы с наследником, сомневается, что Принц согласятся, а я рожать не стану. И, кажется, она уже ищет способ как можно элегантно развенчать брак, пока «Пророк» не распечатал свадебный номер. Хотя судя по всему, ты это и так слышал, — сказала она чуть наклоняя голову вбок, будто бы рассматривая меня. Я чуть отодвинулся и жестом показал ей пройти дальше по коридору, подальше от моего места шпионажа. — Том сказал, что у меня будет наследник. Значит он будет, — сказал я спокойно и открыл дверь в мой кабинет и мы вошли. — Как я уже сказала, — начала она, садясь на кресло напротив стола, — я рожать не стану... Но я перебил её, садясь за стол: — Зачем ему всё это? — спросил я. Голос мой был тише, чем хотелось, но ровный. Она откинулась в кресле. — Всё это? Ты о нашей свадьбе? Или зачем ему сиротка - я? — ответила она сухо. Тон, будто речь шла не обо мне. Не о нём. Не о ломаной реальности, в которую я угодил, а о дождевой воде в ливневке. О магии, что капает по капле и однажды превратится в потоп. — Ты не ответишь? Что у вас за договор? — спросил я рассматривая её. Она была слишком худой, на мой вкус, но всё остальное вполне терпимо. — Мистер Лестрейнжд, почему вы дружите с ним? — внезапно спросила она меня, вместо того, чтобы ответить на мой вопрос. Не отвечает, значит. Хорошо. Я откинулся в спинку кресла, сцепил пальцы и на мгновение позволил себе роскошь честности, которую в этих стенах обычно экономят так же тщательно, как старое золото гоблинов. Возможно, моя честность побудит в ней ответный порыв. — Потому что он собирает вокруг себя людей, разных и интересных, — сказал я негромко. — Когда мы жили в одной комнате в Хогвартсе, я думал, что он просто умнее, быстрее, холоднее. Потом понял, он видит линии там, где остальные видят пятна. Чистая кровь, деньги, амбиции для него это шахматные стратегии, а не кляксы на ковре общества. Рядом с ним всё становится чётче. Иногда страшнее, но чётче. Софи чуть улыбнулась, но без насмешки; скорее, как человек, который узнал знакомую улицу на чужой карте. — Он не ваш друг, — сказала она спокойно. — Он ваш вектор. Вы держитесь не за человека, а за направление. Я позволил себе короткую усмешку. — Возможно. Но в этом доме я держусь за другое, миссис Лестрейндж. За то, чтобы моё направление не погребло из-за тебя и не потянуло тебя же за собой, прежде чем ты поймёшь правила. А правил здесь больше, чем дверей, и каждая открывается не ручкой, а тоном голоса. — Тогда скажите, сэр, каким тоном со мной говорила ваша бабушка, — спросила она без тени жалобы, а будто бы флиртуя. — Вы слышали. Не делайте вид, что не слышали. — Испытывающим, — согласился я. — Она не выносит неизвестности. Вы неизвестная нам, но не единственная такая в своём роде, поверьте мне. Любая женщина, входящая в этот дом, проходит через проверки, наблюдения и выводы. Поэтому выстоявшие здесь, потом становятся отличными от того, какими пришли. — Я в этой пьесе потому, что мне это выгодно, а не потому, что мечтала о вашей фамилии. У меня свои задачи. Насчёт ваших предков... я к ним отношусь уважительно, но мне нет никакого до них дела, — произнесла она. — А насчёт мистера Реддла... между нами ничего нет, что следовало бы обсуждать. Теперь вы. Что вы собираетесь делать, когда она решит, что я не подхожу? — Сначала не дать ей решить это с первой встречи, — ответил я. — Для этого вы перестанете отвечать чужому дому на чужом языке. В этом доме у уважения есть грамматика. Вы уже допустили несколько ошибок, они простительны новичку, но непростительны миссис. Больше не перебивайте меня при представлении, формальности здесь основа. При встрече с Виолеттой не спорьте ни о возрасте, ни об источниках денег, ни об авторитете слуг, лучше не задавайте вопросы и отвечайте коротко, когда она спросит вас, не сдабривая речь американским акцентом. Софи опустила взгляд на край стола, потом снова посмотрела прямо, как смотрят стрелки на флажок ветра. — Теперь и вы просите меня сыграть роль. — Я прошу вас пережить первый акт, — сказал я. — Дальше будет проще. Вас здесь обеспечат вещами, тишиной и крышей. Взамен вы не разрушаете дом. Это обмен, не кандалы. — Вы не спросили, зачем всё это мне, — бросила она. — Мы можем вновь вернуться к обращению на "ты"? Вы быстро перешли от сближения к отстранению, — заметил я, будто бы не желая узнать то, что мучало меня со вчерашнего дня. Зачем ей это? Просто фамилия, дом и статус? Но зачем все это делать через Реддла? Как они познакомились? У меня была куча вопросов, но я понял, ответы она бережёт не хуже, чем сам Том. — Можем, но тот джентльмен, за вашей спиной, пилит меня взглядом уже почти 3 минуты без остановки. Мне как-то стало стыдно, что я столь вульгарна... — сказала она и улыбнулась как лиса. Я обернулся на портрет. Отец, как и полагается мёртвым, был терпелив и страшно внимателен. Я хотел ответить, но дверь распахнулась без стука. Виолетта вошла, словно закончила осмотр войск. — Завтра вы должны явиться в Остерли, — сказала она, даже не глядя на меня, а только на Софи. — В полдень и без опозданий. Морд, я надеюсь, мистер Реддл посетит твой день рождения, я буду ждать его и отговорки я не приму. И ещё, договор я посмотрю сама и если найду там хоть один пункт, который мне не понравится, ты, мистер Лестрейнжд, будешь петь не арию, а извинение. Миссис Лестрейндж, до завтра. Она развернулась так, будто поворачивала всю комнату, трость едва коснулась паркета, и тишина вернулась на место. Мы с Софией остались в этом воздухе на двоих и он вдруг оказался легче. — Кажется, меня пригласили на праздник, — сказала Софи. — Это было не пригласительное, — ответил я. — Это была повестка. — И всё же, день рождения… как мило. Что мне подарить тебе, муж? — спросила она так беззаботно, будто только что не вышла из комнаты, где каждое слово звучало как удар молотка по камню.