Уроборос

Угодья Малфой Менора

27 июня 1949 г.

Она исчезла не в истерике и не в панике. Она трансгрессировала с тем холодным, выверенным отрешением, с каким обычно уходят только те, кто уже принял решение. Словно проверяла — не нарушу ли я собственное слово, собственный обет, скреплённый кровью и магией. Она не убегала. Она ушла. Как человек, чьё время в этом доме завершено. И то, что я последовал ее условию обета, не пресёк, означало не слабость, но нечто куда более значительное: я признал — часть её слов заслуживает проверки. Хотя бы потому, что их последствия могут оказаться фундаментальными. Я стоял на выжженной земле. Всё пространство передо мной было искривлено, покрыто следами огня. Адское пламя. Он извивался в форме, которую не выбирают сознательно — в форме змеи. Адское пламя не слушается. Его невозможно подчинить обычной волей. Оно принимает форму той силы, что породила его, и той сущности, которая направляет его. Я видел, как оно дышало. Не как метафора. А буквально. Оно пульсировало, живое и голодное, оставляя после себя не жар, а безмолвную пустоту. Адское пламя — это не оружие. Это акт воли, приравненный к откровению. И она не только вызвала его, но и удержала. А главное — осталась жива. Я начал мысленно прокручивать последовательность событий. Сквиб, впервые прикоснувшийся к палочке два дня назад, вызвал проклятие Круциатуса и удержал его в течение секунд, достаточно продолжительных. Дважды. Вчера — чтобы показать, что она не так проста. Я думал, что выучил урок. И вот через несколько часов, вновь. Плюнула в меня, опрокинула и затем вновь. Непростительное проклятие. В этот раз, чтобы моё тело среагировало рефлексом боли. Затем, не имея контроля над магическим полем, она сплела полноценный обряд вызова Адского огня. Без подготовки, без фокуса. Она сделала это моей палочкой. И теперь я знал: она удерживала не только пламя. Всё это складывалось в теорию, которая до сих пор казалась мне лишь дерзкой аллегорией: с каждым крестражем, при каждом отрыве фрагмента души, я терял часть магической целостности. Не утрату в смысле магического истощения, но в более тонком, понимании: нечто, возможно, неосознанное — оставалось в том месте, где совершался акт разделения души. Не только кровь. Не только душа. Но и магическая структура. Если в момент создания Крестража на поле, в ткань события вмешалась третья сторона, или, как в её случае, тело — она могла получить доступ к этому. Она могла стать носителем магического отпечатка. И если это так, то не только объясняется её отклик на мою палочку. Объясняется всё. Её чувствительность к моей палочке. Её паника в моменты магической перегрузки. Даже её речь сегодня ночью, когда она, пьяная, говорила о будущем, звучала не как продукт логического анализа, а как нечто, пронесённое сквозь нечто, что люди называют чувствами. Сутки назад она утверждала, что я не в ее вкусовом предпочтении. А сегодня ночью, она интересовалась моей личной жизнью, рассуждала, на ком мне стоит жениться, что из уст путешественницы во времени звучало как набат. И говорила, что нашла бы меня в 1980-м. Я был уверен, её будет тянуть назад. Если не ко мне, как мужчине, то к моей магии. Я был уверен. И уже знал, что делать дальше. Её магия является частью моей. И если это правда, она не просто аномалия. Пока она жива, магия, которая слилась с её телом, не исчезнет. Умрёт — исчезнет. Сгорит — сгорит вместе с ней. Но главное? Кто.Её.Переместил. Менор приближался. Каменная дорожка вела нас по сырому, утреннему саду. Я не чувствовал холода. Только раздражение. Не поверхностное. Глубокое. Я чувствовал, как рушится структура: Софи Сентвен не должна была выйти за границы поля, она не должна была унести с собой мою палочку, она не должна была плевать в меня и проклинать, она не должна была говорить то, что сказала. Но она сделала всё это. И каждый шаг её — как вызов. Слева от меня, немного позади, появился Малфой. Он молчал недолго. — Том? — его голос прозвучал слишком человечески, слишком по-человечески. Я не ответил. Внутри уже прокручивались варианты — как забрать палочку из лавки Олливандера так, чтобы ни одна буква обета не была нарушена. Чтобы ни один участник этой сцены не мог, даже гипотетически, сказать: я преследовал. Обет — это не символ. Это акт магического закона. И нарушив его, я потеряю больше, чем власть. Я потеряю жизнь. А это неприемлемо. Но она сама предложила мне вариант — явиться в лавку. Именно это я и сделаю, а дальше… — Она смогла сбежать, — сказал Малфой. Я остановился. Повернулся. — Она смогла сбежать из Менора, — сказал я медленно. — Твоего дома. Он опустил взгляд. — Почему домовики не среагировали? Почему она смогла выйти? Я посмотрел в его глаза. Они были того же цвета, что и мои — но на два тона светлее. Светлее — и пустее. — Ты, Абраксас Малфой, прямой потомок рода, в котором каждый сантиметр территории охранялся поколениями, спрашиваешь это у меня? — голос мой был ровен, но каждый слог ударялся, как молоток о кость. — Ты хочешь знать, почему эльфы не остановили её? Почему комната была не заперта? Я не ждал ответа. — Твоя гостья отказалась переселяться в ту комнату, которую ты готовил. Ты наложил чары и ты знал, что я не шутил, когда говорил о риске. Ты знал, что она непредсказуема. И ты ушёл. Ты не проконтролировал. Ты оставил её без контроля. Хотя именно ты должен был её сдерживать. И она осталась в комнате, без защиты и проверки. Он молчал. Я продолжил: — Я выбрал Менор не потому, что ты мне нравишься. А потому что здесь пять поколений подряд был порядок. А сегодня в четыре утра, открытая дверь, исчезнувшая ведьма, и ты, с глазами мальчика, которого застукали за подглядыванием в будуаре. Малфой выдохнул. Мне показалось — именно так, тихо и виновато, когда-то выдыхал он перед покойным Аурелиусом Малфоем. — Она напала, Том. Я пытался остановить её. Но она… — Дважды, — прервал я его. — За двое суток. Ты был обезоружен. Сквибом. Девицей. Гостьей. Я говорил это больше себе, чем ему. Я не кричал. Мне не нужно кричать. Он понял. — Она нестандартна. Я… растерялся, — признался он. Я не ответил. Я повернулся, распахнул дверь и бросил через плечо: — Документы, — сказал я, не оборачиваясь. — Ты всё подготовил для неё? Шаги рядом чуть замедлились. Абраксас. — Том, может… не стоит? — сказал он тихо, как будто спрашивал разрешения вздохнуть. Я повернул голову. Глаза мои вспыхнули как зеркала перед бурей. — Ты всё подготовил, Абраксас? — спросил я, не повышая голоса. — Да, — ответил он, опуская взгляд. — Думал, что утром… отдам ей. Если бы она осталась. — Я видел, как ты «думал» сегодня. — я скривил губы. Она доберётся до лавки. Но купит ли она ту самую палочку? Деньги, имя, документы. Ничего у нее нет. Но она всё равно сбежала. Несмотря ни на что. Несмотря на меня. Несмотря на всё, что я сказал. София Сентвен. Проблема, которую я не предвидел, и которую я теперь не могу игнорировать.

Малфой Менор, Уилтшир

27 июня 1949 г.

Я вошёл в Менор первым, без взгляда на Абраксаса. Вокруг меня стоял запах сырой золы, впитавшийся в порванную мантию. Тот редкий случай, когда пепел шёл не от дров в камина, а от прожитого. В холле я сразу услышал голос. Резкий, звонкий, с едкой смесью претензии и привычной обиды. Он был слишком личным для официального дома, слишком эмоциональным для этой тишины. Он звучал, как тонкая трещина на поверхности вазы — не смертельно, но раздражающе. — Бракс! Ты обещал! Опять! Опять ты опоздал! — на нас с лестницы спускалась высокая девушка с тщательно собранными светлыми волосами и тонким, почти анатомическим лицом. Серое платье подчёркивало не только её глаза, но и очевидную, выстраданную дисциплину тела. Это была Ребекка Крауч — девушка Абраксаса. И, что куда важнее, дочь главного судьи Визенгамота. Она была красивой. Красивой по формуле. Аккуратно. Прохладно. — Бека… — начал было Малфой, но она не слушала. Схватила его за лицо, точно мать, повернула подбородок вбок, осмотрела. Движения её были быстры и уверены — так осматривают не любимого, а собственность. — Ты упал? Я же говорила тебе — пробежки опасны! — воскликнула она с пафосом, вжимаясь в него, как будто собиралась перенести его в свои покои и там препарировать. Я отвернулся. Таких сцен я не переносил. Не из презрения. Из брезгливости. Я не терпел фарса. Особенно утреннего. Особенно контроля от женщин. Последние трое суток были сплошным спектаклем, который поставили без моего согласия. София Сентвен не просто вторглась в мою жизнь. Она разорвала её по шву, вломилась туда с дымом и огнём, унесла с собой мою палочку и часть магии. Но хуже всего было то, что она унесла — мой интерес. А интерес — это путь. Стоит отвлечься, и ты уже смотришь не в том направлении. Стоит заинтересоваться — и ты не замечаешь, как всё остальное исчезает с поля зрения. Я вошёл в зал. — Флобби, — сказал я, и звук моего голоса резанул воздух. Домовик появился мгновенно. Во фраке, аккуратно выглаженном, с перламутровой пуговицей. Единственный из всей этой своры, кто понимал важность внешнего вида. Абраксас поощрял его за это. Якобы — стиль повышает преданность. Глупо, но, надо признать, эффектно. Именно он и разбудил меня сегодня утром. — Хозяин? — склонился он в реверансе. — Мантию и ботинки, — бросил я. Через секунду они были рядом. Мантия — тяжёлая, пропитанная защитными рунами, пахнущая воском и заклинаниями. Ботинки — драконья кожа с полировкой. Единственный материал, способный выдержать прямой контакт с пламенем, подобным тому, что она вызвала. Я снял старую обувь. Обгоревшую. Шнурки были оплавлены. На левой подошве — едва заметный отпечаток от тлеющей ветки. Переобувался я быстро, механически. Для меня даже это — часть контроля. Даже переодевание — форма власти над обстоятельством. Абраксас вошёл в зал. Рядом с ним Ребекка. Она держала его за руку с тем видом, с каким держат вещь, у которой есть особая ценность. Малфой выглядел раздражённым. Это было интересно. Он был из тех мужчин, которых женщины выбирают глазами, но впоследствии ломают руками — как мебель, нуждающуюся в подгонке. — Ты не нужен на сегодня, — произнёс я, не поднимая взгляда от ботинка. — Отдыхайте. Ребекка напряглась. Она всё поняла. Женщины редко ошибаются в этих вещах. Она чувствовала, что сейчас что-то происходит, что-то важное, что-то, где ей не место. Но промолчала. Потому что имя её отца значило слишком много. Визенгамот нужен мне. Краучи — нужный род. Ребекка — допустимая плата. Мелкая пешка. — Я в порядке, — сказал Абраксас, и я поднял глаза. — Могу пойти с тобой. В его голосе не было ни боли, ни страха. Но было то, что тревожит. Интерес. Не к делу. Ко мне. Или к ней. Я посмотрел на него. Если он произнесёт хоть слово, хоть полуслово, хоть взглядом намекнёт, что Софи «ударила как аврор», что у неё «глаза, из которых не выбраться», или ещё одно идиотское сравнение, — мне придётся вычеркнуть его. Как Нотта. Как всех, кто теряет самоконтроль. Мужчины, потерявшие ясность мысли ради женщины, — слабы. Они опасны. Их приходится чистить, как пробирки в кабинете зелий. — Я сказал, ты не нужен сегодня. Я не вернусь до завтра. Отдыхайте, — повторил я и поднялся. Я надел мантию, поправил перстень на указательном пальце и вошёл в камин. Надо было забрать палочку из лавки. Я шёл за палочкой, а не за ней. Она — придёт ко мне сама.

Косая аллея

27 июня 1949 г.

Я появился на углу Косой аллеи и вдохнул воздух, мгновенно понимая, что здесь что-то не так. Пространство вокруг меня звенело, словно натянутая струна, и причиной этому была вовсе не магия — звук. Голос. Голос, который невозможно было спутать ни с одним другим. Он был вкрадчивым и хрипловатым, лишённым музыкальной школы или дисциплины, но поразительно сильным в своей неуклюжей непосредственности. Эмоция, что текла вместе с ним, била точно заклятие. Я уже слышал этот голос. Вчера. В пабе, среди дешёвого огневиски и выцветших коробок, на которых она стояла и пела что-то о мужчине, разбитом сердце и боли. Тогда это казалось мне всего лишь нелепой выходкой пьяной девицы. Хотя уже вчера меня это зацепило. Теперь же это звучало тревожно и опасно. Софи стояла на краю площади, возле той самой лавки, куда направлялся я сам, босая, с разбитыми коленями, в многослойном хаосе юбок и ткани. Она выглядела отчаянно и совершенно неуместно, но пела так, будто это было единственным её оружием. Вокруг неё уже собралась толпа: школьники, авроры, владельцы лавок, случайные прохожие — они смотрели на неё, замерев и не в силах отвести взгляд. Возле её ног стояла неумело трансформированная чашка, криво сформированная, как могли сделать только те, кто впервые взялся за трансфигурацию или не владел ей вовсе. Внутри чашки лежали монеты — сикли и кнаты, подношения публики, которая была зачарована не столько самим пением, сколько энергией, исходившей от этой ведьмы. Мне было отвратительно видеть это зрелище, но не из-за мелочи в чашке, и даже не из-за нелепости сцены. Меня раздражало другое — то, как звучала в её голосе моя магия. Она пела, и люди не слышали музыку. Они слышали меня. Мою магию. Я наконец-то понял, почему вчера толпа была оглушена. Это не она. Это моя магия. Я уверен. Её голос звучал хрипло и низко, полушёпотом, как заклинание: «There's a place where lovers go To cry their troubles away. And they call it Lonesome Town, Where the broken hearts stay.» (Есть город, где влюблённые все Рыдают в своей тишине, Его зовут Печальный Град — Там разбитым сердцам приют и ад.) Она пела, как ведьма, распахнувшая двери в запретную библиотеку, и вся чёртова улица внимала ей. Мне это не нравилось. Ни толпа, ни монеты, ни то, как один из стариков вытер слезу, ни то, как школьник положил ей шоколадную лягушку. Я двинулся вперёд, сквозь толпу, к лавке. Они не замечали меня. Это была ещё одна магия — та, что растекается, как яд, из её голоса. Оцепенение, гипноз, эмоция. Софи спела последние строчки, голос стих, и наступила тишина. Люди молчали. Не аплодировали. Просто молчали. Как после проповеди. Как после похорон. Как после откровения. Я был уже близко. И тут она заметила меня. Наши взгляды встретились, и её глаза расширились. Не от страха. Не от радости. От того осознания, что бывает в момент, когда человек вдруг ясно понимает, кто именно стоит перед ним — и насколько близко он подошёл. Я хотел сделать шаг — всего один, выжидательный, почти дружелюбный, с оттенком той мнимой вежливости, которой учат в Хогвартсе, войти в лавку и закрыть за собой дверь. Но увидел в поясе юбки. Мою палочку. Запиханную внутрь на области ее талии. Мне это не понравилось. Вся эта американская открытость. Ей нужно было просто слезть и просто замолчать. Но она посмотрела вниз, на чашку с монетами, затем подняла глаза на небо и вдруг, едва заметно улыбнувшись, вновь запела. Но теперь совсем иначе — тихо, словно обращаясь лично ко мне: «Moon river, wider than a mile, I'm crossing you in style some day. Oh, dream maker, you heart breaker, Wherever you're going, I'm going your» (Лунная река, что шире мили, Я переплыву тебя в один прекрасный день. Река, рождающая мечты и разбивающая сердца, Неважно, куда течешь ты, я пойду вслед за тобой.) Её взгляд задержался на мне. Дольше. Целенаправленно. И я уловил в нём… вызов? Нет. Не дерзость. Это была констатация. Она знала, что я пришёл. Она знала, что я слушаю. Я видел, как нервно дрогнула жилка у неё на шее, но голос не сорвался. Она опустила голос ещё ниже и произнесла заключительные строки едва слышно. «Two drifters off to see the world; There's such a lot of world to see. We're after the same rainbow's end, Waiting 'round the bend, My huckleberry friend, Moon River and me.»

(Мы двое странников, отправляющиеся повидать мир, В котором так много всего, что стоит увидеть. Мы ищем одно и то же — конец радуги, что скрывается за поворотом — мой верный друг, Лунная река и я.) В них не было просьбы. Это была не лирика. Это была угроза, замаскированная под колыбельную. Толпа, разучившаяся дышать, начала дышать снова, но не шумно. Старик опустил руку. Подросток отступил ещё на шаг. Аврор перестал щуриться. Кто-то попытался аплодировать, но передумал. Я увидел, как несколько монет с опозданием докатились до чашки и замерли. Я видел, как она сжала пальцы и снова разжала. Я видел, как на миг мелькнула мысль о побеге. Мы стояли как два призрака будто бы из разных веков. Она стояла напротив, дрожащая от утреннего холода, в платье, босиком, вся в следах пыли, с разбитой губой, с волосами, растрёпанными ураганом, который случился утром. Я — в мантии, в свежей обуви и магией, сдержанной за кожей, как яд в ампуле. И я ждал. Не шагал больше. Не звал. Не преследовал. На мне был обет. А значит — решение было за ней. Её глаза были мокрыми. Руки — как у привидения: тонкие, бледные, всё ещё с каплями крови на локтях. И я знал, что дрожь её — не только от ветра. Не только от босых ног на брусчатке. — Я ещё не купила палочку, — она посмотрела на чашку. — Мда уж, негусто… Я молчал. Люди проходили мимо нас, обращая больше внимание на девушку-оборванку, а не на меня. Видимо считали, что я её покупаю. — Могу продать тебе твою. Мне нужно ровно семь галлеонов. Так сказал Олливандер. — Отчеканила она. — Неужели голос не помог вам, мисс Сентвен? — спросил я. — Я здесь, вероятно до зимы петь буду, чтобы насобирать хотя бы галлеон. — сказала она и поджала губы. Я пожал плечами. — Вы сделали свой выбор… — сказал было я, и она меня перебила. — Звучишь как мой отец, забирай свою чёртову деревяшку и катись к чёрту! — Зашипела она и кинула в меня палочку. Развернулась, не глядя больше на меня, и подошла к чашке с монетами, упрямо собирая сикли и кнаты в ладонь, словно эти жалкие подаяния могли решить хоть что-то. Я поймал палочку и почувствовал под пальцами знакомую поверхность, ощущая, как магия откликается внутри древка и возвращается к своему хозяину. На мгновение меня охватило нечто вроде удовлетворения, хотя я и не позволил себе насладиться этим чувством — эмоции были слишком близки к слабости, чтобы уделять им внимание. Смысл имел лишь результат, и результат был сейчас в моей руке. Я сделал ещё один шаг назад, намереваясь показать ей, что я готов уйти и оставить её на этой брусчатке в её нелепых юбках и грязи. Но её взгляд, которым она проводила моё движение, был наполнен таким неприкрытым вызовом и упрямством, что я не мог позволить ей думать, будто она победила, бросив мне мою же палочку. — Семь галлеонов, мисс Сентвен, это действительно много для вас, — произнёс я ровно и холодно, глядя, как она пытается держать в ладонях мелкие монеты, — особенно если учитывать, что ваши таланты пока лишь умело создают проблемы, а не решают их. Она подняла голову и посмотрела на меня с такой яростью, что я почти ощутил её вспышку на коже. Её злоба была искренней и неуправляемой. Такие эмоции легко контролировать, направлять и использовать. — Ты не просто ублюдок, Том, — прошипела она, делая ударение на моём имени, как на обвинении, — ты воплощение всего того, от чего я бежала всю свою взрослую жизнь. Можешь наслаждаться своей победой, но однажды тебе придётся понять, что мир больше твоих желаний. Я не улыбнулся. Не показал эмоций. Не позволил себе даже намёка на реакцию. Её вспышка была короткой и бурной, но пустой, как любые слова в момент отчаяния. И я понимал, что истинная причина её ярости — осознание своего бессилия. Ведь мы оба знали, что её независимость была лишь иллюзией, недолгой вспышкой, угасающей сейчас перед моими глазами. — Я не наслаждаюсь победами, мисс Сентвен, — ответил я негромко, позволяя голосу звучать спокойно и бесстрастно, — я просто принимаю их как неизбежность. Вас же никто не заставлял нарушать мои планы, никто не вынуждал устраивать спектакль. Вы сами выбрали бегство, а теперь стоите босиком посреди Косой аллеи и удивляетесь, что ваш спектакль не принёс вам желаемого результата. Хотя я говорил вам, в 1949-м вам придется сложно. Возможно, смертельно опасно. Сейчас период охоты оборотней, и не только. Напоминаю. Она сжала кулаки так, что монеты почти прорезали кожу ладоней. Но больше не сказала ни слова. Я видел, как на её лице постепенно появляется осознание — жестокое и неприятное — того, что все её решения были приняты под влиянием быстрых и ярких эмоций, страхов и ярости, а не разума, и привели именно сюда, на эту холодную улицу, где она теперь стояла передо мной разбитая. Она — ключ к моей собственной теории о передаче магии. Я не мог просто развернуться и уйти, пока не буду знать наверняка, насколько глубоко проникла моя магия в её структуру. Пока не увижу, что она отчаялась достаточно. Я смотрел на неё долго, изучающе, словно решая сложную формулу, где каждая деталь имела значение. В конце концов, я поднял палочку и, не произнося вслух, направил на её руки короткое, почти неуловимое заклинание исцеления, ровно настолько, чтобы её ладони перестали кровоточить и привлекать внимание прохожих. Я не позволял себе сентиментальности — это был простой акт практичности. Но она могла воспринять это иначе. И она не подвела. Она вздрогнула, почувствовав заклятие, и непонимающе уставилась на свои руки, а затем на меня, будто впервые увидела. Её губы дрогнули, но она тут же поджала их и быстро отвела взгляд. Я сделал вид, что не заметил этой реакции. — Это ради того, чтобы вы могли держать себя в руках и не привлекали ненужного внимания, Софи, — пояснил я, даже не утруждая себя вежливостью в голосе, — В следующий раз подумайте, прежде чем врываться в чужие жизни. Я, наконец, развернулся и пошёл по улице в сторону лавки на углу Косой аллеи, оставляя её позади, где она была, прекрасно понимая, что она появится в моей жизни, потому что у нас обоих теперь была одна магия на двоих, и моя собственная теория требовала подтверждения. Сентиментальность здесь была ни при чём — лишь прагматичное и холодное намерение довести начатое до конца. И я знал, куда я иду.

Лавка «Зелья Розье», Косая аллея

27 июня 1949 г.

Я вошёл в уже знакомую за эти годы после выпуска лавку — потому что она надёжно выполняла свою функцию: здесь всегда можно было купить то, что иные торговцы предпочитали не видеть даже в списках на продажу. Лавка Розье оставалась семейным бизнесом, и Северин унаследовал от рода всё, что требуется для прибыльной торговли редкими зельями и компонентами: аккуратную внешнюю вежливость, холодную сметливость и умение говорить «да» так, чтобы собеседник ушёл с тем, что нужно прежде всего самому хозяину. В этом мы с ним были похожи, за год в лавке «Боргин и Бэркc» я научился многому. Северин обслуживал невысокую шатенку; по тому, как она густо покраснела и пыталась спрятать глаза от его ровной, понимающей улыбки, было ясно, что покупка деликатная. На прилавок легли два галеона, а из заднего ряда он подал узкий тёмный флакон с аккуратной пробкой. Цвет и вязкость указывали на средство на основе аконита — не модный эликсир «волчебой», а старое успокаивающее зелье для тех, кто имеет дело с ночными лихорадками. По сезону это объяснимо; значит, девица покупала либо для себя, либо для кого-то, чьё состояние предпочитает держать в тени. Северин поднял взгляд и безошибочно узнал меня. — Мистер Реддл, — произнёс он с тем безупречным тоном, которым приличные люди здороваются, одновременно пересчитывая риски, и повернул голову в сторону подсобки. Из узкого прохода вышла Эйлин Принц — юная зельеварша, которую он держал на полставки. Она была бледной, тёмноволосой, с вечной тенью усталости под глазами и выражением лица, как у человека, который всегда ждёт удара. Она двигалась осторожно, как будто каждый жест — это шаг по тонкому льду. И невидима настолько, насколько этого требует ремесло: ничто лишнее, только руки, стекло, весы и точные движения. — Эйлин, дорогая, побудьте за прилавком, — сказал он мягко, и она кивнула без вопросов; у неё был тот взгляд человека, которого дисциплина дома научила не спорить и не задавать лишних почему. Я знал о ней лишь то, что отец у неё вдовец, мужчина жёсткий и холодный. Отправил дочь работать сразу после окончания школы, видимо надеясь, что Розье обратит внимание на её серость, перепутает скромность с достоинством. Но Северин был слишком утончён для таких простых расчётов. Его вкусы были экзотичны, его амбиции — утончённы, его женщины — чаще подруги, чем жёны. Он был наполовину француз и молод, а значит — рационален в цинизме, из той ветви, где манеры доведены до поворота головы, — едва заметным жестом пригласил меня к угловой нише. Там стояли два глубоких кресла; здесь он либо заключал соглашения, либо вел себя ровно настолько галантно, насколько это приносило пользу делу. Я сел спиной к окну — по привычке и позволил ему занять соседнее место. — Я пришёл не ради визита вежливости, — сказал я без прелюдий. Он закурил, выпуская дым в сторону, будто бы учитывая мои предпочтения. Эта маггловская привычка прочно въелась в моё окружение; я отмечал её каждый раз, как знак слабой дисциплины, но сегодня был занят другой темой разговора. — Разумеется, Том. Чем я могу быть полезен? — спросил он, прищурив светлые глаза, и слушал так, как слушают не слова, а формулировку намерений. Из зала доходил тонкий, осторожный голос Принц — она обсуждала с каким-то мужчиной очередной флакон; по описанию симптомов и цене на стойке выходило, что снова речь о зелье на аконите. Я вернул внимание к сути. — Два дня назад у меня возникла проблема, — произнёс я и выдержал паузу, достаточную, чтобы он не принял это за приглашение к шутке. — Валериус сообщил, что это не проблема, а девушка, — позволил себе Северин едва заметную улыбку, ту самую, которой люди моего круга прикрывают непрошеное любопытство. Мне не понравилась интонация, и я дал это понять взглядом. — Я не стану называть её «девушкой». Тем не менее моя просьба проста: ты возьмёшь эту проблему к себе в лавку, — сказал я, формулируя ровно то, что должно быть сделано, без смягчающих деталей. Он приподнял брови — не в изумлении, а отмечая изменение конфигурации. — Она сквиб? — уточнил он спокойно. Я отметил про себя, что Мальсибер позволил лишнему дойти до ушей тех, кому это не требуется. Это исправимо и будет исправлено. Между мной и Розье не было тесной связи, как, скажем, с Малфоем, но он входил в круг — мой круг. Мы находили общий язык в вопросах, которые лучше не обсуждать в дневное время и не записывать в личный дневник. Редкие ингредиенты, рискованные связи, поставки, в которых каждый знал, что именно доставляется, но никто не произносил этого вслух. Мальсибер был проводником — «добропорядочный» курьер. — Сквиб — с допущениями, — ответил я и наблюдал, как он тушит окурок и закуривает новый: так он выигрывал себе секунды на расчёт. — Зачем мне сквиб в лавке, даже с допущениями? — спросил он уже без улыбки. — — Затем, что это необходимо мне, — сказал я без нажима. — А тебе, если я верно помню наши недавние договоренности, необходимо, чтобы поставки крови единорога приходили по понедельникам, без сбоев и без посторонних вопросов. Он не вздрогнул; просто перестал дышать дымом и посмотрел прямо, оценивая меру сказанного. — Это угроза? — спросил он без обиды, как выясняют параметры сделки. — Нет, — ответил я так же ровно. — Это просьба, с учётом взаимных интересов. Я пришёл к тебе именно потому, что ты понимаешь язык интересов и никогда не подводил. Ты не откажешь. Он выдержал короткую паузу, достаточную для сохранения достоинства ответа, и кивнул один раз — так кивают, когда всё уже решено. — На каких условиях я должен «взять проблему»? — спросил он деловым тоном. — И чего именно ты ожидаешь в рамках рабочего дня? — Никаких своих решений от неё, только поручения у прилавка и на складе, она продаёт, не варит, — сказал я. — Наблюдение — тщательное. Любые нестандартные проявления — фиксировать, не обсуждать. Оплата — не требуется, договорись с ней на кров и еду. Документов при ней нет. Имя Софи, этого достаточно. За безопасность отвечаешь ты, за последствия отвечу я. Что будет дальше, сообщу, как она устроится сюда. — Понял, — произнёс он, и на этом понял было столько же дисциплины, сколько выгоды. — Где она и когда нужно её устроить? — Сейчас, — сказал я. — Найдешь на улице у Олливандера. Шатенка, высокая и слегка диковатая. Иди по голосу, она орёт уже больше получаса на улице. Он кивнул ещё раз — без жестов, без театра. В зале позвонил колокольчик, и Эйлин снова тихо ответила клиенту. Я поднялся. В таких разговорах не бывает рукопожатий: достаточно того, что каждый сделал свой шаг и сохранил лицо. — Благодарю, Северин, — произнёс я не ради благодарности, а чтобы зафиксировать финал, и повернулся к выходу. — Поставки по понедельникам будут приходить вовремя. — И новый продавец тоже, — ответил он с той самой вежливостью, которой хорошо оплачивают товар. — Сейчас займусь. Я вышел на улицу и почувствовал, как аллея снова шумит обычным шумом. Вопрос был решён без лишних слов и без потерь. Так и должно быть. Всё остальное — подробности, которые будут учтены позже.