Уроборос

Косая аллея, Лондон

27 июня 1949 г.

Что я могла сказать честно и без красивых оборотов: публика была тухлой. Они, конечно, слушали, они даже пытались двигаться под ритм, кое-кто улыбался так, будто впервые за неделю вспомнил, что у него есть рот, пригодный для улыбок. Но кнаты? Серьёзно? Какой тут курс в 1949-м, если за целый час пения у меня вышло три сикля и тридцать кнатов, да ещё и шоколадная лягушка в придачу от школьника с глазами побольше монет? Я, конечно, могла бы сделать скидку на время: война с Гриндевальдом закончилась четыре года назад, люди до сих пор экономят на утешениях. Но всё же три сикля и тридцать кнатов — это не утешение, это плевок судьбы с плохой меткостью. Я спела почти весь свой дешёвый репертуар — от блюзовых стенаний до простых мелодий, которые даже уставший лавочник способен повторить, и всё равно эти милые олухи смотрели на меня как на икону, а бросали мелочь, будто я — фонтан у вокзала. В 1980-м я на Скид-Роу в Лос-Анджелесе я могла уж точно на бутылку и бутерброд насобирать, здесь же, в центре магической столицы, мне хватает разве что на гордость и злость. Этот чёртов Реддл явился, как всегда, без объявления войны. Он не дал мне часа, побыть одной, не дал мне ничего, кроме взгляда, в котором было ровно то, что мне всю жизнь вдалбливал отец: Ты не дотянешь. Я бы обожгла ему пальцы ещё одним заклинанием, но — да, правильно, — у меня нет палочки. И, что неприятнее, у меня нет права на очередную истерику. Его слова, как ни гадко это признавать, засели. Он говорил про его магию во мне, про его подарок мне, и я, будь я самодовольна достаточно, отмахнулась бы. Но самодовольство кончилась вместе с утренней дракой и бегом по грязи. Я помню свой дом в Бостоне, помню десятилетнюю себя — музыку, что глохла в скандалах, и голос, который я училась не поднимать, чтобы не прилетело. Я помню, как в девятнадцать отец явился в паб северного Бостона, посмотрел на меня поверх стакана и объявил, что чистокровная девушка не должна так петь и так жить, иначе дорога в могилу. Я тогда не умерла. Я ушла. И всё ещё не умерла. Но сейчас я чувствовала, как в горле стягивается тот самый узел, который всегда предвещает или песню, или драку. Я посмотрела туда, где скрылся Реддл. Он меня напугал. Напугал точностью формулировок. Смертельно опасно. Тяжело. Оборотни. Спасибо, Том, без тебя я этого не знала ровно нисколько. Я прекрасно помню лицо того мужчины из переулка вчера, где пахло железом и болотом. Сезон охоты — не метафора, это значит, что в темноте будут зубы, и это не всегда собаки. Мне нужен ночлег и деньги. Петь — это, конечно, план, но с нынешней кассой у меня хватит разве что на самую дешёвую бурду сорок девятого и на похмельный стыд. Я не ради этого плюнула в лицо будущему диктатору, не ради этого ставила его на колени на лестнице, не ради этого выбежала из Менора босиком. Я не умру чмом. Я слишком долго из этого выбиралась. И, конечно же, был ещё чёртов дед из лавки. Он посмотрел на меня аккуратно и сказал, что палочка стоит семь галлеонов. Семь. Галлеонов. Я не умею делать деньги из песен в сорок девятом так же, как в семьдесят пятом, но я умею делать выводы. Если я не добуду палочку, я превращусь в статистику: девушка без мантии, без дома и без имени, которую смоет с этой аллеи первый же ночной дождь. Я развернулась к двери и вошла в лавку, не собираясь больше ничего объяснять вселенной.

Лавка Олливандера, Косая Аллея

27 июня 1949 г.

Я толкнула дверь, и знакомый звук колокольчика вновь разрезал тишину лавки. Пахло всё тем же — древесной пылью, старой бумагой и особым, едва уловимым холодом, который бывает только у вещей, переживших три поколения владельцев и два пожара. Но на месте старика был кто-то новый. Вместо знакомого бледного лица с глазами, помнившими ещё первую палочку Мерлина, ко мне вышел щуплый русоволосый парень. Лет двадцать, может меньше. Худой, суховатый, с пыльной мантией и лицом, на котором натянутая улыбка держалась, как плохо пришитая пуговица. — Доброе утро! — воскликнул он, переигрывая так, будто в этой лавке продавались не палочки, а билеты на пантомиму. Интересно, подумала я, старика съела лавка, или он просто спит в гробу с ящиком, как приличный вампир? — Доброе, — сказала я с деловым видом и подошла к прилавку. Он старался не показывать, что видит мои порванные юбки, ободранные локти и то, что губа была рассечена. Ну хоть кровь больше не текла — спасибо мистеру Зло и его неожиданному чувству ответственности. Парень держался, будто я была просто покупатель, а не уцелевшая после столкновения с Адом. — Я пришла за палочкой, мистер… — начала я с лёгким, почти вежливым акцентом. — Олливандер! — перебил он с такой гордостью, будто сам выточил первую палочку из костей василиска. Он даже сделал какое-то подобие поклона. Улыбка на лице — та самая, из реклам американских жевательных резинок. Фальшивая и липкая. — На чьё имя? — Сентвен… То есть, Сентфор, — солгала я без зазрения совести, быстро вспомнив, как старик утром обращался ко мне по моей новой фамилии. Он достал потрёпанную книгу, толстую и почерневшую от пальцев, и начал водить рукой по записям. Весь в роли. Ужасно старательный щенок. — Какая дата заказа? — 26 июня, — уверенно ответила я и наклонилась к нему, слегка опираясь грудью на край прилавка. Ну пусть хоть будет повод покраснеть, если уж ничего не работает. Он заметил. Глаза чуть дёрнулись, щёки вспыхнули, а палец вдруг исчез из книги — будто испугался прикосновения к бумаге. — Боюсь, что на это имя ничего нет, мисс, — заявил он с таким видом, будто нашёл доказательство моей лжи в уголовном кодексе. Ах, малыш. Ну-ну. Как же ты покраснел. Надо быть нежнее. — Тогда, может, 27 июня? — добавила я ласково, голосом, которым в Бостоне я когда-то уговаривала новобранцев оставить на чай. Он перевернул страницу. Пусто. Разумеется. Сейчас было восемь утра. Старик, видимо, не счёл нужным оставить никакой записи. И не сжалился. — Что же тогда делать, мистер Олливандер? — воскликнула я, делая максимально глупое и растерянное лицо, словно сейчас расплачусь или рухну на пол. Как в дешёвом театре. — Что за палочка, мисс? — спросил он неуверенно, явно чувствуя, что что-то тут не так, но не зная, с какой стороны подступиться. Я облизала губу (вкусно — железо и пыль) и выдала с улыбкой: — Остролист, перо феникса, одиннадцать дюймов, сэр, — и хлопнула ресницами, как Мэрилин Монро в рекламе. Он кивнул и юркнул куда-то вглубь. Видимо, за моей судьбой, завернутой в коробку. Я поймала своё отражение в стекле старого шкафа — чёрт, ну и вид. Грязь на лице, волосы после драки и Адского пламени, сорочка порвана. Если он купится — я окончательно теряю веру в мужчин. Парень вернулся с коробкой. Я узнала её с первого взгляда. Держал он её осторожно, как будто внутри ядро с живым огнём. Поднёс к прилавку, начал открывать: — Вот, палочка из остроли… — Да-да! Это она! — перебила я с восторгом на лице. — О, вы просто выручили меня! Я жду её с самого утра, честно! Старший мистер Олливандер обещал, что я смогу её сегодня забрать! Сыграла радость идеально. Театрально. Слегка перегнула, может быть, но зато громко. — Но… вашего имени нет в списке. Это значит, палочка не оплачена… — начал лепетать он, не отрываясь от книги, явно надеясь, что она сейчас подскажет, что делать. Блять. Серьёзно?! Чёрт, это должно было сработать. Но нет. Мысли вихрем: план Б. Надо тянуть, надо гнуть. — Не оплачено? Как странно! Может, другой мистер Олливандер не записал? — я снова включила дурочку. Глаза округлила, губы поджала, голос сделала на полтона выше. Мерлин знает, может, подействует. — Н-нет, мисс. У нас всё строго. Я не могу отдать вам палочку без оплаты. Это… это договор. Между волшебником и палочкой. Это священно! — затараторил он, запинаясь, не зная, куда смотреть: в глаза или в вырез. Истинный выходец факультета Пакваджи. Я слегка наклонилась вперёд, глядя на него, как на кролика в шляпе. — Вы принимаете только деньги? — спросила я голосом, которым однажды в Нью-Йорке получила бесплатный коньяк на весь вечер. Карлики с волосами цвета крысиной шерсти в ушах меня, конечно, не сильно привлекали. Но что поделать, я делала вещи и похуже... Тишина. Он сглотнул. Глаза расширились. Он явно подумал то, что я хотела, чтобы он подумал. Но уже через секунду... — Мы принимаем галлеоны и чеки банка Гринготтс, — сказал он, сглотнув, будто запихнул в себя не воздух, а чувство вины. — А если ни того, ни другого нет?.. — спросила я и выдохнула на него, чуть склонившись ближе. Парень поднял на меня глаза. Медленно. Как зверёк, что боится — но обязан посмотреть в глаза охотнику. — Значит… палочку, к моему глубочайшему сожалению, вы не получите, — сказал он тихо. Блять. Выдержка, как у морского адмирала на допросе. Вероятно, и правда хранит свою девственность для какой-нибудь Ребекки. Как чёртов Малфой. Я расправилась, отбросив девичью хрупкость как испорченную роль. — Работа у вас найдётся? — спросила я с сухостью, которой можно было шлифовать дубовую столешницу. Он опустил глаза, будто я выдернула у него табуретку из-под уверенности. — Сожалею, мисс. В этой лавке не бывает вакантных мест. Это семейный бизнес. Здесь работают только представители семьи Олливандер, — произнёс он вежливо, но с той механической отстранённостью, что выдают официанты, когда приносят не то блюдо и знают, что клиент не посмеет возразить. Ну, становиться миссис Олливандер я не собиралась, — подумала я. Но выбить из щенка всё, что можно, — святое дело. — Знаете, где есть? — спросила я по-деловому. — На Косой?.. Сомневаюсь, — сказал он, теперь уже смотря мне в глаза. Видимо, решил, что угроза секса миновала — грудь спрятана, ресницы не летают, голос стал ниже. — Здесь все лавки семейные. Работают по такому же принципу, что мы. — Кумовство, значит. — Я прищурилась. — Отлично, просто отлично. А пабы? — Там, как правило, всегда ищут, но не волшебников, мисс. А эльфов, — сказал он. Голос стал грустным. Приторно, искусственно. Как его улыбка минутой раньше. — А вон там, в переулке, где грязно и воняет? — кивнула я в сторону, откуда вчера утром меня вытащил мистер Зло. — Лютный? Ой, мисс, нет. Туда не стоит. Там нет места для леди. Очень, очень опасное место, — произнёс он почти как заклинание. — Ну а что мне остаётся?.. — я выдохнула. — Денег нет. Работы тоже. Придётся рисковать жизнью, чтобы получить палочку, которая, между прочим, выбрала меня. Но он не дрогнул. Не подвёл уголок рта. Не вздохнул. Ни черта. — Попробуйте другие места. Я надеюсь, вы найдёте деньги, — сказал он. Уже не как продавец, не как сын. А как вежливая, утомлённая инструкция. Я ухмыльнулась. Всё. Эмоции — в урну. Начинается экономика. — Надеюсь, ваша лавка не сгорит раньше, чем я их найду, — сказала я, разворачиваясь на пятке и выходя вон из этой богадельни с историей.

Косая аллея, Лондон

27 июня 1949 г.

Улица встретила меня, как и час назад: грязью, холодом, равнодушием. Ни курева, ни выпивки, ни еды, ни воды. Босые ноги, ободранная кожа, пыль на плечах и в волосах. Я выглядела, как развалина после бунта и огня. Блядство. Вот хоть под поезд прыгай. И тут рядом со мной послышался голос. Мужской голос. — Oh là là, quelle catastrophe! (О-ля-ля, вот это катастрофа!) Я замерла. Повернулась. И внутренне приготовилась либо к спасению… Либо к очередному охрененному дню. Передо мной стоял блондин — чуть выше меня ростом, в дорогом пиджаке. Глаза — хитрые, прищуренные, как у кота, который уже знает, где ты прячешь рыбу. — Catastrophe ? Vous n’imaginez même pas à quel point vous avez raison. (Катастрофа? Вы даже не подозреваете, насколько вы правы.) Он удивлённо округлил глаза. — Vous parlez français ? (Вы говорите по-французски?) Я усмехнулась. — Qu’est-ce que vous en pensez ? (А вы как думаете?) Он улыбнулся. Красиво. Нагло. — Ce n’est pas tous les jours qu’on croise une Anglaise dans cet état capable de parler une si belle langue. (Не каждый день встретишь англичанку в таком виде, говорящую на столь прекрасном языке.) И закурил. Я втянула запах табака, почти физически чувствуя, как мозг возвращается на место. — Я американка, — сказала я, делая первый настоящий вдох за эти три дня. Он посмотрел на меня внимательнее, задержав взгляд на руках, губах, локтях, коленях. — Американка, у которой выдались дерьмовые деньки, — уточнила я. Он кивнул. Не с жалостью — с пониманием. Я осмотрела его: пиджак тёмно-синего цвета, брюки под стать, ботинки дорогого покроя. На цепочке в жилетном кармане висели часы — тяжёлые, семейные. Он не был с улицы. Он был из тех, кто родился, чтобы не бояться улиц. — Угостите? — спросила я, указав на сигарету. Он без слов достал золотой портсигар и протянул мне одну. Я взяла — руки дрожали, но в этот момент они могли держать целый мир. Он зажёг палочкой — и это был, возможно, лучший табак за всю мою память. — Merci, — сказала я тихо. (Спасибо.) Он кивнул. Затянулся. — Et qu’est-ce qu’une Américaine fait ici, à cette heure, dans un tel état ? (И что делает американка здесь, в такую рань, в таком виде?) — Долгая история. — Я выдохнула дым. — Но могу рассказать, если купите мне выпить. Он усмехнулся, беззлобно, как человек, который умеет отказывать красиво. — Hélas, mademoiselle l’Américaine, le travail m’attend. Je suis juste sorti fumer et m’aérer un peu. (Увы, мисс Американка, меня ждёт работа. Я просто вышел покурить и проветрить мозги.) — Работаете где-то здесь? — спросила я, не отпуская сигарету. — Лавка Розье. — Он кивнул в сторону переулка. — Nous avons tout, et même plus. (У нас есть всё — и даже больше.) Он произнёс это как слоган из старой рекламы, и я хмыкнула — родное чувство, из 80-х. Из моей эпохи. — А работа? — спросила я, теперь уже прямо, с нажимом. Он испепелил бычок одним движением палочки и закурил вторую. — Работа? — переспросил он, как будто не расслышал. — Работа, — повторила я. Слишком устала, чтобы шутить. Он посмотрел на меня иначе — не с флиртом, не с жалостью, а с той самой оценкой, которую я сама недавно давала ему: из чего ты сделана? Насколько прочна? Он медленно выдохнул дым и произнёс: — На работу в мою лавку люди стоят в очереди, — сказал он, не скрывая гордости. Ах ты ж, маленький принц с сигаретой. Слова его звучали как манифест: уверенно, хладнокровно, с тем оттенком самодовольства, который я всегда различала с первого слова — ведь в нём был отец, мои профессора, и все мужики с пачкой долларов в кармане и пустотой под черепом. — Ну хотя бы с улицы берёте, не то что эти изготовители волшебных деревяшек, — сказала я и тут же осеклась, внутренне подскакивая на месте. Я прищурилась. — Вы… мистер Розье? Он кивнул, сбрасывая пепел небрежным щелчком. — Oui, mademoiselle. (Да, мадемуазель.) Глоток — и я уже почти не дышу. — Что за лавка? — Une boutique de potions. La meilleure qualité dans tout le pays. (Лавка зелий. Лучшее качество во всей стране.) Ах, говорящая реклама. Да он что, с вывеской родился? Я фыркнула. — Я могу продавать. Могу работать на складе. Могу… — начала я, но он меня перебил на полуслове. — Mademoiselle, je n’ai plus le temps. La pause est terminée. (Мадемуазель, у меня больше нет времени. Перерыв окончен.) Вторая сигарета исчезла в воздухе, он уже почти отвернулся, как я схватила его за рукав. Грязными от крови руками. Прямо за ткань его дорогого тёмно-синего пиджака, как будто в этом жесте была последняя зацепка за цивилизацию. Дальше должна идти попытка надавить на жалость, раз моя дерзость не сработала. — Мне некуда идти, — сказала я быстро. — Я не ела сутки. Даже не пила толком. Я согласна на любую работу. Мне нужны деньги. Пожалуйста. Он поджал губы. Медленно перевёл взгляд на мою руку. Молча. Будто рассчитывал, сколько слоёв грязи впитается в его ткань. Я убрала пальцы, не дожидаясь упрёка. Не хотелось, чтобы он стряхивал меня как пыль. — Я не славлюсь благотворительностью, мисс, — наконец сказал он. Без злости, но и без тепла. — Я готова даже за кров. — Голос дрогнул. В горле стояла пустота. Пустота с запахом табака и стыда. И игры. Нужно было хотя бы войти в эту чёртову лавку, а дальше уже разберусь по ходу сцены. Он посмотрел на меня долго. Рука его прошлась по волосам — одна выбившаяся прядь легла на лоб. Он смахнул её в сторону, словно спорил сам с собой. Молчание повисло. Потом: — Seulement parce que j’aimerais bien entendre votre histoire, mademoiselle l’Américaine. (Лишь потому, что мне интересно услышать вашу историю, мисс Американка.) Он махнул рукой в сторону аллеи, позади которой скрывался вход в его лавку. Я выдохнула. Впервые за утро по-настоящему. Улыбка, настоящая, прорвалась сквозь грязь и горечь. Мои чары все ещё работают, даже без чёртовой магии и палочки. Выкуси, Том Марволо Реддл.