Уроборос

Малфой Менор, Уилтшир

27 июня 1949 г.

Я проснулся рано. Даже слишком. Солнце ещё не показалось, но сон… сон меня покинул, как и спокойствие, как и уют, как и чёртово чувство порядка. В голове вертелась она. Эта девица. Эта невыносимая американка. Что с одного взгляда, с одного хриплого «дай сигарету», с одной фразы, вывернула весь Менор наизнанку. София Сентвен. Её имя было занозой. А Том… Том давил. Как всегда. Ненавязчиво, методично, с той самой ухмылкой, в которой никогда не было юмора, только превосходство. Я встал и пошёл умыться. Вода была ледяная. Домовики, чёрт бы их побрал, опять не растопили в термах. Том запретил — он всё контролирует. Даже температуру моего проклятого камина. Я смотрел на своё отражение. Гладко выбрит. Синие вены у висков. Капилляры красные. Она поселилась в моей голове. Её платье. Её запах. Персики. Мать. Она пахла точно так же, проклятье. Та же сорочка. Та же беспомощность в лице и то же упрямство во взгляде. Пять лет, как моя мать умерла, а тут — она. Том этого не знает. Не может знать. Но ощущает. Он всегда ощущает, когда я близок к краю. Он называет это слабостью. Для него всё, что не доминирует, — слабость. Я вышел из комнаты. Прошёл по коридору — шаг ровный, как учили еще с детства. Плечи назад, грудь вперед, голову выше. На первом этаже было тихо. Тишина в этом доме пахла интригой, страхом, долгом. Я прошёл мимо двери Софи. Я знал, что она там. Даже без чар. Даже не заглянув к ней. Стоит приказать Флобби — пусть разбудит её к завтраку. В этом доме всё по расписанию. Завтрак подаётся в ровно в семь утра. Тосты, яйца, бобы, кофе. И никакой истерики, чёрт подери. Если она хочет остаться в Меноре — она подстроится. Я завернул за угол и остановился. По лестнице вниз, перескакивая через три ступеньки, летело нечто — нечто, завернутое в несколько слоёв одежды, нечто в домашней обуви, нечто, что с виду напоминало существо, вырвавшееся из отделения умалишённых в Святом Мунго. Домовик? Нет. Слишком высокий. И… фигура под тканью. Это человек. Женщина. Мелькнула каштановая прядь, спутанная, как у пьяницы возле паба. Софи. — Петрификус Тоталус! — выпалил я, не думая. Тело застыло. Неловко, нелепо, будто куклу поймали в полёте. Она рухнула на последнюю ступеньку — не упала, а осела застывши. Я подошёл ближе. Разумеется. Всё то же лицо. Те же безумные зелёные глаза. Слои юбок, наспех натянутых — поверх ночной сорочки. Ни носков, ни мантии. Даже перчаток не взяла. Бежала. Она бежала. В четыре утра, по моему дому, как беглянка. Я остановился в двух шагах от неё. Смотрел сверху вниз. Сейчас она выглядела как подделка. Как изношенная кукла. Но я не куплюсь. Том предупреждал. Он всегда чувствует, когда кто-то начнёт рваться с поводка. Но теперь это моё дело. — И куда ты, Сентвен? — спросил я холодно. Она не ответила — заклинание держало её в тисках. Только пальцы едва подрагивали, как будто даже в параличе она хотела сжать кулак. Вот и пришло утро. И если она думала, что выскользнет из Менора, будто из ночного кошмара… Она ошиблась. В этом доме никто не уходит без спроса. Где, черт бы их побрал, домовики? Почему не проследили? Я снял заклинание почти нехотя — скорее по инерции, с тем ледяным презрением, какое питают к провинившимся детям Двадцати восьми Священных фамилий. И убрал палочку в карман пиджака. И в ту же самую секунду, прежде чем я успел выдохнуть хоть полслова, она, эта ведьма в юбках, вскочила с такой силой, с такой неожиданной грацией, что я даже не успел выругаться вслух. Салазар чистокровный, да что это? Кулак — совершенно непристойно тяжёлый, слишком уверенный для женщины, — прилетел мне прямо в скулу. Меня качнуло. Ковёр и мраморная лестница зашатались под ногами. Второй удар — уже обеими руками, в грудь, с разворота с яростью, достойной Морганы в гневе. Я отлетел назад, неуклюже, упал, и весь вес пришёлся на копчик, больно хрустнувший от столкновения с краем ступени. Было бы еще хуже, если бы не магия рода, что оберегала меня, наследника рода Малфоев. В голове гул, в глазах — туман. Я потянулся за палочкой. Был момент — крохотный, короткий, как пауза между вдохом и вырывшемся Протего, когда я почти схватил её. Но не успел, она уже была сверху. Оседлала. Её волосы упали мне в лицо, она схватила меня за мои волосы, крепко, с яростью, с личной обидой, будто я испортил ей жизнь — а не просто поймал на лестнице чужого дома. Откуда, Мерлин свидетель, в ней столько силы? Она весила не больше мешка с сахаром, но двигалась, как боец. Не выпускала из рук ни на миг, будто тренировалась всю жизнь. И пахла — не потом, не грязью, не дешёвой пивнушкой, а персиками и злостью. Это выбивало сильнее, чем удары. Я снова попытался оттолкнуть её, дёрнул предплечьем, но в тот момент она закрыла мне глаза ладонью, а другой вырвала палочку из кармана и выкинула ее в сторону и та с глухим стуком укатилась в тень. Я распахнул рот, собираясь закричать — Флобби, немедленно! Но она, чёрт подери, будто читала мои мысли. Вторая рука сомкнулась на моём лице, перекрывая рот, грубо, дерзко, без остатка. Её локоть упёрся мне в грудь, бедро — в живот, и всё тело дышало горячим, алкогольно-пряным потом, вперемешку с этим чёртовым персиковым запахом, что вновь напоминал мне… Не сейчас. Не мать. Не она. Мои руки — я идиот, они всё ещё были у меня, мать его, есть! Я рванулся, попытался выдернуть одну из них, схватить её за запястье, за горло, за что угодно. Но не успел. Колено. Прямо в солнечное сплетение. С силой, не заботясь ни о наследнике рода, ни о фамилии. Воздух вылетел из лёгких. Я захрипел. Проглотил проклятие. Рухнул головой назад. Посмотрел навверх. И… увидел Тома, что стоял на первой ступеньке вверх по лестнице, где я лежал умирая. Он наблюдал за сценой, что открылась перед ним. Домовик, что, видимо, привел его к нам, исчез после того, как Том показал жестом: исчезни. Она сорвалась с места, как дикое животное, споткнувшееся о собственный инстинкт. Вскинула голову, глаза — горящие, губы — бледные, волосы спутались на висках. Один рывок и моя палочка оказалась в её руке. Деревяшка, послушная только мне, зажата в её руке так, будто она и вправду верила, что способна этим что-то изменить. — Она не работает в твоих руках. Ты забыла? — произнёс Том, медленно, будто упрекая ученицу за невыполненное задание. Он уже спускался по лестнице, не торопясь, спокойно, и это спокойствие было хуже крика. Она стояла, спиной пятясь вниз по лестнице, как можно дальше от него, но не отводила взгляда. — Работает! Просто нужно знать, как и куда её ткнуть! — рявкнула она, и в этом голосе была не просто злость, не просто паника. Там была отчаянная решимость — та, что появляется только у тех, кто не рассчитывает дожить до рассвета. Я лежал на ступенях, распластанный, как сломанный манекен в кабинете ЗОТИ. В теле стучала тупая, тяжёлая боль от бедра до затылка. Скулу жгло, я чувствовал, как кожа на ней опухает и натягивается. Моя палочка, моя собственная палочка, теперь в её руках. И если бы я не видел этого своими глазами, я бы счёл это плохой шуткой. — Чтобы воткнуть, мисс Сентвен, тебе всё же придётся подойти ближе, — продолжил Том, теперь уже спускаясь к моей голове. Его голос был ледяной, точный, лишённый даже намёка на сочувствие. Я поднял голову и посмотрел на него снизу вверх. Он был высоким, прямым, как шпага, и весь этот дом словно подстраивался под его походку. — Не обязательно, — крикнула она, отступая ещё ниже. — Воткну только если подойдёшь ближе! У неё тряслись плечи. Юбки, надетые одна на другую, топорщились на талии. Домашние туфли скользили по мрамору. Она была абсурдной и в то же время угрожающе живой. — Ты бежишь от меня? — спросил Том. Один шаг — и теперь он был напротив меня, как раз на уровне моего живота. — Бегу? Да! — прокричала она и взмахнула палочкой, в её глазах вспышка последней веры. — Депульсо! — выкрикнула она и… Ничего. Ни искры, ни звука, ни магии. Только пустота, которая ударила в неё сильнее, чем любое боевое. — Блять! — выдохнула она и, не теряя ни секунды, швырнула палочку в Тома, резко развернулась на пятках и понеслась вниз по лестнице, куда глаза глядят. Том лишь слегка повёл запястьем. Палочка — моя палочка! с отвращением, как предавшая собака, отлетела в сторону и, вращаясь, скатилась на ступень ниже. Какой позор. Моя палочка, брошенная, выкинутая, нерабочая. Так с ней ещё никогда не обращались. Но это был ещё не конец. Том вскинул руку, молниеносно, с точностью профессора. — Петрификус Тоталус. Свет, резкий, холодный — и Софи должна была быть поймана, обездвиженна, растянута в воздухе. Но Мерлин всемогущий… она присела. Присела, как будто родилась в дуэлях на палочках, как будто это был не её первый дуэльный бой, а сотый. Присела и покатилась вниз кубарем, вся в шорохе юбок, в волосах, в грохоте туфель по камню. Том не шелохнулся. Он только смотрел, как она катится, и угол его рта едва заметно дёрнулся. Не усмешка. Не ярость. И я, лежащий на лестнице, понимал: она почти перешла черту. И теперь, если Том решит — она исчезнет. А если решит иначе… Она поднялась на локтях, будто из-под обломков. Юбки мяты, волосы спутаны, в глазах — огонь. Том уже спускался к ней, возвышаясь в своём фирменном, почти насмешливом молчании, когда не нужно произносить ни слова, чтобы дать понять: ты проиграл. И всё же он заговорил. — Это обычное утро для тебя? — спросил он. И я, лежащий на ступени, со сбитым дыханием и пульсирующей скулой, вздрогнул. Потому что Том не шутил. Никогда. Тем более не с теми, кого считал ниже себя. Значит… значит, ему это нравилось. Вся эта сцена, охота, сопротивление, удар, и теперь поверженная фигура внизу, которую он изучал так, как алхимик изучает редкий ингредиент перед тем, как пустит его в эксперимент. — Это обычное утро, когда тебя хочет препарировать Волдеморт, — выплюнула она, и в этом звуке, в этом имени, было всё. Тишина, что рухнула сразу после, была невыносимой. Я замер. Он замер. Даже пламя в настенных факелах дрогнуло. — Волдеморт? — повторил Том, и я понял, что даже он не ожидал, что она это скажет сейчас. — Я всё знаю. Ты — это он. Только молодой. Всё это — ты! — выпалила она, лежа на спине, как ведьма, которую прижали к земле, но не сожгли. Пока. Том склонил голову чуть вбок, точно ястреб. — Значит, ты знаешь, — сказал он. — Но до этого утра ты не знала. Ни в Лютном, ни пьяная в комнате, когда говорила, что вернулась бы в 1980-м, чтобы увидеть меня. Если бы смогла. Он говорил это без страха. Без смятения. Просто как человек, который пересчитывает цифры, прежде чем зачеркнуть ошибочную. Я сглотнул. Вот они — разговоры у камина, значит. Только без камина. Вот о чём они беседуют, значит. — А теперь знаю, — рявкнула она, — и чёрта с два приду к тебе в 1980-м! Том нагнулся к ней ближе. Слишком близко. — Разумеется. Ведь ты никогда туда не вернёшься, — сказал он. — Твоё место здесь. Я выдохнул во второй раз. Чёрт бы его подрал. Ночью он приказывал мне, что нельзя давить на неё. А теперь? Теперь смотрел на неё как на узницу, как на сломанную игрушку, которую можно починить… или разобрать на запчасти. Значит, всё. План поменялся. Пора готовить подвал. Пора звать Мальсибера и Розье. — Ну это мы ещё посмотрим, — выдохнула она, и прежде чем я успел осознать, что происходит, она плюнула в Тома. Плюнула. В Тома Реддла. Я даже не успел остановить ее. Схватить, остановить, предотвратить. Слюна стекала по его щеке. Том, казалось, застыл и уже начал разгибаться… Секунда — и она рукой схватила его за штанину брюк и резко потянула на себя. Он пошатнулся, потерял равновесие и упал на спину. Она отпрянула от него, перекатившись в сторону. Реддл, чёрт побери, упал. Это была сцена, за которую мою память, возможно, вычистят. Я хотел подняться. Серьёзно. Но, Мерлин мне свидетель, я боялся. Без палочки и только глухая обида и страх, что она снова меня оседлает. Ведь она уже это сделала — с лёгкостью. А удар её кулака — до сих пор пульсировал в скуле. И в этот момент она поднялась. Словно дождавшись сигнала. Он сидел на полу, всё ещё ошарашенный. Она — села на него. Снова, как минуту назад на меня. Секунда и удар кулаком точно в лицо. Но он увернулся резко и отточено. Скинул её с себя. И тут она, проклятая, рвёт ему мантию, схватившись за его внутренний карман и перекатываясь назад по лестнице, и я понял зачем она это сделала. Его рука мгновенно последовала за ее рукой, но она была быстрее. Встала на ноги. Палочка — в её руке. Его палочка. И она уже наведена. На него. И я понял — если она скажет одно заклинание — всё закончится. Она стояла, вся в поту и гневе, с растрёпанными волосами, с горящими глазами и… с его палочкой, нацеленная в самое сердце этого предрассветного утра. Том стоял перед ней — в изорванной мантии и лицом, испачканным чем-то новым. Эмоцией? Унижением? Нет. Что-то куда опаснее — интересом. — Убить тебя? — выкрикнула она, и я услышал в её голосе то, что редко встречал у аристократок моего круга, убеждение. — Может быть, это и есть то, зачем я здесь? Ты ведь думал об этом, Том? Говорил, что я не затем здесь, чтобы связывать судьбу с Волдемортом? Но что если всё, что случилось — это не ошибка, не случайность, не временной сбой, а миссия?! Как в дурацких романах, что читала моя мать? Том не двигался. Ни на дюйм. — Представь, если бы то же самое случилось бы с Гриндевальдом? Или с Гитлером? — продолжала она, делая шаг вперёд, и палочка — его палочка — двинулась с ней. — Разве это не было бы правильно? Убить? Я не знаю всех фактов. Может быть, там в 1980-м всё ещё терпимо. Но, Мерлин свидетель, если судить по тебе сейчас, ты уже стоишь в одном ряду с ними. С двумя другими деспотами века. Она кричала. А пульс бился в моих висках. Тишина дома звенела от каждого её слова. Палочка всё ещё была направлена на него. И она дрожала. Не рука — палочка. Я знал, что это значит. Палочка её не слушается. Или — слушается… не до конца. И что она не была уверена в том, что сделает дальше. Том выдохнул через нос. Я знал этот звук. Это был не смех. И не усталость. Это было то, что появлялось на мгновение до атаки. Но он не двигался, не прерывал. Он слушал. Словно хотел, чтобы она сказала всё, чтобы выговорилась. Или чтобы всё, что у неё есть, выплеснулось и больше не осталось ничего, кроме страха. Он медленно поднял руку, не делая рывка, не произнося ни заклинания, ни угрозы, ни имени. Просто поднял руку, будто перед зеркалом, в котором отражалась она. Хотя… мог бы из без палочки её остановить, он владел беспалочковой магией уже на приемлемом уровне. — Ты не знаешь, кто я, — сказал он. И я, лежа на ступенях, удерживая дыхание, понял: она была на грани. — Круцио! — рявкнула она, и я, Салазар мне свидетель, ахнул, как школьник. И сжался. Она. Сквиб. Без шансов на Депульсо минутой ранее, теми же руками, что дрожали от похмелья, вычеркнула в воздухе руну — самую настоящую, с акцентом и направлением, с ненавистью в голосе, которую редко можно слышать от тех, кто действительно способен на прощение. Я успел только увидеть, как Том инстинктивно сжался, присел в коленях от боли, от неожиданности, а затем резко выпрямился, когда она в ту же секунду сорвалась с места, словно взвод драконов несся за ней. Хотя… возможно сравнение было правдивым. — Ты собираешься подняться?! Чёрт бы тебя подрал, Малфой?! — крикнул Том, бросая на ходу взгляд в мою сторону, как будто я виноват, что она избила нас обоих и вот сейчас сбегает. Я резко поднялся. Он схватил с пола мою палочку, мою, и метнулся за ней, как будто она уносила что-то важное. А она и правда уносила. Самообладание Тома Реддла. — Акцио! — рявкнул он, и я, стоя у лестницы, увидел, как она вновь ушла от заклятия, пригнувшись вновь с точностью дуэлянта, и отбросила в нас ближайший диван в холле, взрывом Депульсо. Диван скользнул в воздухе, задел меня плечом, и я покатился в сторону, чудом Менора не сломав себе что-нибудь важное. — Палочка отслеживается простыми заклинаниями, — бросил он ей, тяжело дыша, и в голосе уже была злость, но и… нотка уважения. Чёрт возьми, уважения. Она уже была у двери, и смеясь, я клянусь, смеясь! — рявкнула: — Скину её в мусорку, когда трансгрессирую! Найдёшь потом сам! — Трансгрессируешь? — Том кинулся за ней. — Здесь противотрангрессионное поле два километра! Такое же, что и на поле, куда ты свалилась! — соврал он ей. Поле было не больше тридцати метров. Трансгрессировать внутри территории Малфоев невозможно, либо крайне рискованно, особенно в моменты нестабильной магии, а сцена именно такая: трансгрессия, с помощью чужой палочкой, могла стать ошибкой для каждого из нас. — Значит, побегаю! — ответила она с такой лёгкостью, как будто это утренняя пробежка, а не побег от Волдеморта в родовом поместье Малфоев. И она выскочила из двери, а за ней Том. А за Томом — я.

Угодья Малфой Менора

27 июня 1949 г.

Я видел, как Том Реддл бегал — пару раз, не больше. Он никогда не любил спешку, не терпел потери контроля, даже в движении. Иногда, да, он пробегал по аллее Менора, будто для себя, будто для поддержания того странного ритуала, в котором даже шаги отмерялись точно. Но чтобы бежать за кем-то? Настоящим бегом, через грязь, по влажной земле, в рваной мантии? Но он бежал. И, клянусь Салазаром, догонял. А я? Я понятия не имел, зачем бегу, но бег был единственным способом остаться на месте. Если она исчезнет, Малфой, — пронеслось у меня в голове, — ты будешь искать её без палочки. А если не найдёшь? Будешь бежать, как она. Всю жизнь. Я ускорился, сжимая кулаки. С каждой секундой становилось ясно: это не побег — это охота. Только добыча знала про охотника слишком много. Софи не пыталась скрываться. Наоборот, она неслась так, словно впереди была свобода. Лёгкая на подъём, в домашних туфлях, что утопали в грязи, в юбках, надетых в два слоя. Ни один слой её не сдерживал. Том атаковал и не просто размахивал палочкой. Нет, он целился. Он искал момент, когда она остановится. Он знал, как работают поля антитрансгрессии, но она — нет. Она чувствовала магию, но не умела её читать, не видела чертёж. И каждый раз, когда она делала шаг в сторону, на мгновение закрывая глаза, я видел, как её плечи чуть опускаются. Попытка трансгрессии. И каждый раз — удар щита против проклятий Тома. А её щиты были безупречны. Отражали всё, вплоть до Инкарцеруса, который Том запустил с намерением связать, а не сломать. Он не играл, он охотился, но она была лучше, чем он рассчитывал. Выносливее, смелее, безрассуднее. — Реддл, — крикнул я сквозь дыхание, срывающееся в горле, — если ты её сейчас… Он не обернулся. Даже не повернул головы. Только чуть ускорился. В какой-то момент сад начал сужаться, словно сам подчинялся законам охоты: стволы сближались, почва превращалась в вязкую жижу, а воздух с каждой секундой становился тяжелее. Это был тот самый бурелом, что начинался за оранжереями, туда не ходили даже домовики. Сломанные ветви, гнилые пни, тонкие деревца с толстыми кронами, которые не пускали свет. И всё это с ощущением, что ты больше не один, даже если вокруг ни души. В этой части угодий Малфой Менора не было даже забора. Там было болото, чуть дальше. Софи мчалась, как загнанный зверёк, но загнанный не судьбой, а нами. Бесшумно, яростно, на одном дыхании. В этих крошащихся туфлях, с разбитыми коленками, красным лицом, и яростью, которую она даже не пыталась скрыть. Уж не знаю, откуда в ней столько ярости, но каждый её поворот, каждый прыжок, каждый щит от заклятия Тома были не инстинктом, а решением. Она не бежала наугад. Она проверяла где можно трансгрессировать. Я знал — граница охранного поля была где-то впереди. Сто шагов, может меньше. Если она проскользнёт — всё. Будем искать до скончания веков. Или пока она не наткнётся на кого-то, кто поверит её бредням про Волдеморта. И тогда — бунт, пламя, война. Возможно, Азкабан. А Том? Он не просто преследовал. Он подстраивал маршрут. Я это понял, когда увидел, как он намеренно не закрыл ей проход направо, а бросил заклятие чуть левее, в просвет между двух осин. Значит, знал, значит, вёл. — Остановись! — крикнул я, и голос мой сорвался в хрип. — Не убьём же мы тебя! Она не ответила. Не обернулась. Но остановилась, когда перед ней оказалась огромная старая ива, склонившаяся уже почти полностью к болоту возле. Она уперлась в тупик, куда Том ее и загнал. Повернулась к нам и сжала в руке палочку, которую всё ещё держала крепко. И вот — это случилось. За секунду произошло движение руки и из кончика палочки в ее руке вылетело пламя. Не просто пламя. Фиолетово-чёрное, жирное, как нефть, пламя, что не шипело, а стонало. Оно не освещало, оно поглощало свет. Закручивалось спиралью, как морская змея, и обрушилось на землю, заполнив собой всё между ней и нами. Я выругался. — Адское… мать его… пламя! Я видел его только один раз — на картинке в книге, которую Слизнорт держал под замком в сундуке своей личной коллекции. Огонь, что не горит, а пожирает. Том остановился, как вкопанный. Даже он. даже Том Реддл — вот он стоит, сквозь дым, с мантией, обугленной у подола, и не идёт дальше. Только смотрит. Не на огонь. На неё. Софи стояла — теперь не бегущая, не испуганная, а ведьма, с волосами, прилипшими ко лбу, с губами, дрожащими не от страха, а от напряжения, и с глазами, в которых уже не было ярости. Только осознание. Вновь, как во время недавнишнего Круцио. И вот она создала его, она вызвала адский огонь. И он подчинялся. Я чувствовал, как земля подо мной содрогается. Слышал, как деревья сгорают от корней до макушек рядом. Как щиты Тома складываются один за другим против стихии. И если бы она шагнула вперёд… Если бы сделала неверное движение… Но она не сделала. — Ещё шаг, и вы оба умрёте. — голос её хрипел, но не дрожал. Ни истерики, ни паники — только решимость, выжатая, как последняя капля из раны. Она стояла посреди выгрызенной огнём части сада, полураздетая, в одежде, похожей на слои старой и грязной шторы, с пеплом в волосах и чужой палочкой в руке. И всё же она была центром. Она держала нас в узде. — Авадой я тебя, может быть, и не убью. — продолжала она, и её образ в огне будто рассыпался на обрывки чужих воспоминаний. — Палочка твоя очень строптива. Но ты сам видел, я вытащила из неё весь арсенал. Всё, что ты в неё за годы вложил. И если она тебе, как живой спутник, как кусок тебя… то знай — она меня выбрала. Она мне отвечает, — её рука дрожала, но палочка была поднята и огонь рвался в форме змеи отсекая нам путь от нее. А Том… Он стоял, не шелохнувшись. Ветер рвал его мантию, выжженный край трепался, будто дразня смерть. Он не сводил с неё взгляда. Не ярость, не страх — интерес. Страшный, холодный интерес. Как у змея, встретившего соперника в траве. — Ещё шаг — и пламя будет не по кругу. Оно пойдёт прямо на вас, — крикнула она, и из её пальцев снова сорвалась искра. Будто бы пробежал новый слой змеиной кожи на этой огненной змее. Я увидел, как Том сжал пальцы, сдерживая себя. Я сглотнул. Лицо саднило, спина горела от ударов — но было не до боли. Сейчас один её вздох, один сбой и мы оба сгорим. Сгорим, как проклятые. — Ты не понимаешь, Сентвен, — сказал Том, не делая шага. — Ты не понимаешь, что ты держишь. Этот огонь — это не заклинание. Это воля, это то, что подчинил себе я. И ты его не контролируешь. Пока нет. Он пока тебя терпит, но шагни не туда, и он сожрёт не только меня. Он сожрёт тебя. Сожрёт всё. — А может, и к лучшему! — выкрикнула она, — если уж я не могу вернуться, не могу понять, зачем я здесь, не могу больше пить и не могу жить то, может, лучше сгореть! И тебя потащить за собой! Том медленно поднял руки. Пустые ладони. И впервые за всё это время он сделал не шаг, а полушаг. Плавно. Чётко. — Если бы я хотел тебя убить, ты бы уже была мертва. Если бы ты хотела убить меня — ты бы не кричала. Ты бы сделала это. Тишина. Только потрескивание углей на тлеющем пне. — А теперь… — продолжил он, — отдай палочку, Софи. Или дай ей сгореть вместе с тобой. Выбор за тобой, но знай: ты переходишь черту. И тот, кто зашёл за неё — уже не сможет быть тем, кем был до. И я, чёрт подери, не знал, чего я боюсь больше — её огня… или его голоса. Потому что в нём звучала не угроза, а вербовка.