Уроборос

Малфой Менор, Уилтшир

26 июня 1949 г.

Я почувствовала сквозь сон взгляд и проснулась. Даже не от звука, не от прикосновения, не от боли в затылке. От взгляда. Как будто кто-то сверлил меня глазами с такого расстояния, что их было не видно, но всё равно они были. Я лежала на полу. В той же сорочке. Пол холодный, спина затекла, волосы вились по лицу, как мёртвые лозы. Голова кружилась — не от сна. От другого. От огневиски, беготни и крика, от улицы, где пахло смертью и волей. Та улица была страшной, действительно страшной. Мужчина с лицом, что оставалось лишь куском кожи после схватки с кем-то нечеловеческим. Оборотни, позже сказал Реддл. Надо мной стоял он. — Уйдите, — прохрипела я, не открывая глаз, и свернулась в клубок. Голова пульсировала, тело ломило, горло саднило, как после чёртовой акустической вечеринки. — Тебе принесли отрезвляющее зелье. Почему ты не выпила? — его голос был ближе, чем хотелось бы. Я приподняла веки. Лицо его было в тени. Стоял, как скала, как зеркало, в котором ничего не отражается. Чёртова монументальность. — Потому что я хочу быть пьяной, — выдохнула я. — Я пьяница, ясно? Голос хрипел, но язык не отказывался. Пока. — Я пила весь семьдесят девятый. И в восьмидесятый вошла тоже пьяной. — Я перевернулась на спину, глядя в потолок, который был старинный и, кажется, плыл. — Так что вот я. Пропитая девица из 1980-го. Он не ответил. Я продолжила, потому что остановиться уже было невозможно. — За эти три дня, я больше всего скучала по выпивке. Я могла бы жить на воде, если бы в ней был хоть градус. Слишком много навалилось на меня. Слишком много. Села. Заныло в груди, будто кто-то надавил изнутри. — И чтобы ты знал, — голос стал ядовитее, — в моём времени женщины спиваются наравне с мужчинами. Нет никакой больше «добродетельной дамы с шляпкой». Нет. Мы такие же трясущиеся, отчаявшиеся, рвущиеся к забвению, как и вы. И я не вижу ни одной причины не продолжить. Я встала на ноги, пошатываясь. Подошла к столику, на котором стоял тот самый флакон. Взяла. Поставила обратно. — У меня нет палочки. Я и там была сквибом. И здесь — беспомощна, безоружна. Что там был непросветный пиздец и угроза уровня «убей всех грязнокровок», что здесь, судя по тому переулку. Отличие одно — там я хотя бы могла исчезнуть в толпе. А тут я — музейный экспонат. Аномалия. Сраная заблудшая ведьма из будущего. Без назначения. Без цели. Он смотрел. Я видела. Не глазами — кожей. — Раз уж дорога назад закрыта, — сказала я, опускаясь на кровать, — сопьюсь здесь. Тут хотя бы помоют, в случае чего. Я не смотрела на него. Волочила язык, словно цепь. Липкая, железная, тяжелая. Пауза. Он не ушёл. И я подумала: почему не уходит? Зачем пришёл? Чтобы убедиться, что я окончательно сломалась? Или чтобы услышать это вслух? Что бы это ни было, я не собиралась играть ни в жертву, ни в героиню. Я была Софи Сентвен. Американка, которая слишком много видела и теперь хочет просто — не чувствовать. Как он и сказал, я слишком чувствительная… или это не он говорил, или говорил не об этом… — Твой концерт не поможет тебе получить ту палочку, — сказал он. Голос был спокойным, без тени раздражения. — Она тебе не нужна. Ты не пришла сюда, чтобы стать героиней. И связывать себя с Волдемортом необходимости нет. Я фыркнула и откинулась на кровать. Повернулась к нему спиной — не от обиды, просто потому что на него смотреть было тяжело. Как на зеркало, в котором отражаешься не ты, а кто-то, кем ты никогда не станешь. — А ты откуда знаешь? Прорицатель? — бросила я через плечо. Он не ответил сразу. Я слышала, как он переместился по комнате, беззвучно, точно. Как тень с манией контроля. — Мы найдём тебе палочку, что будет отзываться, — сказал он. — Я лично её найду. Пауза. Потом: — Ты говорила про граб и хребет речного монстра в лавке. Что думаешь? — Я из головы придумала, — проворчала я, не оборачиваясь. — Ни одна палочка не отзывалась на меня. Только твоя. И та — близнец палочки Волдеморта. Он выдержал паузу. И с какой-то странной, хладнокровной уверенностью произнёс: — Уже две, как минимум, отзываются. Значит, есть и третья. И пятая. Я сжала зубы. Упрямец. Но упрямец, который слышал, даже когда я не хотела, чтобы слышали. Я резко повернулась — и сразу пожалела. Голова пошла кругом, мир поплыл. Я вцепилась пальцами в одеяло. — Почему ты спрашивал про Гонтов? — спросила я. Снова. С вызовом. С намерением. Не забыла. Не отпустила. Он не стал юлить. И меня это подкосило. — Потому что я Гонт по матери, — сказал он. Просто. Спокойно. Как будто речь шла о цвете глаз. — Потомок той безумной ведьмы? — спросила я, едва удерживаясь, чтобы не упасть назад. — Да, не прямой, но родственник, — ответил он. Голос не дрогнул ни на миг. Я уставилась на него. Это объясняло многое. Но не всё. — Я знаю только про Блэков, — сказала я медленно. — Гонты, не были на слуху в 1980-м. Про Малфоев и Лестрейнджей мне сказали перед тем, как я… оказалась в 1949-м. Блэки живут. Их много. Насколько я поняла — они важны. Он кивнул. Или просто посмотрел так, как будто кивнул — не слишком заинтересованно. — Понятно, — сказал он. Но мне показалось — не понятно вовсе. В его мире — я всё ещё была пазлом, а не человеком. Я выдохнула. — В школе вроде говорил мне, что Гонты всегда держались особняком, — сказала я, глядя на него внимательно. — Они считали себя элитой. А Блэки судя по тому, что я увидела — тоже. Ну, это если я не путаю фамилии, может быть рано или поздно эти два рода объединили усилия. Он не ответил. Но в его лице что-то дрогнуло. Я видела. На полсекунды. Как будто мои слова отозвались в каком-то внутреннем проекте, чертеже, который он ещё не достроил. Или даже не планировал. И в этой паузе я впервые поняла: это всё — не миф. Не старые маги, не гербы на стенах. Это реально. Это сейчас. А я — внутри. — Так что, может быть, ты свяжешься с семейством Блэк, — протянула я, скользнув взглядом по потолку. — С чьей-то дочерью. У тебя есть ровесницы среди них? — Есть, — сказал он. Без тени эмоций, без уточнений. Как будто вопрос был излишне прагматичен для обсуждения. — Но тебе-то что с этого? — добавил он, пристально глядя на меня. Я чуть улыбнулась, но не открыла глаза. Не из кокетства. Из-за усталости. — Мне? Ничего. Просто показываю тебе свои навыки связывания памяти и логических выводов, — лениво сказала я, потянувшись, будто лежу не в постели старого особняка, а на пляже с сигаретой и бокалом рома. — И пытаюсь выяснить, был ли ты жив в 1980-м. Вероятно, тебе это важно? Хотя, как я и говорила, ни Реддлов, ни Гонтов я не знаю. Он молчал. Но я чувствовала: он слышал. Слушал не просто ушами, а мыслью. Вбирал информацию, как воздух. — Может, ты возьмёшь фамилию Блэк? — подкинула я, открыв один глаз и глядя на него в упор. — Было бы забавно увидеть тебя там. Где-нибудь на Косой. Такой лорд Блэк, вся родня — драгоценные проклятые склепы. Он не отреагировал. Даже бровь не дёрнулась. Я прикрыла глаза, погрузившись в мысленную картинку. — Ты был бы старше меня… ну, на сколько? — пробормотала я. — Лет на тридцать? Значит, тебе было бы… что, пятьдесят? И в этом возрасте я уже представила его — серебристые волосы назад, те же скулы, те же глаза. Только глубже. — Интересно, кем бы ты был, если бы я тебя встретила, — добавила я тихо. — Время всё меняет. Даже легенды. Он всё ещё стоял. Я слышала дыхание. Ровное. Холодное. Контролируемое. И вдруг, на мгновение, мне показалось — он не знал, что ответить. А значит… я дотронулась. Хоть на секунду — до того, что внутри. — Хотя, может, я так тряхнула свою временную линию, — пробормотала я, приоткрыв глаза и глядя сквозь него, будто сквозь занавес дождя, — что, может быть, там, в 1980-м… и Реддлы, и Гонты будут. На каждой обложке. В каждом архиве. Я не смеялась. Просто улыбалась — широко, устало, по-пьяному, как будто только что рассказала самую плохую шутку в баре, где никто не знает, кто ты. Он не шевелился. Даже дыхание затаил. Я чувствовала это. Он стоял у края кровати, как ночной кошмар, который почему-то не прячется, а просто ждёт. А я всё говорила. Потому что если замолчу — реальность затянет, как болото. — Может быть, уже своим появлением я убила Волдеморта там, в будущем, — сказала я мечтательно, тихо. — И палочка-близнец мне не понадобилась… Пальцы слабо шевельнулись на простыне. Я не знала — от страха или от жара. То ли мне было холодно, то ли тело поднимало флаг лихорадки, но я чувствовала, как дрожь пронизывает каждую кость. — Если всё-таки я вернусь назад, — выдохнула я, уже не глядя, — обещаю найти тебя там, Том. Увидеть бы твоё лицо… ты, вероятно, испугаешься. В свои-то сто девя… Я не договорила. Сон накрыл меня. Как чёрное полотно. Как заклятие. Как вода — тяжёлая, тёплая, бесконечная. Голос исчез в горле. Последним, что я помню, был тишайший вздох. Не его. Мой. Как будто я наконец-то — хотя бы на пару часов — отпустила всё.

***

Я проснулась, когда было темно. Темно так, что за окнами — только пустота. В комнате было пусто и тихо. Пол под ногами был ледяной. Камин давно погас. Я зябко поёжилась и натянула одеяло на плечи. Холодно. Или это похмелье? Меня било мелкой дрожью, в висках стучало, руки не слушались, во рту пустыня. В прошлый вечер было жарко как аду, теперь холодно. Что за черт? Малфой отвратительный хозяин! Я поднялась и направилась к шкафу, хотя и знала — там ничего, кроме отрывков драмы в тканях. Оборки, тяжёлый крой. Наряды, в которых можно разве что венчаться с Призраком Оперы, но никак не пить в одиночку в старом доме, где всё пропитано властью. Укуталась в одеяло и вышла в коридор. Свечи зажглись сами собой. Магия, как собака: ленится, пока не напомнишь, кто теперь в доме. Видимо, никто не верил, что я задержусь в этом крыле еще на день. Особенно после песни, крика и того, как Малфой пообещал: Будешь умной, тогда, возможно, переживешь завтрашнее утро. Вряд ли бы пьяная, в одной сорочке в том грязном и страшном переулке подпадало под его определение «умная». Но я жива. Пока. Я спустилась по лестнице медленно, словно по льду. Ноги скользили, одеяло волочилось за мной, как шлейф. Я искала выпивку. Не ради веселья — ради того, чтобы пережить еще одно утро. Тело требовало — как воздух. Идти следовало в столовую, но сердце подсказывало: опасно. Хозяин дома мог проснуться в любой момент и сказать: В Малфой Меноре женщины не пьют. Тем более гостьи. Тем более в моём Меноре. А я была и гостьей и женщиной и, кажется, личной головной болью всего их совета магической знати. Я прокралась мимо зала. Уже почти миновала, как… Голоса. Тихие, но чёткие. За дверью зала. Один — ровный, холодный. Второй — с интонацией, слишком податливой, чтобы быть равной. Малфой? Я замерла. Прильнула к стене. Слушать или идти дальше? Инстинкт — остаться. Разум — бежать. Но я не была в состоянии слушать разум. Я была Софи Сентвен — в одеяле, с похмельем, без палочки, среди ненормальных, во дворце лжи. И я умела шпионить, когда это было единственным способом выжить. Я подошла ближе. Медленно. На цыпочках и прижалась к двери. Одеяло соскальзывало с плеч, но я не двигалась — дыхание стало редким, будто сама природа внутри велела затаиться. За дверью слышались голоса. — …ты оставил её одну, — сказал Том. Его голос был холодным, как пол в моей комнате. — У тебя было поручение и ты ушёл. — Я не знал, что ты воспримешь её истерику как операцию уровня «защита Министерства», — ответил Абраксас. Его голос был глуховат, но в нём звучала обида. — Она вела себя… непредсказуемо. — Именно. Она и есть непредсказуемость. Ты должен был остаться. Я должен был уйти к Эйвери на полтора часа, Малфой. Это не повод устраивать показательный демарш. Ты видел, что она может взорваться в любую секунду. Эйвери. Новое незнакомое имя, надо запомнить. — Я не обязан нянчиться с ней, — парировал Абраксас. — Сам признал, что она опасна. Так почему я должен был быть рядом? — Потому что если ты не можешь управлять риском, — произнёс Том медленно, — значит, ты не достоин быть в списке тех, кому я доверяю. Пауза. Долгая. Леденящая. Я слышала, как кто-то наливал что-то в бокалы. Звон стекла. Шаги. В зале снова воцарилась тишина. — У неё была реакция на слово «Гонт», — продолжал Том. — Ты полезешь в её разум еще раз? — послышался голос блондина. Том не ответил. Я прижалась сильнее к стене. Холод пробирался под кожу. Всё внутри сжималось. — Сегодня ее выбрала палочка, палочка-близнец моей, — сказал Том наконец. — И ты знаешь, что это значит. Значит, она либо случайность, либо замысел. Я ещё не уверен. Но если замысел — значит, за ней кто-то стоит. — Ты думаешь, она шпионка? — Я думаю, она неизвестный элемент. А значит, её надо изучить, а не запугивать или бросать на произвол. — Что ты собираешься делать? — спросил Малфой. — Пока ничего. Пусть отдыхает. Но утром она получит палочку. Я сам её подберу. И посмотрю, на что она способна, когда перестанет быть беспомощной. Они больше не говорили. Шаги отдалились. Что-то зазвенело. Возможно, кубок или бокал. Я отступила от двери и замерла. Ноги онемели, дыхание участилось. Внутри всё рухнуло. Его палочка — близнец. Он сам сказал, что та другая принадлежит Волдеморту. Сам. Сказал мне. Несколько часов назад. Каждая кость внутри меня дрожала. Он — Волдеморт. Не кто-то рядом, не один из. Он. Вот почему он так на меня смотрит. Вот почему каждый жест — как шаг по льду, натянутому над адом. Вот почему когда я произнесла его имя и он вздрогнул. Он не верил, что я могу его убить. Не верил, но палочку купить не дал. А я говорила в лицо самому Волдеморту. Говорила, что моё появление — его конец. И он слушал. Что делать, Софи? Что, мать твою, делать? Я не знала — боюсь ли. Я больше не Софи, я перестала ей быть как только отказалась в этом чертовом прошлом. Я — переменная. И переменные, как известно, не живут в уравнении, если уравнение решается без них. Я обернулась к двери. Входная, чёрная, высокая, как смерть. Она казалась близкой. Но я знала — она не откроется. Я знаю слишком многое. Даже если не понимаю, что именно. Хотя… Может, в 1980-м всё это уже известно? Каждый факт из истории его жизни? Может, я не такая уж и редкость? Может, в моем времени о том, кто он такой кричат на каждом углу в проклятой Англии? Но он этого не знает. Он молодой и всё ещё строит свою легенду. И он думает, что меня послали. Но меня никто не посылал. Никто. Ни Пророчество, ни Министерство. Я — просто Софи, случайная пьяница в чужом времени. Я сюда упала, а не пришла. Нужно бежать. Сейчас. Я взглянула на босые ноги. На холодный камень пола. На дверь. Одеяло сползло с плеч, под ним — ничего. Ни брони, ни даже трусов, если быть честной. Мерлин… помоги. Сейчас бежать нельзя. Это глупо. Без одежды, без плана, без денег — даже во сне я бежала бы умнее. Нужно одеться. А потом… Потом до утра меня здесь быть не должно. Менор Малфоев — не тюрьма, но он станет ею. Если останусь — исчезну.

***

Я поднималась по лестнице чертовски быстро — настолько, что дважды чуть не грохнулась, цепляясь ногами за край одеяла. Сердце гнало кровь в виски, как будто впереди — не лестничный пролет, а побег от собственной судьбы. Впрочем… может это не так уж и далеко от правды. Я влетела в свою комнату, захлопнула за собой дверь и а темноте начала обыскивать шкаф. Одежда. Хлопковая сорочка, юбка и еще одна про запас. Никаких джинсов, никаких ботинок — сплошной музей. Но мне плевать. Главное — одеться. Быстро. Без суеты. Следом — что-то ценное, что можно продать. Деньги — это свобода, даже в 1949 году. Я видела статуэтку на столе, нужно будет забрать. А потом — палочка. Палочка-близнец в той лавке. Если я вырвусь и добуду палочку, меня никто не найдёт. Ни он, ни его Малфой, ни все эти тихие чудовища в дорогих сюртуках. Я обучена. Я знаю заклинания, теорию если быть точнее. Но ведь в поле сработало? И вчера, когда я прокляла его Круцио, надеясь, что запугаю мальчишку. Да он был собран, да я думала, что они приспешники этого мифического Волдеморта. Но кто, Мерлинова борода, мог подумать, что Том и есть этот чертов Волдеморт? Он ведь не сказал. А я говорила, что найду его в 1980-м, если вернусь, чтобы посмотреть на него. Мерлин, вот уж язык без костей, София! Ильверморни дал мне не худшую программу. Я просто… не использовала её. Но теперь — у меня была практика. Да еще и какая! Теперь я настоящая ведьма, а не сквиб на побегушках. Я уже надевала бельё, когда услышала шаги. Прямо по коридору. Чёткие. Спокойные. Безошибочные. Мгновение — и я прыгнула в кровать, не думая. Повернулась на бок к стене лицом, прижала щеку к подушке. Одеяло натянула почти до подбородка. Притвориться спящей. Быстро. Дышать ровно. Только дышать. Дверь отворилась без стука. Конечно, без стука. Он вошёл. Мда уж. Заходить вот так к девушке в ночи? — мысленно усмехнулась я. Но память тут же выплюнула другое: Что ты возмущаешься, Софи? Он — тот, про кого в газетах шепчутся. Тот, кому приписывают исчезновения таких как ты. Ты не в баре, детка. Ты — в самой глотке. Не думай. Дыши. Он остановился рядом. Я почувствовала его, даже не открывая глаз. Как ветер перед грозой. Он не дышал — он наблюдал. Я не шевелилась. Ни одним мускулом. Если он заподозрит — конец. Если он прикоснётся — я не выдержу. Если он поймёт… Нет. Держись, Софи. Притворяйся. Спи. Он стоял надо мной. Тихо. Так тихо, что я слышала собственное сердцебиение — оно стучало в ушах, как метроном в классе музыки. Один, два, три… промах. Снова. Один, два… Я лежала, отвернувшись к стене, с одеялом до подбородка. Одеяло пахло лавандой и мужским парфюмом. Вероятно, Малфой спал тут до меня — что ж, его дух не хуже амулета. Он не говорил. Не шевелился. Просто стоял. Я ощущала его взгляд на лопатках, на затылке, на пояснице, как будто он пытался прожечь сквозь кожу мою ложь. Может, он пришёл проверить, не сбежала ли я? А может, просто смотрит, как смотрят учёные на что-то, что должны препарировать утром. Том Реддл. Волдеморт. А я — мышь в лаборатории. Он сделал шаг ближе. Я замерла. Даже дыхание стало медленнее, глубже. Пьяное тело подыгрывало — язык ещё ватный, руки подрагивают. Он может подумать, что я сплю. Он должен подумать, что я сплю. Он ничего не сказал. Я слышала, как он… вдыхает? Словно принюхивается. Ты что, нюхаешь меня, псих?! — хотелось выдохнуть, но я прикусила язык. Потом — шаг назад. И ещё один. И всё. Дверь закрылась. Он ушёл. Я не двигалась ещё несколько минут, пока не услышала удаляющиеся шаги. Только тогда, когда звуки стихли совсем, я выдохнула. Глубоко. Рвано. Со стоном. Одеяло сбилось — я вся взмокла. Лоб — холодный, руки дрожат, живот будто опалили. Ты чуть не умерла, Софи. Только что. Я села, уставившись в стену. Он всё знал. Или почти всё. Он не верил, что я случайность. Но если бы он знал точно, я бы уже не лежала здесь. Меня бы не было. Он сомневается. Это моё оружие. Через час я сбегу. До рассвета. До того, как он решит, что достаточно собрал наблюдений и можно приступать к экспериментам.

***

Одевалась я чёртовски быстро. Два слоя юбок — одно поверх другого, будто ткань могла защитить лучше щита. Никаких носков я не нашла, только тонкие домашние туфли, почти тапки. Но до Косой дойду. Дойду или сдохну. Всё было продумано. Найти дорогу, не знаю, любую дорогу от Менора, лучше через сад, что был рядом с домом, там не было черных ворот, надеюсь в саду нет пруда или болота. Далее попытаться узнать где находится Лондон, найти Кингс-Кросс, дальше переход на платформу и там, я уже знала куда идти. Лавка Оливандера. Обменять статуэтку, что уже лежала в кармане первой юбки, на палочку. Мою палочку из остролиста. С палочкой я буду ведьмой, а не беглянкой. С палочкой меня никто не поймает. Я знаю заклинания маскировки, укрытия, путаницы следов — даже если половина не сработает, всё равно я уйду. Я глядела в зеркало. Лицо чужое. Глаза горят. Щёки вспыхнули, дыхание — хриплое, будто я бежала уже полпути. Но это и есть я. Софи Сентвен. Бежать — единственное, что я умею в совершенстве. С моих семнадцати. Когда я сбежала от отца, от матери, от проклятых экспериментов и бесконечных ожиданий. От школы, от мантии, от проклятой американской элиты. Я бегала по концертам, по задворкам Нью-Йорка, по чужим кроватям, по дешевым отелям в Новом Орлеане, по улицам Лос-Анджелеса. Я бегала от любви, от вины, от боли, от памяти. И теперь — от зачатка Волдеморта. В этот раз я убегу вновь. Я открыла дверь. Коридор был тёмным. Но не чёрным — свечи зажглись, как только я вышла. Дом знал, что я иду. Не мешай мне, Менор, — прошептала я. Ни звука. Ни шагов. Ни голосов. Сейчас или никогда. Я побежала по ковру, не оглядываясь. Если он объявится — он бросит Петрификус в спину. Если Малфой увидит — он сожжёт меня заживо. Если домовик сдаст меня — я окажусь в местах, о которых лучше не знать. Но если я добегу… Если я дойду до Косой, до лавки… Я выживу. Я исчезну. Я начну заново. Вновь. Я — не переменная, не игрушка будущего. Я — девушка в двух юбках и без носков, что бежит по коридору, и пока все ещё дышит.