Уроборос

Лавка «Зелья Розье», Косая аллея

27 июня 1949 г.

Мои дела по лавке с Реддлом начались три года назад, когда он ушёл из Лютного. Честно говоря, я не ожидал, что мальчик из школьных легенд окажется столь же удобен в поставках ингредиентов. Он добывал почти всё, что требовалось моему бизнесу: рога, которых не должно быть в свободной продаже; яды, которые не следует называть ядами; и, разумеется, редкую кровь, о которой в приличном обществе говорят эвфемизмами. В нём было что-то правильное. Не в смысле — честное. А в смысле — собранное, построенное, выверенное. Он не болтал. Он не флиртовал с клиентами. Он не пил. Он просто знал. И это подкупало. Мы сходились в главном — аккуратность, дисциплина, презрение к суете. Его идеология была мне понятна, как и любому чистокровному волшебнику, воспитанному на списке Священных Двадцати восьми. В школе я никогда к нему не приближался — он был на два курса младше, но его имя шло впереди него. Выпуск сорок пятого выдался удачным: Малфой, Лестрейндж, Эйвери, Мальсибер, Нотт. Все пригодные, каждый по-своему, и двое особенно полезны для моей лавки зелий. Умение Тома держать лицо и слово всегда казалось редким товаром. Двое суток назад эта уверенность дала трещину. 25 июня, на нашей еженедельной встрече с Валериусом, я спросил, когда Том освободится для разговора о яде василиска. Мальсибер, по привычке не тратя слов, ответил: У Реддла подружка. Я едва не рассыпал порошок мгновенной тьмы. Я опешил не потому, что ревновал — я не подросток, — а потому, что фраза Реддл и подружка в мою картину мира не входила. Девицы, конечно, заглядывали к нему в лавку всё время, что он работал на Лютном. Некоторые — с весьма настойчивыми намерениями. Одна даже дочь самого Горбина — весьма несдержанная особа. Но все они уходили с тем же выражением лица: смесь надежды, разочарования и… какого-то странного поклонения. Том не трогал. Он создавал иллюзию. Продавал не артефакты — а присутствие. Бесплотное, но гипнотическое. Это был товар, и он его контролировал. До конца. Без скидок. Он умел сводить девушек с ума, не обещая им ничего, кроме собственного отсутствия. Это известный приём холодного ума. Сегодня Том пришёл сам. Попросил — в своей манере: просьба, равная приказу — пристроить в лавку проблему. Я слушал, как он произносит слово «сквиб», и думал о том, насколько серьёзно он заинтересован, если в ход пошла угроза по поставкам. Кровь единорогов — не то, чем стоит жонглировать. Тем интереснее — что за девица способна вынудить его говорить таким тоном. И вот она стоит передо мной на Косой. Грязная. Потрёпанная. С видом, будто её только что достали из Лютного переулка. Не просто без палочки — без лица. Без одежды. Без контекста. Я не мог поверить. Это и есть его проблема? Ни загадки, ни опасности. Девица как девица. Глупый прищур, порванная сорочка. Пахнет никотином, дешевым алкоголем и улицей. Сквиб, в конце концов. Да, знает французский, но моем окружении — это не такая уж и редкость. А я ждал… кого? Я ждал другого: Моргану ле Фэй, Малодору Гримм в двадцать лет… по меньшей мере — хватки. Лишь потому, что мне интересно услышать вашу историю, мисс Американка, — сказал я ей, когда понял что развёл её легко и просто, хотя на самом деле хотел добавить и потому что мне понадобился рычаг для разговоров с Томом. Я не славлюсь благотворительностью. Но Тому она была нужна. Мы вошли. Колокольчик отозвался сталью. Запахи лавки — сушёная трава, тонкая железная нота от свежевымытых ножей — вернули мне привычный порядок. Эйлин подняла голову от витрины, отметила гостью быстрым взглядом и снова ушла в молчание. Это её лучшая черта. — Ваше имя? — спросил я, пока она осматривала мою лавку. Костлявая, шатенка, глаза как у бешенной кошки. Что он в ней нашёл? — Софи, — коротко ответила она. — Правила, мисс Американка, — сказал я, не предлагая присесть. — Во-первых, вы моетесь. Не из эстетики — из гигиены. На складе, позади прилавка — умывальник, полотенце и чистый фартук. Волосы убираете, ногти тоже, раны промываете. Во-вторых, не трогаете ничего, на что я не указал. Она кивнула. Без возражений. Хорошая привычка для начала. — В-третьих, — продолжил я, — при найме я не верю словам. Я верю навыкам. Я вынул из ящика ряд пробирок с ватой и флакончиками масел: аконит, дягиль, белладонна, корень валерианы, пустырник. Дал ей повязку на глаза, поставил рядом миску с зёрнами кофе — чтобы сбивать остаточный запах, — и сказал: — По одному. Сначала она вдохнула неправильно: слишком глубоко, с напускной решимостью. Потом исправилась. Работала медленно, но точно. Ошиблась на валериане, назвав её иначе. Я хмыкнул. Так называют её только по ту сторону океана. Нюх есть. На склад хватит. За прилавок пока не пущу, там нужны руки без дрожи и лицо без истории. — Условия просты как мир, — сказал я. — Три дня испытательного срока. Ночлег — раскладушка на складе. Оплата — один сикль в день и горячая еда. Если покажете, что мне выгодно держать вас дальше — поговорим о ставке. В долг я не даю, в долги не влезаю. За три дня вы заработаете только на надежду. Вас этот расклад устраивает? Она смотрела прямо, и в этом взгляде не было ни благодарности, ни ненависти — только решимость, тот самый тугой узел, который у одних в горле, а у других в пальцах. Она кивнула. Я кивнул в ответ. — Вечером поговорим о вашей истории, Софи. Пока, что… Эйлин, — сказал я, — проведите её на склад, дайте фартук, крововосполняющее зелье, чистую тряпку. Потом — будет мыть котлы. Пока они исчезли за дверью, я позволил себе ту роскошь, на которую обычно не хватает времени: минуту анализа. Том пришёл с просьбой и с угрозой. Это означает, что девица не случайная и не пустая. Я не спрашивал — он бы всё равно сказал не то, что мне полезно. Если Реддл видит в ней проблему, то у неё есть два свойства — что-то, что породило заинтересованность и потенциал. Первое меня раздражает. Второе — кормит. Том явится. Не сегодня — завтра. Не за разговорами — за подтверждением контроля. Я его понимаю. Но моя лавка — моя территория. Если он захочет говорить языком угроз, говорить будем о логистике. А логистика — мой язык. Я погасил лампу над витриной — дневной свет уже заполнил зал. Пахло аконитом и мятой. Над дверью звякнул колокольчик — новый утренний покупатель. Сезон оборотней каждое полнолуние делал меня богаче еще на одну горку золота в моём хранилище Гринготтс.

***

Рабочий день подошёл к концу. Я вышел покурить. Мы всегда закрывались поздно. Работали — до последнего покупателя, а иногда и дольше, если партия требовала проверки вручную. Магия — хороша, но не везде. Настоящий контроль даёт только глаз и нюх. Я закурил, опёршись спиной о кирпич. Дверь за моей спиной щёлкнула, колокольчик отозвался дрожью. Воздух был липкий от июньской пыли и магии. Из лавки вышла Эйлин. Коротко улыбнулась — так, будто это был ритуал, который она считала необходимым и выполняла. — Мисс Софи всё почистила. Она молодец, — сказала она, убирая за ухо прядь. Я взглянул на неё. Толстые, прямые брови, нос с изгибом, глаза серые и всегда чуть испуганные. Кровь у неё была настолько чистой, насколько только могла быть в наше время. Вероятно, не хуже, чем у Гонтов. Может быть, и лучше. Или у Блэков. И в Эйлин — всё было как по учебнику старой школы, кровосмешение давало о себе знать. Жаль, что отец отправил её ко мне в надежде на великое будущее. Она, конечно, хороша в зельях. Но мои предпочтения были… других форматов. — Спасибо, Эйлин. Ты как обычно справилась хорошо. Увидимся… — начал я, но она дернулась. Слишком резко. Я понял. — Да, мисс Принц? — уточнил я. — Мистер Розье… она, кажется, совсем не колдует, — проговорила Эйлин, глядя себе под ноги. Я выдохнул дым. Сквиб. Что тут скажешь. Вопрос не в ней — вопрос в нём. В Томе. Если Реддл считает, что она заслуживает внимания — значит... — Для мытья котелков магия не требуется, — сказал я с лёгкой улыбкой. — Слизнорт нас так и учил, помните? — Да, сэр. Но она без палочки вовсе, — настаивала Эйлин, сжав пальцами платье. — Что ещё? — спросил я, чувствуя, что разговор далеко не окончен. Иначе бы она уже исчезла в камине — к своему строгому, чопорному отцу. Она переминалась с ноги на ногу. Бедняжка, эти каблуки. Её отец считал, что каблук делает из девочки даму. Но вместо дамы получился дохлый ворон, вынужденный балансировать на шпильке. — Она… ругалась. Совсем как… — начала Эйлин и запнулась и покраснела. Я ждал. Молча. Сигарета тлела ровно. — Как мужчина. Как будто бы других слов и не знает, — закончила она наконец, уводя взгляд. Я затянулся. Что-то в этой картине не складывалось. Американка, сказала она. У них там всё иначе. Правила, язык, темперамент. Но всё равно слишком грубо. Не похоже на просто нищенку. Не похоже на просто девчонку. И интересна ему. — Там, за океаном, другие нормы приличия, — сказал я, отпуская дым в небо. — Менталитет. — Она ещё спрашивала, кто я… и кто вы, — продолжила Эйлин, снова переступая с ноги на ногу. Отец, конечно, хотел сделать из неё леди, но меня это не впечатляло. А ей — было мучительно. — Это нормально. Новенькая, хочет понять, где оказалась, — отозвался я. — Наверное, просто знакомилась. — Она спрашивала и про мистера Реддла, — добавила Эйлин и, кажется, сама испугалась того, что сказала. Я нахмурился. — И что ты ответила? — Почти ничего. Она была… сердитой. Очень. Много ругалась. Про вас и про мистера Реддла я не сказала ничего, сэр. Ничего. Она говорила, что все чистокровные мужчины — ужасные и много врут. Я кивнул. Вот почему я держал Эйлин в лавке. Скромность — редкое качество. А в её случае — благородное. Принц была той самой ниткой, что держала ткани от разрыва: бесшумная, незаметная. Восемнадцать лет. Чистая. Молчит, когда надо. Говорит — только если вынудят. — Доброй ночи, мисс Принц, — сказал я наконец. И, улыбнувшись, открыл дверь. Лавка пахла травами и железом.

***

Я вошёл на склад, где было тихо, как обычно. Пыль не летала — у нас её не было. Всё, что касается зелий, требует стерильности, как операционный стол в госпитале Святого Мунго. Прошёл мимо зоны с котлами. Медь блестела в тусклом свете ламп. Всё было на своих местах: полки, банки, травы, гравированные ярлыки. Все под замком и открывалось мной лично каждое утро. Оставить ее здесь было безопасно. Я остановился перед ширмой. Тряпка, свисающая с потолка, отрезала кусок склада — теперь её угол. Скромный, ничем не примечательный. Я знал, она слышала мои шаги: пол скрипит, воздух несёт запах дыма и зелий. Но реакции не последовало. Я кашлянул — нарочно. Тишина. Что ж, она не в церкви. А если даже и была бы — я не священник. Ждать смысла не было. Даже если бы она была обнажена, меня это не впечатлило бы: женское тело само по себе никогда не было для меня предметом интереса, тем более — аргументом. Свеча на столе у окна горела неровно. Пчелиный воск уже создал по дереву блестящую дорожку и застыл на кромке в уродливой наплывной бахроме. Она даже не взяла ни подсвечника, ни подставки, просто поставила свечу на доску. Грязно и опасно. Я придвинул подсвечник, переложил свечу, пальцами защипнул фитиль и снял лишний нагар и пламя стало прямее. Она лежала на раскладушке и спала действительно крепко — как спят те, кого сутки били по нервам и по телу. Я присел рядом, не шумя, и рассмотрел её внимательнее. Черты — стандартные, мыло своё дело сделало, но чудес не бывает: густые брови, губы без пухлости, скулы резкие. Плечи широкие. На локтях свежая ссадина, на коленях — старая грязь, вымытая не до конца. Не типаж, который бросают в витрину. Вряд ли Том обратил на неё внимание из-за внешности. Если быть точным — он на внешность не смотрит вовсе. Друэлла, моя кузина, могла бы этому служить наглядной иллюстрацией: красавица с выверенной осанкой и манерами, три языка, чистота крови — и абсолютное отсутствие эффекта на Реддла. Я когда-то надеялся, что хотя бы такой портрет задержит его взгляд. Не задержал. Значит, эта американка — не объект вожделения. Я почему-то в этом уверен. Я вдохнул, от постели пахло мылом, льняным полотном. На столе, кроме свечи, — ничего. Это ничего мне понравилось больше всего, она не рылась, не таскалась, не пробовала. Фартук, который я выдал, повешен как следует. Я повесил на край ширмы простую беззвучную нить — если уйдёт ночью, колокол на моей двери на втором этаже откликнется едва слышным щелчком. Не потому что боюсь кражи — здесь нечего украсть человеку без палочки, — а потому что с побегами я не работаю. Я погасил свечу — коротким, сухим выдохом и щепотью золы — и прикрыл ширму. Пожара мне не нужно. Сову Тому отправлю на рассвете: кратко и по делу. Этого достаточно, чтобы он понял: я контролирую ситуацию. И достаточно сухо, чтобы он не принял моё любопытство за попытку сыграть с ним.

***

Письмо, что я отправил всего несколько часов назад, уже получило свой ответ. Оно пришло в той же манере, в какой Том всегда делал всё важное — без единой помарки, без задержки, без лишнего шума. Его почерк был безупречным, линии чёрнил — живыми, как будто письмо не написано, а выбито на бумаге. Воск на конверте пах мёдом. Я узнал этот аромат сразу. Пчелиный мёд с примесью гелиотропа. Аромат того самого зелья, которое Слизнорт показывал нам в демонстрационном котле на шестом курсе. Амортенция. Она оставляла аромат, но не оставляла объяснений. Всё как у Тома. Я сел за стол и перечитал: ⸻ Благодарю за проделанную работу, Северин. По причине событий последних дней, я не имею возможности напрямую контролировать Мисс Софи, однако твоя проделанная работа упрощает этот неприятный факт. По этим же соображениям необходимо держать в секрете наше с тобой близкое знакомство. Иными словами, Софи не должна узнать, что ты взял её в лавку по нашей договорённости. На этом пока всё. Сегодня я навещу тебя. Валериус отчитался мне, яд василиска ты получишь после обеда. Если за прилавок ты её не пустил, то сделай так, чтобы я всё равно увидел её в лавке, а не на складе. Т.М.Р. ⸻ Неприятный факт, что он не может её контролировать? Проклятье, Том. Что это ещё за оборот речи? Я перечитал снова. В который раз. Я мог бы скопировать его почерк — у нас был один профессор каллиграфии, но не мог бы скопировать холод, с которым написано это письмо. Тот самый холод, которым он общается, даже когда речь идёт о делах, но не о проблемах, касающихся… как он выразился… «Мисс Софи». У меня неприятно стучало в груди. Нет, не ревность — я не подросток. Я не из тех, кто швыряется флаконами из-за того, что кто-то не посмотрел в мою сторону. Но меня жгло. Жгло — как разбавленный сок мандрагоры, который попал под ноготь. Потому что мне впервые — впервые — было ясно: внимание Тома ушло не на сделку, не на редкий яд, не на политический узел. На девушку. На сквиба. На американку. На грязную, грубую, ничем не примечательную девицу, которая вчера мыла котлы в моей лавке и сегодня заявила, что «британский кофе хуже кухни». Если бы он сказал: «позаботься о ней» — это было бы одно. Но он сказал: «увидеть её в лавке». А я её туда пускать не хотел. И не только потому, что она мне будет мешать, а потому, что я её не понимаю. Потому что я не хочу, чтобы она стала хоть каплей той воды, в которой плавает Реддл. Он был моим. В смысле дел, в смысле каналов. В смысле нашей молчаливой, годами сложенной системы. Мы работали. Он знал, что я не задаю лишних вопросов. Я — единственный из всех этих Лестрейнджей, Малфоев и прочих избранных, кто знал, когда молчать, а не задавать вопросы. Я бы никогда не произнес словосочетание подружка Реддла. А теперь? Я должен скрывать, что знаю его? Ради неё? Я встал, резко отодвинув стул. Пройдясь вдоль полок, вытащил пузырёк с лавандой и поставил обратно. Никакого покоя. Даже лаванда не помогала. «Если ты её не пустил — сделай так, чтобы я увидел». И что мне — нарядить её в мой старый халат и поставить с тряпкой под лампу? Нет, Том. Так дело не пойдёт. Ты добавил посторонний элемент в стройную, идеальную систему. Но если ты хочешь увидеть её, я тебе её покажу. В лучшем свете. Словно она у меня работает по воле случая. Словно она стоит у прилавка не потому, что ты приказал. Тебе понравится. Я смотрел на письмо, аккуратно сложенное вдвое. От этого воскового запаха слегка кружилась голова. Или не от запаха вовсе? Я всё ещё не мог понять, что именно заставляет меня быть в этом — и злым, и точным одновременно. Может быть, всё дело в том, что впервые за много лет он не посмотрел на меня. Он посмотрел на неё.

***

Я спустился по лестнице из своей квартиры над лавкой с тем самым ритмом, что отличает утро рабочего дня от прочих часов — шаги медленные, но точные. Под ступенью слегка скрипит дерево — надо будет починить, позже. Порядок и чистота должна быть во всем, но не сегодня. Я всё ещё находился в том застывшем состоянии между первой сигаретой и первой сделкой, когда тишина не нарушена ничем, кроме запахов собственных зелий и старой древесины. И увидел её. Стоящую у шкафа с зельями сна, в рабочей юбке и чужой блузке, в которую она не вписывалась ни по размеру, ни по манере. Софи. Причина всей этой суеты, объект интереса Тома, и, как теперь всё больше становилось ясно, источник проблем, не связанных с зельями. — Bonjour, monsieur Rosier, — сказала она, не оборачиваясь, изучая этикетки с видом аптекарской вдовы. (Здравствуйте, мсье Розье.) — Доброе утро, мисс Американка, — ответил я и чуть склонил голову увидев, что на стеклянной дверце шкафа с зельями были жирные отпечатки пальцев. — Вас что-то беспокоит? Она повернулась. — Вчера выдался тяжёлый день, мы так с вами и не поговорили. Я уснула. — Голос был вежливым, но взгляд уже — нет. Слишком прямой, слишком оценивающий. Женщина, знающая цену словам, но ещё не понявшая, что не всё можно купить. Точно не у меня. — Мы можем выпить кофе до открытия, через дорогу есть кафе, — предложил я, больше из вежливости, чем от желания. — Британский кофе ещё хуже британской кухни, — хмыкнула она. Ах, вот оно. Вчерашняя просьба о крыше, сегодняшняя претензия на изысканный вкус. Иными словами, классическая американская неблагодарность, поданная под соусом «я просто откровенна». — Мисс Принц сообщила мне о вашей способности ругаться как мужчины, — сказал я сухо. — Это не способность. Это черта характера, — отрезала она и повернулась ко мне лицом. Одежда, в которую я её одел, стала на ней чем-то вроде реликвии. Волосы, правда, были убраны правильно, а ногти — очищены. Хотя и с натугой. — В моей лавке не может быть грубостей, злости и недовольств, — начал я медленно, глядя ей в глаза. — Если вы всё ещё заинтересованы в работе, выполняйте условия. — Длина списка ваших условий уже достойна того, чтобы быть свёрнутой в два слоя. Лучше скажите: покурить можно? — она сделала шаг ко мне. — И ещё, я стёрла себе большие пальцы рук. Может, вы меня всё-таки пустите за прилавок? Котлы и магией можно мыть, а говорю я куда лучше, чем мою. Я усмехнулся. — Оскорбление, просьба, замечание и предложение — всё в одном абзаце. Замечательно. Курить можете, когда заработаете на сигареты. Но только на улице. Котлы вы домоете, два дня — это не приговор. А за прилавок — нет. Вы слабо разбираетесь в зельях. И, позвольте, ваш акцент… — Мой акцент? — перебила она. — Вы свой слышали? И пауза. Она раздражала. — Вам что, я не нравлюсь? Вы на меня смотрите, будто я мусор. Хотя вчера были дружелюбнее. Я кивнул — не от согласия, а чтобы дать себе секунду на анализ. — Вы сквиб? — Вот в чём дело! — вскинулась она. — Милая Эйлин уже нащебетала? Вот вы и взъелись! — Я не «взъелся», мисс Софи. Я — спокоен. Просто уточняю, вы всё ещё хотите здесь работать? Она смотрела на меня, дышала ровно, но в глубине глаз плескалась та дикая обида. — Историю вы мою не услышите. Я не в настроении, — произнесла она. — Буду на складе. Удачной вам торговли, Розье. И, развернувшись, хлопнула дверью на склад. Хлопнула — не захлопнула. Мелочь. Но я такие вещи замечаю. Во входную дверь заскользнула Принц. Почти беззвучно, но не незаметно. На ней было платье. Платье. С выточками, с поясом, с каким-то бледным намёком на цвет. Щёки слегка подрумянены. Волосы, собранные в косу, блестели. Она вошла не как зельеварка, а как претендентка. Претендентка на моё внимание. И в этот момент меня начало подташнивать. Именно от этого — от женщин в этой лавке. — Доброе утро, сэр, — сказала она. Мягко, приятно, как будто каждый звук был вымыт с мылом. Уже почти проходила мимо, когда я поднял руку. — Мисс Принц. Она остановилась, повернулась с лёгким наклоном головы. — У меня к вам серьёзное поручение... — начал я, выговаривая каждое слово так, будто оно весит как метеоритное железо.