Уроборос

Чайная «Чайный пакетик Розы Ли», Косая аллея

29 июня 1949 г.

Я ненавидел пабы. Там всегда было душно. Люди пахли потом, дешёвым табаком и собственными комплексами, которые выплёскивали в пьяных разговорах. Пабы были местами, где, по мнению обывателя, «отдыхают». Где сбрасывают костюмы, приличия и лица. Где кричат, сплевывают и кидаются деньгами, чтобы доказать, что ты ещё жив. Я никогда не пил. Алкоголь отключает — голову, инстинкт, волю. Поэтому я выбрал чай. Чёрный, без сахара. В чайной «Чайный пакетик Розы Ли» знали, как заваривать его правильно: кипяток, не меньше двух минут настоя, и никакого молока. Заведение уже закрывалось. Остались только те, кто не хотел домой. Я сидел у окна, книга на столе, чашка тепла. Несколько часов назад я пришёл к Розье как и договаривался, моя цель была отдать ему яд, я действовал и рассуждал так с умыслом, чтобы не дать обету добраться до меня. Но мне нужно было увидеть Софи. Напомнить. Дать понять, что улицы в этом мире тоже работают по правилам и ни одно из них она не писала. Я откинулся в кресле, не спуская глаз с улицы. Скоро. Она скоро объявится. Беглянка. Теоретически жертва. На деле неконтролируемый фактор. И Лютный переулок был моей лабораторией. Фенрир Сивый. Семнадцатилетний оборотень. Агрессивен и потенциально неудержим. Его я встретил в лавке Розье случайно пару лет назад. Тогда он покупал не зверобой, не усыпляющее, не то, что может приглушить зверя внутри. Он покупал эликсир, что подпитывает зверя. «Животворящий состав», который оборотни не используют без цели. Это был ключ. Позже я выяснил: он не искал избавления от проклятия. Он принимал его. Он стремился стать оборотнем не по лунному велению, а по собственной воле. Он делал из проклятия — форму превосходства. Это было… занятно. Я начал наблюдать. Направлять. Он впитывал книги по тактике, по бою, по физике движения. Он не был интеллектуалом, но был орудием. Таким можно пользоваться. Всё было просто. Я предупредил Северина в письме утром. Сказал, чтобы она была в зале. Я должен был войти в лавку, поговорить с ней — мягко. Дать ей понять: у неё есть два пути — в никуда, или ко мне. Затем — стычка. Небольшая. Сивый должен был войти, спровоцировать, а я бы «спас». Она бы увидела, насколько уязвима. Убедилась бы в моей правоте. Стала бы… сговорчивее. Всё было до отвращения просто. Почти также, как и мой небольшой спектакль в Министерстве. Но. Но то, что я увидел — грязь, порошок на лице, на зубах, взгляд сумасшедшей. Всё это… смешалось. Сцена, достойная цирка. Она всё ещё думала, что может спорить. Угрожать. Подходить вплотную и шипеть, как змея без яда. Её магия — всё ещё слаба. Всё ещё хаотична. И мой план поменялся. Сивый, конечно, должен был доиграть свою роль до конца. Я больше не собирался тратить своё время на побеги. Я знал, что она не справится с Косой. И тем более с Лютным. Её язык должен был привести её именно туда, где она сейчас. Место, где перестают шутить. Где ночи про силу. Где чужих не принимают, а только используют. Я уже знал, что она сделает. Я видел это в её зрачках, когда назвал её никем. Этого было достаточно. У неё не было ни денег, ни крова, ни имени. И когда у человека ничего не остаётся — он возвращается туда, откуда пришёл. Или идёт ещё ниже. Я чувствовал, как Лютный забирает её. Нельзя вечно держать пальцы на поводке, если собака хочет вырваться. И вот теперь я здесь. Чай был горячий. Ночь тёмная. План — в силе. — Скучаете, сэр? — раздалось рядом. Я поднял взгляд. Шатенка. Тёмные глаза, выражение лица — как у тех, кто умеет читать нужных людей. Она склонилась ближе, небрежно, с опытом. На ней было слишком много духов и ожиданий. Я выдохнул. Спокойно. Это было предсказуемо. Таких людей тянет к тем, кто одинок и дорого одет. Они не считывают сигналы. — Нет, — ответил я, не улыбаясь. — Но вы не обязаны сидеть одна. Она присела, не дожидаясь приглашения. Я позволил. В этой партии я мог позволить себе пару лишних ходов. Лютный переулок оживал к ночи. Значит, скоро всё начнёт проявляться. Я должен был только наблюдать. А потом — снова взять под контроль. Мое внимание вновь привлекла шатенка. — У вас есть закурить? — спросила она, подпирая щеку тонкой рукой. На щеке играла ямочка. Я молча достал портсигар, вытащил одну из сигарет и протянул ей. Она взяла, и, облизав губы, вложила сигарету в рот с тем движением, которое, казалось, должно было быть приглашением. — Благодарю, — произнесла она, выдыхая дым. Она была молода. Полукровка — или грязнокровка, в чьей линии крови слишком давно не вспоминали фамилий. Её лицо не принадлежало ни одному известному роду, и она вела себя как те, кого не учили сдержанности. Навязчивый флирт. Выставленные колени. Знакомые движения. — Ну и погодка, а? — сказала она, скрестив ноги и глядя на меня сквозь ресницы. Я не изменился в лице. — Это Лондон, — ответил я спокойно. — Дождь — его постоянный спутник. Она не поняла отвращения в моем голосе. Или сделала вид. Неважно. Я пил чай. Медленно. Без суеты. Это был единственный очаг порядка в этом заведении, кроме меня. Я чувствовал, как напряжённо колотится время за стеклом. Улица дрожала под дождём. Переулок был чернее обычного. Я знал, что она уже внутри. И что каждый её шаг теперь будет стоить ей не слов — кожи. Я отпил чай. Иногда хаос нужно довести до крайности, прежде чем на него можно будет наложить форму. Форму, имя, и клеймо. Опасный пик уже миновал. Полнолуние, как я точно знал, выпало на вчерашнюю ночь — я проверил это задолго до того, как всё было запущено. Подпускать даже знакомого оборотня во время полнолуния к моей магии в этом хилом теле было бы неразумно. С момента появления Софии Сентвен в моей жизни всё будто сдвинулось. Небо, календарь, магия — всё стало складываться в закономерности, что не поддавались обычному анализу, но были на моей стороне. И я умел этим пользоваться. Сегодня луна шла на убыль. И даже если бы она сияла в полную силу, плотный слой дождевых облаков над Лондоном всё равно перекрыл бы её свет. Но главное — она этого не узнала бы. Она боялась. Я это видел. Я знал. Её страх — не поза, не акт, не блеф. Настоящий. И именно потому я знал: она прибежит. Вернётся туда, где ей хотя бы могут предложить безопасность. К Северину. В лавку. Ко мне. Она сделает то, что делают все неразумные существа, когда наступает ночь: вернётся туда, где горит огонь, даже если хозяин очага — волк. Я сидел в чайной напротив витрины лавки и пил чёрный чай. Без сахара, без молока, без лишнего. Только терпкость, ясность и тепло, которое я считал единственно допустимым комфортом. Всё шло по плану. Рядом сидела девушка, и я уже почти забыл о ней. — Вы красивый. Такой ухоженный, — протянула она, перекладывая локоть с одного подлокотника на другой. Я посмотрел на неё. Узкая, худощавая, лицо с рельефной скуластостью, сигарета болтается в пальцах. Курит с напускной небрежностью. Нога закинута на ногу, и она раскачивает её в такт старой мелодии, льющейся из патефона в углу. Знакомый образ. Слишком знакомый. Разбитная, грязноватая, дерзкая, будто копия Софи. Эта игра была слишком примитивна, слишком доступна, чтобы возбуждать. Я отвёл взгляд. Не потому что она мешала — просто не заслуживала внимания. Моя магия была в ней. Я это чувствовал. Видел. И с каждой реакцией я понимал: её появление — не случайность. Это было намерение. Но чьё? Этот вопрос не давал мне покоя с самого начала. Она — как инструмент, забытый кем-то на моей шахматной доске. Только вот чья это рука, что двинула фигуру? Именно поэтому я до сих пор не уничтожил её. Меня не интересовали женщины, которые продавали себя через флирт. Меня интересовала тайна, структура, механизм. Софи не просто была другой. В ней моя магия, и она будет моим потенциальным экспериментом. И если я не вскрою её до основания, не изучу — я потеряю контроль. А это недопустимо. Роль спасителя — не та, в которой я чувствую себя естественно. Но и её я могу сыграть, если сценарий требует. Девица рядом хмыкнула привлекая внимание к себе. — А я? Я красивая? — спросила она, закусив губу и чуть склонив голову. Я не ответил сразу. Не потому что сомневался, а потому что в этот самый момент… Я увидел Её. Из глубины Косой, из дождя, из ночи — она бежала. Юбка мокрая. Белая рубашка изодрана и липла к телу. Волосы спутаны и тяжело прилипли к лицу и плечам. Она бежала, как бегут только от настоящего ужаса. Но не просто прочь — она бежала туда, куда надо. К закрытой лавке Северина Розье. Я не шелохнулся. Только следил взглядом, чувствуя, как горячая волна удовлетворения поднимается в груди. Всё шло по плану. Она начала стучать в дверь. Сначала просто — кулаком. Потом — обеими руками, потом — уже биться всем телом, будто надеялась продавить дерево. Дверь открылась. На пороге появился Северин. В халате. Прекрасно. Он сыграл свою роль, как я и ожидал. Он должен был выглядеть так, будто его подняли с постели. Чтобы не возникло даже тени подозрения, будто я причастен. Я заранее объяснил ему, без лишних подробностей, что будет. И он, как всегда, не задал ни одного вопроса. Мы были партнёрами. Софи ввалилась в лавку. Северин закрыл за ней дверь. Я посмотрел на часы. Через семь минут он отправит мне сову. Я появлюсь спустя пятнадцать. Не раньше. Она должна успеть умыться, ощутить тепло, начать дрожать от того, что произошло. Только после этого я войду. И получу доступ к ней. К её сломанному состоянию. Девица рядом всё ещё ждала моего ответа. Я повернул к ней голову. Взгляд был холоден и точен. — Нет, — сказал я и поднялся. Неторопливо, не бросаясь в глаза. Пальцы привычно коснулись внутреннего кармана, кошелёк оказался в руке, монеты — на столе. Я знал, сколько стоил этот чай, и сколько стоила каждая минута ожидания. Она смотрела на меня снизу вверх, вытянув губы, как ребёнок, которому не дали конфету. Надутые, влажные, ярко очерченные. Я закусил внутреннюю щёку, сдерживая то выражение, которое могло бы сорваться. Было бы легко — слишком легко — ответить ей чем-то едким, показать разницу между её притворной игрой и настоящей властью. Но я не ответил. Она была не игрок. Она — шум в системе. Я надел плащ и вышел. Дождь не переставал лить. Он был глухим, равномерным, как тикание часов на стене приюта, когда я не спал. Я стоял под навесом, прижавшись плечом к кирпичной кладке чайной. Рука скользнула к манжетам, я мельком взглянул на часы. Три минуты. В окне лавки было видно достаточно. Она сняла рубашку. Я не сразу понял, на что смотрю. От её движений несло паникой, и, казалось, я чувствовал их через стекло. Затем — светлая кожа, и на ней — чёрные, свежие, глубокие порезы. Когти. Чёрт. Я выдохнул сквозь зубы. Этого не было в плане. Сивый должен был напугать. Встряхнуть. Заставить понять, что не всё в этом мире поддаётся её контролю и браваде. Он не должен был ранить. Я отвёл взгляд, выдохнул и поднял глаза к небу, надеясь на маловероятное: что грозовые тучи расступятся, и я увижу форму луны. Надежда была глупа — я и так знал: пик уже прошёл. Сегодня луна убывала. Но мозг требовал подтверждений. Я не мог ошибиться. Я не имел права. Снова взглянув в окно, я увидел, как она что-то кричала. Жестикулировала резко, дергано. Вероятно, пыталась объяснить, что с ней произошло. Северин стоял, как изваяние, бледный, сдержанный, но, как я понял, слегка… позеленевший. Через секунду он исчез и вернулся с каким-то зельем. Я узнал флакон — волчье противоядие. Я ждал. Обет не позволял мне переступить порог лавки без её воли. Я мог стоять рядом, мог приказывать другим, но пока она не позовёт — я не мог пойти. Лавка закрыта, у меня нет причин быть там. Я знал, что раны от когтей оборотня опасны только при определённом условии: если кровь соприкасается со слюной под когтями в момент полной луны. Но даже в убывающий цикл они могли быть угрозой. Розье вышел на улицу. Встретился со мной взглядом. Без слов махнул — знак, что пора. И вернулся назад в лавку. Я сделал шаг вперёд. Через стекло я увидел, как Северин жестом указал ей лечь на прилавок. Я не сразу понял, что она и правда легла. Не сразу заметил, что под рубашкой не было ничего. Она была обнажена до пояса. И бледная кожа, и окровавленные порезы, и дрожь по всему телу делали её сломанной. Но она кричала. И брыкалась. Не давала дотронуться. Паника. Истинная, животная, без остатка. Северин отпрянул, не желая провоцировать её больше. Он не был целителем. Он знал, когда отступить. Я посмотрел на часы. Момент настал.

Лавка «Зелья Розье», Косая аллея

29 июня 1949 г.

Я подошёл к двери, и Северин сразу впустил меня. Он выглядел ошалевавшим, почти как человек, которого заставили участвовать в театральной постановке без репетиций. Его рука задержалась на дверной ручке, а взгляд — на мне. — Том, она орёт, что умирает. Кричит, что видит у себя когти на пальцах, но ничего там нет. И про тебя она даже не подумала сначала. — Он говорил быстро, шёпотом, с характерной интонацией наблюдателя. — Сразу завопила, чтоб я звал Нотта. Я сделал вид, что не знаю такого, только тогда она произнесла твою фамилию. Как будто ты у неё — последний в списке. Я медленно снял плащ, стряхнув с него воду. Ткань тяжело осела в воздухе, как отяжелевшая мантия палача. Облизал губы. — Допустим, — сказал я, спокойно, скорее самому себе. Неважно, в каком порядке она называла имена. Важно, что в итоге — моё. Всё остальное — детали. Я закатал рукава, чувствуя, как возбуждение от напряжения превращается в холодную сосредоточенность. Впереди была сцена, в которой я должен был не просто быть — я должен был победить. Я прошёл внутрь. Знакомый запах зелий, чуть кисловатый, металлический, густо висел в воздухе. Лавка была светлой, несколько светильников мерцали над прилавком, отбрасывая длинные, рваные тени. Она лежала, приподнявшись на локтях, дыхание прерывистое, волосы мокрые, спутанные. Грудь обнажена. Соски напряжённо сжались от холода или страха — или от того и другого сразу. Но моё внимание приковали не они, а багровые полосы чуть ниже. Три длинные царапины, одна из них — глубокая. Кровь выступила по краям, но не текла. Значит, уже началась коагуляция. Пульсация кожи под раной говорила, что боль была невыносимой. И всё же она нашла силы заорать: — Мерлинова борода! Если я подохну в чёртовом 49-м, Реддл, я убью тебя! — заорала она, задыхаясь. — Где, чёрт возьми, Нотт?! Где он?! Я чувствую — чёрт! — я чувствую, как болит! Я превращаюсь, мне плохо! Крик истеричный. Паника выплёскивалась наружу через каждую мышцу. Я подошёл. Наклонился ближе. — Укусы есть? — спросил спокойно. — Что?! Я умираю, ты не видишь?! Умираю, я превращаюсь! — Ты не превращаешься. Тебе больно. Ещё раз. Укусы есть? — Я потянулся к её юбке, чтобы проверить бедро. Но она резко ударила по руке. — Нет у меня никаких укусов! У меня брюхо вспорото и кишки вываливаются, слепой ты имбицил! Не трогай меня! Ты не врач, зови этого блядского Нотта! Это уже была не истерика — это был хаос. Дикий, неконтролируемый страх. Она билась, не разбираясь ни в чём. Северин, стоявший в стороне, выглядел как манекен с книгой в руке. — Ты дал противоядие? — спросил я, не отрывая взгляда от неё. — Дал. Он качнул флаконом. — Один флакон бадьяна она разбила. Орала на меня, как и на тебя. Сказала не трогать. Я не врач. — Сейчас узнаем, кто врач. — Сказал я и повернулся к ней полностью. — Нет у тебя никакого Нотта. Сейчас ты между жизнью и смертью. Хватит орать и сопротивляться. Дай мне закончить. Она посмотрела на меня — мокрые ресницы, губы распухшие, лицо в пятнах. Боль, стыд, ужас. Всё вместе. Она прикрыла грудь руками и зашипела от движения. — Если я превращусь — ты будешь первым, кого я загрызу. Прекрасно. Значит, сознание частично вернулось. Угроза — это уже не пустой звук. И то, что она прикрылась руками — хорошо. Значит, инстинкты целы. Я открыл флакон с бадьяном, что передал мне Северин. Передал и ушёл назад к двери. Боялся? Масло было густое, горькое, с тёплым запахом дерева и крови. Я начал лить. Медленно. Методично. Не торопясь. И тут она заорала. Звук был такой, что у меня заложило уши, как будто она разрывала сам воздух. Я увидел, как Северин рвано взмахнул палочкой — и лавка погрузилась в Силенцио. Я продолжал. Каждое движение выверено. Угол, количество. Она билась. Пыталась оттолкнуть. Но я был быстрее. Я работал, как на теле жертвы. Хирургия на краю истерики. Крики были. Я их не слышал. Но я знал — она слышала себя. Она будет помнить. Всё. — Господи… Мерлин святой… какой кошмар… — задыхалась она, в голос, судорожно, с хрипами между словами, как будто пыталась выкашлять из себя сам ужас. Я не реагировал. В такие моменты эмоции — это шум, мешающий анализу. Она дергалась под рукой, извивалась, словно и правда в теле ее что-то менялось. Но пока я держал её за плечо, контролировал каждое движение, всё оставалось в границах физики.Правой рукой я завершил обработку раны — медленно, уверенно, тщательно. Потом — посмотрел ей в глаза. — Ты не заражена. Раны стягиваются. Две из трёх. Это хороший знак. Та, что заживает медленнее — под наблюдением, — я намеренно говорил размеренно, стараясь вернуть её хотя бы на уровень дыхания. — Две из трёх?! Блядь, я точно умру! — закричала она, заходясь новым витком истерики. — Почему ты не позвал Нотта?! Доказываешь мне что-то, ублюдок?! Вот этого нельзя было допускать. Вторая волна — самая разрушительная. — Нотт не в городе. Он не придёт. — Я врал чётко, будто заклинал её. — Я повторяю: две из трёх — это хорошо. Но слова уже не достигали. Она билась, молча теперь, слёзы и грязь превращались в единую кашу на её лице. Я видел, как из третьей раны вытекала муть — темная, с пузырьками, и шипела на воздухе, как кипяток на камне. Я выдохнул. Всё. Слово, как отсечка. Она замерла. Не сразу, но я почувствовал: волна страха схлынула. Руки, до того судорожно прикрывавшие грудь, скользнули вниз и безвольно упали на деревянную поверхность прилавка. Отключалась. Сознание сдалось, мозг уходил в защиту. Я продолжал. Надо было убедиться. Аккуратно, без лишних движений, начал поднимать подол мокрой юбки. Ноги худые, исцарапанные старыми ранами, грязные от остатков порошка. Никаких укусов. Только следы бегства, паники и неумелой обороны. Что пошло не так, Фенрир? — спросил я себя. Впрочем, о чём это я. С ней всегда всё идёт не так. Надо было уже выучить это, как аксиому. Я опустил подол юбки. Медленно выпрямился и отошёл от прилавка. Руки в бадьяне, в грязи, в крови. Я повернулся к Северину. Он стоял всё там же, наблюдая за сценой. — Зажги мне сигарету, Сев. — сказал я, тихо. Устало. Почти по-человечески. Северин молча достал сигарету и поджёг её для меня. Я не курил. Пробовал когда-то, но не более. Привычка слабых, от неё пахнет смертью. Но сейчас… Сейчас был тот момент, когда дым нужен был не как удовольствие, а как обрыв связи с тем, что только что произошло. Я затянулся. Слишком резко — горло обожгло, но это помогло. Я выдохнул. На прилавке, как трофей в залитой грязью витрине, лежала она. Полуголая. Худая. Молчаливая. Вокруг раны — кружево красновато-серой влаги. Под прилавком собиралась дождевая вода, сливаясь с каплями крови. — Я могу хотя бы узнать, кто она? — спросил он. Я повернулся. Удивительно, но тон Северина был не нейтральным. Он никогда не лез в чужие дела. Это было нашим негласным соглашением. — Мой новый проект. — ответил я, спокойно. — Проект? Просто проект или…? — уточнил он, чуть изменив тон. Я всмотрелся в его лицо. Что это было? Любопытство? Зависть? Северин не интересовался женщинами. В его мире не было места страсти — только формулы, дозировки и поставки. — Ты спрашиваешь что-то конкретное? — уточнил я, вновь затягиваясь. Он подошёл ближе, закурил и больше ничего не сказал. Молчание между нами было густым. Как осадок в старом зелье. Я знал, что он думает. Я умел читать между вдохами. — Она должна была прийти в другом состоянии, Том. — произнёс он наконец, глядя на неё через сигаретный дым. — А пришла и устроила здесь ужас на выезде. — Северин, это не касается тебя. Твоя лавка не пострадала. Она очнётся, уйдёт и больше не появится. — я говорил спокойно, почти монотонно. — Ты... с ней? Она что-то вроде подружки? — сказал он резко. Слово подружка прозвучало с какой-то излишней интонацией, как будто плеснули на стол подгоревшее зелье. Я перестал курить и повернулся к нему. Прямо. В лоб. Смотрел. Он знал, что я не терплю близости. Ни дружбы, ни связи, ни тем более — телесного. Всё, что я делаю, подчинено структуре. Логике. Задаче. Цели. Северин знал это. Мы были схожи в отстранённости. Нас роднили не слова, а их отсутствие. Не люди, а знания. Так почему он спрашивает? Почему так? Медленно, понижая голос, я спросил: — Ты хочешь что-то сказать, Северин? Или спрашиваешь, потому что впервые увидел, как женщина орёт моё имя, лёжа на твоём прилавке? Он не ответил. Только прикрыл глаза и сделал новую затяжку. Пауза зависла в воздухе, как дым под потолком. — Маковое молоко есть? — спросил я, глядя не на прилавок, а на её рёбра, всё ещё испачканные бадьяном. Вопрос был скорее жестом, чем запросом. Ритуалом, отточенным в десятках ночей, где требовалось не обсуждение, а исполнение. Маковое молоко — один из тех товаров, что никогда не залеживаются, но всегда есть. Всегда. Даже если лавка закрыта, даже если над Лондоном гремит гроза. Но Северин не ответил. Не пошевелился. Он стоял у стены, не глядя ни на меня, ни на Софи. Курил. Смотрел, как поднимается дым. Молчание. Не нейтральное. Намеренное. Как уравнение, которое не решают, потому что знают его ответ. — Я задал вопрос. — повторил я, не повышая голоса, но ясно очерчивая, где кто находится. — Нет, Том. — отозвался он наконец. — У меня нет макового молока. И я не достану его. Даже если оно есть. Я не сдвинулся. Он не блефовал. — Она не должна помнить эту ночь так ясно. — произнёс я. — Память будет мешать. Ощущение страха — инструмент. Травма — нет. Лицо Северина было в полутьме. Глаза — ясные. — Значит, это не проект. — сказал он. — Не только проект. Я выдохнул дым. Медленно. — Ты ведь никогда не интересовался девушками, Том. А уж тем более не спасал их от оборотней. — произнёс он спокойно, будто это был разговор о новом зелье. Я перевёл взгляд на неё. Софи. Лежала, как после шторма. Но живая. Живая — потому что я держал её в живых. Потому что я выбрал держать. Потому что так надо мне. — Что это? — спросил Северин. — Зачем всё это? Ты ведь… ты не влюблён? Я опешил. Не потому что слова задели — а потому что он их произнес. Северин Розье. Молчаливый. Беспристрастный. Северин, который никогда не интересовался ничьими чувствами — ни моими, ни своими. Он шагнул ближе, не по-змеиному, а по-человечески. И заговорил: — Ты подстроил это? — спросил он. — Фенрир ведь не просто так заходил. Он заходит дважды в месяц. А в этом месяце уже был. А ты являешься сюда героем. Накрываешь её своими руками. Настаиваешь на молоке. Почему? Что она для тебя? Ты её используешь? Я не ответил сразу. Ни потому что не знал, что сказать, а потому что предел был близко. — Северин, не переходи черту. — сказал я ровно. — Ты ведь всё ещё хочешь вести со мной дела. Найди молоко или я сам найду. — Голос был тихим. Но внутри — сталь. Холодная. Острая. Если бы он сделал ещё один шаг — он бы почувствовал её. И он сделал. Подошёл. Встал вплотную. И — не отводя взгляда, не говоря ни слова — поцеловал меня. Не нерешительно. Не случайно. Как будто знал, что делает. Как будто ждал этого момента. Я не отпрянул. Не сразу. Рефлекс не сработал. Не было омерзения, не было желания ударить или убить. Был только холодный анализ. Он не закрывал глаза. Я — тоже. Он проверял реакцию. Проверял границы. Проверял меня. Я отстранился спустя несколько секунд — не с яростью, не с отвращением. С точностью хирурга, вынимающего нож из сердца пациента, зная, что сейчас хлынет кровь, и он должен быть предельно спокоен. Он играл с огнём. Он знал. — Северин. — я сделал шаг назад. — Ты позволил себе больше, чем тебе позволено. — Знаю. — просто ответил он. — И всё равно сделал. Потому что ты позволил себе больше, чем когда-либо прежде. Ты всегда держался в тени. Но теперь ты стоишь в чужой лавке, с грязью на руках, рядом с полуголой женщиной, которую спасал от оборотня. Я посмотрел на него. Долго. — Нет, Северин. — Я вздохнул, подняв взгляд к потолку, где капли собирались на тёмных балках. — Просто теперь ты видишь меня в полный рост. Это пугает тебя. Он молчал. Сигарета догорала. Я подошёл к нему, обошёл, медленно. — Ещё раз позволишь себе подобное — и ты исчезнешь. Без шума, без следа, без воспоминаний. Я не позволю никому — даже тебе — вторгаться туда, где я решаю, что и как. Я подошёл к столу. Софи всё ещё дышала, на губах оставались следы зелья. Я поправил её юбку, набросил плащ, не глядя на Северина. — Ты пойдёшь спать. — произнёс я, не оборачиваясь. — А утром мы оба всё забудем. И продолжим вести дела, как прежде. — А если не получится? — услышал я за спиной. — Получится. — ответил я.