Уроборос

Лавка «Зелья Розье», Косая аллея

28 июня 1949 г.

С каждым днём этот проклятый сорок девятый царапал нервы всё глубже. Мистер «я-не-занимаюсь-благотворительностью» Розье оказался тем ещё индюком: дисциплинированный, расчётливый, с той самой холодной вежливостью, из-за которой хочется не благодарить, а швырнуть ему под ноги первый попавшийся котёл. В Нью-Йорке у миссис Ковальски я мыла чашки и тарелки, попивая кофе и закусывая булочками — да, карга, да, ворчала, но булочки делали своё дело. Здесь же я сдирала пальцы в кровь, шкурила накипь, будто снимала старую кожу с дракона, а не известковый слой с меди. Чертовы мужчины. Один — сбежал после секса, не попрощавшись. Второй — смотрел тупо, пока я сидела у него на талии и вмазывала по наследной блондинистой физиономии. Третий — вообще Волдеморт. Лотерейный билет у меня, по ходу, всегда один: проигрыш. И два дня мытья котлов — в качестве приза утешения. Даже Мэри Лу Бэрбоун, будь она неладна, в лучшие дни была добрее. Эйлин Принц, сия святая простота, ходила рядом тенью и напоминала мне то ли Либитину Малфоя, то ли одну из тех девчонок из хорового класса, которым в детстве объяснили: девочка должна быть удобной. Глаза вниз, голос на минимум, шаги мерные, как тиканье часов у нотариуса. Я пыталась вытянуть из неё хоть что-то человеческое — возраст — юные восемнадцать; чистота крови — чистокровная, конечно, как же без этого, остальное — каменная стена. Про Розье — ноль. На имя Реддла — никакой реакции. Значит, в этом времени он ещё не страшилка на ночь. И да, я думала пойти к аврорам. Особенно, когда вчера терла третий котёл и чувствовала, как пульс отдается в мозолях. Но здравый смысл вцепился в меня, как питбуль: кому поверят — мне, без палочки и имени? Меня же первой и упакуют, в кабинет, где задают вопросы до тех пор, пока слова не заканчиваются, а остаются только звуки. У этих ребят поговорим всегда быстро превращается в посидишь. Нет, спасибо. Я видела, как Том беседует — и это ещё цветочки. План у меня не менялся с того момента, как я выбила у Розье кров и миску: пробиться к прилавку. Болтать я умею, а в зельях разберусь походу. Но весь сегодняшний утренний цирк показал: он злой не аристократически, а по-настоящему, по делу. Реакция на мой статус — сквиб — ощущалась кожей, холодный взгляд человека, для которого отсутствие магии — диагноз и пометка красным карандашом «негодна к применению». Он уже придумывает способ красивого и чистого «нет». Я такое узнаю по запаху. Я смотрела на Эйлин, которая кряхтела у своего стола и варила что-то густое, тёмное, с пустырником и аконитом. Движения её были точными и протокольными, только без радости. Принц — фамилия звучная, а живёт как тень. Я отложила щётку, опёрлась на край котла — и сказала ровно, чтобы голос не срывался на привычный уличный визг, сейчас я буду врать. Моя любимая часть развлечений: — Знаешь, ты очень сильный зельевар, так еще и красавица, я никак не могу понять, что же ты здесь забыла? — сказала я девице, что обычно и хотят услышать такие в этом возрасте. В этот момент в дверь склада постучали два раза. — Смотри! Вот о чём я! Как к собаке в будку стучит! Да что за хамство! Там, откуда я родом, такой грубости не позволяли, даже такие как он! — воскликнула я. Она подняла глаза. Не резко — просто подняла. Взгляд темнее чернил, глубокий, как колодец в старом саду, куда никто из взрослых не заглядывает. А ты всё равно лезешь, потому что нужно было что-то делать с этими котлами. На миг мне показалось, что у неё дрогнули ресницы. Или это был просто пар от зелья, стелющийся из котла. — Если ты поможешь мне с котлами, я расскажу тебе, что тебя ждёт в будущем, Тебе это труда не составит, — сказала я, как бы между прочим, — так ещё и информацию получишь. — Вы прорицатель? — недоверчиво спросила она, не отрываясь от своего варева. Я хмыкнула, подошла ближе, вытирая руки о фартук. — Я сквиб. — Я изогнула бровь и расплылась в своей самой широкой, самой лживой улыбке. — Ты не знала? Мы умеем предсказывать будущее по руке. Это у всех сквибов врождённое. Моргана нас не обделила, хоть палочки не дала. Я врала с лёгкостью, которая могла бы стать отдельным искусством. Эйлин опустила взгляд в котёл. В её движениях не было нервозности, только то странное, полусонное послушание, как у старых собак, которых били, но которые всё равно приходят к руке. Вот это-то и бесило. Слишком уж послушно. Слишком молча. Я подошла ближе, потянулась к её руке, что держала мешалку, и сказала: — Я быстро гляну… Но она резко отдёрнула ладонь. Почти вздрогнула. О, как знакомо. Резкое, инстинктивное избегание прикосновения. Так ведут себя только те, кого били — или кто привык, что за физическим контактом следует что-то холодное, резкое, унижающее. Заметочка себе: «плавали, знаем». — Могу порционно, — сказала я. — Не буду вываливать всё в лоб. Она посмотрела на меня теми своими глазами, в которых было столько застарелой вежливости и бессильной грусти, что на миг стало неловко. Типаж: «грустная собака у приюта». Но, откровенно говоря, я люблю простых и наивных. С ними не надо играть в шахматы. Только в домино — чтобы падало. — А что если… — она запнулась. — Что если вы увидите что-то плохое? — Ну, могу не говорить, — пожала плечами я. — Но, между нами, плохих линий на руке не существует. Ни разу в жизни не видела. Гарантирую. Даже у самого прожжённого мерзавца всё было более-менее. Она колебалась. Потом, почти как в церкви, будто на исповедь, протянула ладонь. Тонкую, чуть дрожащую. Я взяла её осторожно, не спеша, и развернула вверх. К потолку. К свету. К себе. Линии. Много линий. Резких, запутанных, будто кто-то нацарапал по стеклу ногтями. Я ничего в этом не понимала. Ничего. Но мне и не надо было понимать. Мне нужно было, чтобы Эйлин на пять минут начала верить. — Так-так-так, — сказала я с тем же голосом, каким зазывали в палатку с магическими картами на ярмарках. — Вижу, вижу… Я водила пальцем по её ладони, проводя путь от большого пальца к мизинцу, как будто прочитывая древнюю карту, хотя на деле просто наслаждалась собственной наглостью. — Ты будешь богатой, мисс Принц. Ух, как богатой! — я прищурилась и с заговорщическим шёпотом добавила: — Мерлин святой, даже Нотты и Блэки обзавидуются. Она напряглась — я почувствовала, как её пальцы чуть сжались. Но не отдёрнула руку. — И муж будет, — продолжила я. — Чистокровный, как положено. И любить тебя будет. Не по долгу, а по сердцу. Ты слышишь? Я провела ногтем по линии, где, как мне показалось, могла бы быть та самая линия любви. Хотя это вполне могла быть складка от фартука. — А ещё… — я выдержала драматическую паузу, — у тебя будет дочь. Эйлин подняла на меня взгляд. Не робкий. Не враждебный. Вопросительный. Почти трепетный. Глупенькая. И именно в этот момент в дверь склада постучали вновь. Два раза. Эйлин вздрогнула, рванула руку к себе, а я — не успев отпустить — последовала за ней и рухнула грудью прямо на стол. Со всего размаху. Сметая с поверхности несколько банок и какую-то подозрительно коробочку. Всё это с диким грохотом посыпалось на пол. В ту же секунду меня накрыла темнота. Мгновенно и густо, будто кто-то швырнул в лицо мешок с золой. Я даже не успела вскрикнуть — просто замерла. Мысли: я ослепла. Я правда думала, что ослепла. Что это был какой-то адски нестабильный порошок, о котором я даже не слышала. Я никогда не была сильна в зельеварении — только в тех зельях, где можно было всё смешать вручную. А тут может быть что-то по-настоящему опасное. Кто их знает, этих англичан. Они ведь кровянку называют чёрным пудингом! Я закашлялась. На языке — горечь. В волосах — сухой песок. На коже — жжение. В глазах — ничего. Я действительно поверила, что теперь буду скитаться по лавке Розье как призрак с белыми бельмами, пока он не выставит меня за дверь. Я сделала шаг в сторону, нашарила рукой дверь и с характерным треском распахнула её в зал. Свет. — Святая Изольда, я не ослепла! — прохрипела я, вываливаясь наружу, как из преисподней. И тут же согнулась в кашле. Мир снова стал видимым. Слишком реальным и чертовски раздражающим. Я посмотрела на вои руки, на юбку, на ноги — всё было в чёрном порошке, будто меня засунули лицом в угольный мешок. В носу щипало. На языке горчило. Где-то за спиной послышались шаги — Эйлин. Конечно, вышла следом. Я обернулась, чтобы оценить масштабы бедствия… и увидела её. Полностью чёрная. Лицо, коса, руки — всё. Только белки глаз блестели, дико, как у той собаки в Нью-Джерси, что ела грибы у заднего двора. Я не была уверена, то ли в Эйлин говорил страх, то ли восторг. Но я даже не успела пошутить, потому что повернулась обратно к прилавку. И увидела его. Чёрт возьми. Том Реддл. Стоял у прилавка. А за прилавком, абсолютно невозмутимо, стоял мой новый начальник. Господин «у меня нет времени на жалость». Господин «мисс Софи, вы сквиб?» Глаза Реддла были широко распахнуты. Даже рот чуть приоткрылся — линия губ изогнулась в совершенное «о». Я думала, что вчера, когда я создала Адское пламя, он испытал шок. Но нет. Кажется, его репертуар куда богаче, чем даже он сам готов признать. — Ничего себе, — сказала я, смахивая с плеча крошки чего-то чёрного. — Опять ты? Розье подошёл к нам вместе с Эйлин, прошёл мимо с видом преподавателя, которого вызвали на перемене, и даже не удостоил нас взглядом. — Что, Салазар чистокровный, у вас там происходит? — буркнул он по пути в склад, с ленивой обречённостью. Эйлин — всё такая же чёрная и удивлённая — поспешила за ним. Сама виновата. Дёрганая слишком. Я осталась с Реддлом один на один. Лавка опустела — к вечеру покупателей почти не было, что странно. Вчера был аншлаг. — Мисс Софи, — сказал он, и я резко развернулась. Его лицо снова стало спокойным, выровненным, как поверхность воды. Никаких тебе «о» — будто всё привиделось. Я подошла ближе и опёрлась локтем о прилавок. — Не беспокоитесь, что обет сделает своё дело, сэр? — спросила я, не убирая ни усмешки, ни грязи с лица. Он смерил меня взглядом. Неспешно. — Единственное, за что я беспокоюсь, — ответил он, — это чтобы не запачкаться. Что это? Перуанский порошок мгновенной тьмы? — Понятия не имею, — сказала я. — Но эффект был ослепляющим. Я улыбнулась во все 32, чувствуя, как порошок хрустит на зубах. Выглядела я, наверное, как кошмар любого магического косметолога. Но, по крайней мере, на его фоне — я была живой. Он осмотрел меня с ног до головы — медленно, без стеснения, будто я стояла на витрине. — Вижу, ваши путешествия не заканчиваются, — сказал он, сложив руки на груди. — Как и ваши, судя по всему. И суток не прошло, а вы уже тут. Прям в той же лавке, где я теперь, между прочим, работаю или работала. На палочку пытаюсь денег собрать. — Я старалась не скривиться. Но голос дрогнул. На полтона — достаточно, чтобы он заметил. — В этой лавке — самый разнообразный выбор, — отчеканил он. — Нет ничего удивительного в том, что я здесь. А вот каким образом вы попали в это место — вот это, действительно, загадка. Я скрестила руки на груди, встала так, чтобы перегородить ему вид на витрину. — Долгая история. И что, покупать пришли? «Напиток живой смерти»? «Сыворотку правды»? Или сразу яд василиска? — выпалила я. Он меня бесил. Бесил тем, что снова явился. Именно сюда. Ко мне. Почти сразу. Это не судьба. Это… это что угодно, только не совпадение. Нет ведь? — Всё, что мне нужно было, я уже приобрёл. Но эта сцена — подарок, для постоянного клиента, — сказал он, чуть наклоняя голову, снова рассматривая меня. — Смотрите, смотрите, сэр! — рявкнула я. — Вряд ли вы ещё раз увидите нечто подобное в ближайшие лет тридцать! Он не отступил. Не моргнул. — Нет, Софи. Именно так и пройдёт ваша жизнь. В лавке. Со ставкой сикль за рабочий день. Ведь вы — никто. Ни имени. Ни магии. Ни будущего. Я знаю слишком много таких как вы. Я открыла рот — была готова выдать ему каждое проклятие, что знала. Но он опередил: — Я лишь наблюдаю, как моя магия стоит на месте в вашем хилом и ни на что не способном теле. Это, действительно, печально. — Ни на что не способном, говоришь?! — выплюнула я и подошла вплотную. Почти впилась в него. Пыль с моей одежды села на его чёрный плащ, как пар из преисподней. — Забыл, что я вчера могла тебя убить? — зашипела я, глядя в его ртутные глаза. Близко. Слишком близко. — Но не убили, — ответил он спокойно, с тем самым голосом, будто он читает вечерние новости, а не провоцирует убийство. Я резко оттолкнула его в сторону — сильно, не раздумывая, просто чтобы пройти, просто чтобы дышать. Выйти из лавки. Из-под его взгляда. На пороге я врезалась в чью-то грудь. Парень — молодой, крепкий, с чёрными глазами и волосами — сделал шаг назад. Я оттолкнула его и вылетела на аллею.

Косая аллея

28 июня 1949 г.

Чёрная. Злая. Бешеная. Словно меня окатили кипятком и засунули в холодильник. Я ни на что не способна? Я?! Сука. Я пошла через дорогу — куда угодно, лишь бы подальше от этих чёртовых зелий, чёртовых мужчин и чёртовых пророчеств, которые никто не давал, но которые, похоже, уже сбывались. Чёртова несправедливость. Я только получила магию. Только начала чувствовать, как она — не мысль, не воображение, не обман — течёт по мне, будто теплая кровь. И тут же — всё сначала. Вновь. С грязи. С улицы. С переулка. С пустых карманов. Я жила в дерьмовых районах Нью-Йорка, Бостона, Лос-Анджелеса. Последняя койка в Новом Орлеане была почти роскошью — и то по сравнению с ночами, когда приходилось спать под рекламными щитами на Пятой авеню. И вот — снова. Снова я — без ничего. Судьба, мать её, смеялась мне в лицо. Я знала, где можно было заработать. Знала по тем словам Реддла, когда он предупредил: туда не суйся. Лютный. Значит, именно туда и надо. Значит, если страшно — значит, деньги там. А значит, и шанс. Но я всё ещё помнила лицо того мужика. Его лицо и тот порез. Помнила, как в груди вспыхнул страх. И не хотелось — совсем не хотелось туда. Я подняла взгляд. Посмотрела на стекло витрины закрытого кафе, где отражалась я — обмокшая, пыльная, но живая. И — увидела. Дверь напротив отворилась, плавно, как всё, что делают уверенные в себе ублюдки. Из неё вышел он. Мистер Зло. Том, мать его, Реддл. Всё такой же выбритый, безупречный. Плащ струится по ботинкам, палочка в кармане — не для красоты. Он прошёл вперед. Не замедлил шаг, не бросил взгляда назад. Меня для него не существовало. А я стояла. Смотрела ему вслед. И всё звучало в голове, будто шёпот, нацарапанный по внутренней стороне черепа: Вы — никто. Ни имени. Ни магии. Ни будущего. И ведь не врал. Без имени — я никто. Без магии — ничто. Без документов — даже в банк меня не пустят. Я думала: может, податься к немагам? Устроиться, заработать, обменять. Но да кого я обманываю? Чёрта с два они пустят меня, оборванку, даже в холл. Слишком старая для жалости, слишком молода для угроз. Я выглядела, как бродяга. И в этом мире — это приговор. Я уже сделала шаг вперёд. Чтобы догнать. Чтобы — не знаю — попросить. Принять назад? Работы? Уважения? Хоть взгляда? Но в горле застрял ком. Я помнила, что он сделал за эти дни. Помнила, кто он такой. Я сжала кулаки. Нет. Это не его магия. Не его палочка. И не его, чёрт бы его взял, мир. Я развернулась и шагнула в сторону. Где кончалась прилизанная Косая и начинался этот… чужой, но у же знакомы пейзаж.

Лютный переулок

28 июня 1949 г.

Было очевидно, что на этой чёртовой Косой аллее меня не ждёт ничего хорошего. Пением не заработаю — здесь нет денег. А в лавку, вероятно, путь уже закрыт. После того ада, что я устроила, и с учётом того, как Розье уже с утра точил на меня зуб — он бы меня сам сварил меня в почищенном мною котле на медленном огне, если бы позволили правила торговли. Я начала вглядываться. В этом переулке, наверняка есть лавки. Закоулки. Убежища. Всё, что мне нужно. Надо просто собрать всё мужество, что у меня есть, вытряхнуть остатки гордости из рукавов и вперёд. Сначала — тьма. Она казалась гуще, чем в других частях Лондона. Как будто воздух сам по себе был с пеплом, тяжёлый, словно застоявшийся дым костра. Шаг. Ещё один. Поворот. Камни под ногами стали грубее. Неровнее. Стены — плотнее, ближе, будто сжимали меня. Два поворота. Я шагала быстро, почти бежала, как будто за мной гналась моя собственная злость. И — открылся Лютный. Господи Боже, Мерлин, Моргана и все население полукровок… Лютный переулок не походил ни на одну улицу, что я видела в Британии. Он был… живой. Словно у него был свой пульс. Своё дыхание. Своя тьма. Фасады — грязные, облупленные, будто веками стояли под дождём. Некоторые окна были заколочены, другие — светились мерзким зеленоватым светом. На вывесках — ржавчина, чёрная краска, и названия, от которых у немагов бы волосы стали дыбом: «Яды и отравы Шайверетча‎‎», «Флидермаус — летучие мыши и их шкурки», «Горбин и Бэркс». Ладно, последнее не был таким уж и ужасным названием. Запах — смесь железа, пыли, сгоревшего сахара и чего-то мясного. Невыносимого. У стены сидел мужик. То ли без ноги, то ли просто прятал её. Шептал что-то себе под нос. У другого дома из двери вышла дама — с седыми волосами, в чёрной вуали, с сумкой, из которой торчал хвост. И она меня заметила. И пошла дальше. И не мудрено, я вся в чёрном похлеще неё. Каждая дверь — загадка. Каждое окно — наблюдатель. Каждая лавка — ловушка. Но и шанс. Я постучалась в две двери. На вывесках было что-то про алхимию и артефакты, слоганы писались с завитушками, но звучали как приговор. Я дёргала за ручки, стучала кулаками — всё напрасно. Закрыто. Шторы за окнами не шевелились. Дело шло к вечеру. А может, уже был вечер. В этом месте трудно сказать, когда день переходит в ночь. Стоял сумрак и туман, было облачно. Я села на ступень перед закрытой лавкой. На вывеске — артефакты. Возможно, заколдованные. Возможно, проклятые. Всё, что могла — прислониться спиной к стене и не шевелиться. Возвращаться к Розье? После того ада, что я устроила? Пошёл дождь. Радость, что хоть грязь смылась. Несчастье — что я промокала до нитки. Юбка прилипла к ногам, волосы свисали как мокрая пакля, а пальцы дрожали. То ли от холода, то ли от безнадёги. Я думала о палочке. О той, что ждёт меня. Или не ждёт. Денег у меня было столько же, сколько и в начале пути вчера — сикли и кнаты, которых не хватило бы даже на пачку сигарет в моём родном 1980-м. Я выдохнула. Повернула голову, чтоб осмотреть улицу. И заметила. Широкие плечи. Тёмная фигура. Сначала — силуэт в дожде. Потом — лицо. Лицо того самого молодого парня, что заходил в лавку. Он шагал уверенно. А затем увидел меня и пошёл в мою сторону. Я поднялась, осторожно, будто от этой лишней траты сил могла разрушиться. Он остановился в двух шагах. Чёрные глаза. Молодой. Крупный. И — не сумасшедший, судя по тому, что имел дело с лавкой Розье. Но его слова и как близко он подошёл начали сигнализировать обратное... — Потерялась? — спросил он. Голос низкий. Я пригляделась. В нём было что-то от Сириуса. Но не то. Что-то другое. Что-то… лишнее. Что-то не так с глазами. — Можно и так сказать, — ответила я. Он подошёл ближе. Под дождём — прямо ко мне. И сказал: — Ты ведь в лавке была? — Ага. Второй и последний рабочий день. Он кивнул. — Розье такое не любит. Там было слишком грязно. Такие мальчики не любят грязь, — сказал он. — А ты что, друг его? — спросила я толи в надежде, толи в ужасе. Это не тот тип мужчин, с которыми я смогла бы провернуть свои игры. В нём читалась опасность. Толи дело было в его параметрах. Толи в речи. — Нет. Но захожу. Там хорошие зелья. — Он посмотрел на меня внимательнее и добавил: — Ты не местная. Он не спрашивал. Он знал. Не требовал объяснений. Это было видно: по взгляду, по тону. Мне это не нравилось всё больше. — Америка, — сказала я. — Ага. По тебе слышно. — Он слегка склонил голову, изучая меня. Как собака — новую игрушку. Или кость. Не с жалостью. Просто… оценивающе. Я выпрямилась. Несмотря на холод, несмотря на то, что трусы прилипли к коже, а в обуви хлюпала вода. Он был выше. Шире. Крепче. Но я тоже умела смотреть. И блефовать. — Совсем одна? — спросил он. — Без палочки? Его взгляд скользнул вниз. Я поняла: он заметил. Он всё уже понял. Мерлин, не дай мне ошибиться. Вдруг он вовсе не адекватный. Вдруг всё, что говорил Реддл — правда. Все те предупреждения, что я игнорировала, как сигнальные флажки. Мы стояли под дождём, как два игрока. Один — с картами на руках, другой — с ножом за спиной. Он был хищником. А я — не знала правил. Дура, ещё и успела ляпнуть, что больше не работаю в лавке. Думай, Софи! — Я не одна, — сказала я почти ровно. — И если со мной что-то случится, завтра сюда придёт человек, которому очень не понравится, если от меня останутся только ботинки. Его имя — Том Реддл. Имя прозвучало почти спокойно. Пусть хоть раз его имя будет предохранителем, а не спусковым крючком. Парень не вздрогнул. Но язык на миг упёрся в щёку. Он слышал меня. И я не понимала, знал ли он это имя. Я надеялась, что знал. Но он сделал шаг вплотную. — Меня это должно напугать, куколка? — спросил он, и потянулся рукой к моим мокрым волосам. — Ну, как минимум... — я напряглась всем телом. — Ты знаешь, что ты красивая, да? Такие, как ты, знают это. И пользуются. — Он говорил спокойно. Почти лениво. Я проглотила слюну. Вот уж чего-чего, а опыта быть изнасилованной у меня не было. И тут я увидела, то, что было лишним. В его взгляде было нечто чужое, несвойственное человеку. Черные глаза… Слишком черные. Чернее смолы. Они стали... глубже. Как будто зрачки разрослись, поглотили всё живое. Не блестели, не играли — смотрели, как смотрят животные, когда не видят разницы между тем, что хочет жить, и тем, что можно съесть. Рука была всё ещё в моих волосах. Мокрых, тяжёлых, липнущих к шее. Его пальцы — горячие. Не просто тёплые, нет. Горячие, как у тех, у кого внутри — огонь. Или лихорадка. Я увидела когти. Не ногти. Когти. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Я могла бы поклясться, что даже время сжалось — как тогда, когда Том пришёл в комнату и начал нюхать меня. Только тогда это был ум. А сейчас — плоть. — Я не сказала бы, что я достаточно красива, — выдохнула я, пытаясь втянуть разговор обратно в безопасное русло, которого, по правде говоря, не существовало с самой первой фразы. — Видишь, что с одеждой? Я надеялась, что это — шутка. Неловкая. Худая, как моя надежда. Но я уже начинала понимать. Я говорила с оборотнем. Мой мозг — не мой союзник, он предатель. Он выкинул мне воспоминание. Лавка. Крики. Менор. Глаза Реддла. Те, в которых было раздражение. И сжатые губы. «Сезон охоты оборотней», — будто сказал он мне сейчас в ухо. Святой Мерлин. Я сжалась. Плечи к шее. Зубы стиснуты. Боль в челюсти, потому что я не позволю себе дрожать. Если я дёрнусь — он сорвётся. Если я замру — может, пойдёт дальше. Пальцы — нет, когти — соскользнули чуть выше, к вороту рубашки. Его лицо было близко. Слишком близко. Дождь стекал с него, как с мраморной статуи, только это был не камень. Это было живое. Живое и, вероятно, голодное. — Ты не пахнешь страхом, — сказал он почти ласково. Голос всё ещё был человеческий. Но только в том смысле, в каком у акулы есть плавник. Необязательный маркер. Я выдохнула. Через силу. Я знала, как разговаривать с наркоманами в подземке. С полицией на взводе. С ворами в баре. Но как говорить с оборотнем? — Потому что ты пока не сделал ничего, чтобы я захотела испугаться, — сказала я, медленно, глядя прямо в его чёртовы глаза. Он засмеялся. Тихо, глубоко, будто где-то внутри него, в самой груди, треснула балка и выпустила наружу зверя. — Ох, куколка… — Он сказал это с лаской, но как ласкают куклу, прежде чем оторвать ей голову. Его рука по-прежнему лежала у меня шее. Другой рукой он провёл по моему плечу, к груди, будто бы оценивая, живая ли я или уже статуэтка. Пальцы были тяжёлыми, чуть вдавливались в кожу. По спине пробежал холодок. Я вдыхала воздух — сырой, пахнущий грязью, дождём и железом, будто это могло наполнить меня хоть каплей сил. — Здесь, в Лютном, девочек вроде тебя не спрашивают, хочет ли она. — Голос был всё ниже, всё опаснее. Я не знала, что страшнее — его дыхание, сдерживаемое, или то, как его глаза будто мерцали в темноте, выискивая в тебе что-то не как в человеке, а как в жертве. Или его лапа на моей правой груди. — Бояться всё равно придётся, — сказал он, и голос стал ниже, гуще. Он наклонился ближе, запах его был смесью зверя, пота и чего-то кислого, волчьего. Вторая рука задержалась под горлом. Я чувствовала, как ногти — нет, когти — царапают кожу. Это было мерзко, липко, как ощущение, когда по тебе ползёт насекомое. Он притянул меня к себе, вплотную, слишком близко. Одежда промокла, ткань прилипла к телу, и я чувствовала всё: его тепло, силу, дыхание. — Ты красивая, — выдохнул он, и слова эти были не о человеке, а о добыче. Я знала, что сейчас будет. Я видела таких — на улицах, в подвалах, на вписках в Бостоне, когда кто-то считал, что ему можно, если ты слабее, если у тебя нет защиты. Только здесь — хуже. Здесь никто не придёт. Здесь ночь и дождь только гуще. В следующий момент его когти резко сжали кожу под грудью — не сильно, но достаточно, чтобы я почувствовала, как рвётся ткань и кожа под ней. Боль резкая, острая, полоснула под самым сердцем. Я вдохнула сквозь зубы, сдерживая стон. Чёрт. Он сделал это нарочно — чтобы проверить, издам ли я звук, дрогну ли, заплачу. — Ну что, теперь испугалась? — прошептал он, дыхание обожгло ухо. Я не отвечала. Не могла. Не хотела давать ему это удовольствие. Сжимала губы, пока не почувствовала вкус крови на зубах. Молчи, Софи. Просто молчи. Это всё, что у тебя осталось. Я попыталась вырваться — не дерзко, не резко, а просто сделать шаг назад, но он только сильнее вжал меня в стену переулка. Рука его вцепилась мне в талию, другая держала за шею, и я чувствовала, как всё внутри сжимается от страха, от злости, от невозможности что-то изменить. Я слышала только шум дождя, гул крови в ушах и свой хриплый, срывающийся выдох. Он был очень близко. Я поняла: если не что-то сделать сейчас — всё закончится плохо. Очень плохо. В этот момент где-то совсем рядом послышался громкий хлопок — что-то тяжёлое упало, чей-то голос выкрикнул проклятие. Он обернулся на звук. Я использовала этот миг: резко опустилась вниз, почти упала, выскользнула из его хватки, оставляя у него в руке клок своей рубашки и кожи. Я побежала. Не думала ни о боли, ни о мокрой коже, ни о том, что на рёбрах теперь новая царапина. Я бежала — в дождь, в грязь, подальше от него, подальше от переулка, где ночь могла сожрать тебя целиком.