Уроборос

Паб «Котёл с пузырьками», Косая аллея

26 июня 1949 г.

Она подняла руку, стремительно, почти по-детски — и пальцы её потянулись к моей груди. Я отпрянул на спинку стула прежде, чем осознал движение. — Боже, полегче! Я всего лишь за сигаретой! — бросила она, выдохнув раздражённо, будто я преградил ей путь к священной реликвии, а не защищал себя от… прикосновения. Сигареты я давать ей не собирался. — У тебя есть рот, — произнёс я медленно, — тебе стоит использовать его хотя бы для слов, прежде чем нестись через всю Косую аллею, как одержимая. — Потому что ты не дал мне купить мою палочку! — воскликнула она так громко, что за соседним столом оглянулся какой-то долговязый волшебник с усами. Я глубоко вдохнул. — Во-первых, купить ты всё равно не смогла бы. У тебя нет и сикля. Во-вторых… — начал я, но она перебила. — Вот значит как?! Денег нет?! Палочки нет?! Документов нет?! Жить негде?! Какого чёрта тогда я тут делаю, а?! — прошипела она на меня сквозь зубы, и пламя в её взгляде было достаточно ярким, чтобы поджечь этот весь убогий паб к дьяволу. — Ты здесь, потому что ты согласилась остаться, — тихо ответил я. — Потому что ты — аномалия, Софи. Ты, возможно, важнее, чем ты сама понимаешь. Она усмехнулась и качнула головой: — О, да, конечно. Только ты не забудь уточнить, что ты тот, кто решает, что важно, а что нет, кому жить, а кому не стоит. Господи, да ты не человек, ты экспериментальный консилиум! Я прищурился. Пожалуй, подобного удара по моей логике мне ещё никто не наносил. — У меня есть система, — произнёс я жёстко. — У тебя — хаос. Ты хочешь палочку? Документы? Деньги? Жильё? Всё это появится. Если ты, наконец, поймёшь, что нельзя вести себя как девчонка, сбежавшая с утреннего приёма у стоматолога. — А ты? Кто ты тогда? Мой опекун? Смотрящий? Учитель? Хозяин? Ты ведь сам не решил ещё, да, Том? — она смотрела в глаза, вызывающе, с той странной смесью бравады и усталости, которую я теперь уже начинал узнавать. Её глаза были зелёными. Как у кого-то, кто видел слишком много боли и научился её носить, как шёлковое платье. — Я — тот, кто может сделать тебя волшебницей, Софи. И ты знаешь, что я говорю правду. Она замерла. Всё её тело продолжало дышать яростью, но взгляд — замолчал. — Знаешь что, Том? — сказала она после короткой паузы. — Ты говоришь, как будто это — благословение. А может быть, проклятье? Я не ответил. Она откинулась на спинку стула. — Просто нелепица! И вообще! А что если… — она вспыхнула, вздернув подбородок, будто собиралась ударить по воздуху, по судьбе, по столу, по мне — по кому угодно, лишь бы прервать это нестерпимое чувство потери. — Что если я больше никогда не почувствую ничего подобного?! Я попытался вставить слово, но она уже понеслась: — Ты ведь сам видел! Она — она будто ждала меня! Не просто легла в руку, а пришила себя к моей кости! Я потянулся, чтобы отодвинуть вторую пинту огневиски, наблюдая, как первая исчезла за семь минут. Почти рекорд. — Ты не узнаешь, пока не попробуешь ещё, — попытался я убедительно, ровным голосом. Она резко схватила кружку, как будто я покусился на последнюю надежду. — Я пробовала! Слышишь?! Мне двадцать пять! Я держала в руках не меньше двадцати палочек! Только твоя! И та! Всё! И… — она резко замолчала, потом посмотрела на меня, и её голос изменился. — Какая у тебя сердцевина, Реддл? Я посмотрел на неё молча. Нельзя было ей знать, что палочка-близнец у меня — Лорда Волдеморта. Не сейчас, когда я понятия не имею, как она оказалась в 1949-ом и мне точно не было нужно, чтобы палочка с сердцевиной как у меня была в руке у такой, как она. Эта палочка не должна принадлежать никому. — Жила дракона, — соврал я наконец. Она откинулась на спинку, взгляд её потух, и рука снова потянулась к огневиски. Я перехватил. — Это значит, мисс Сентфор, что мы попробуем ещё палочки с сердцевиной из пера феникса. — Я старался быть вежливым, но твёрдым — палочка — важна. Но не эта палочка однозначно. Она посмотрела на меня, нахмурилась и вдруг совершенно не в тему разговора, холодно, точно метя, спросила: — Почему ты тогда в Министерстве спросил про Гонтов? Я напрягся. Так, значит, помнит. — Ты знаешь эту фамилию? — произнёс я медленно, так же как тогда в кабинете. Она уже пьянела — зелёные глаза становились стеклянными, движения чуть неуверенными. — Гонт — больная семья. Одна из них уничтожила дом Сейееров, помешанная на чистоте крови психопатка. Не помню имени, но эта ведьма воспитала соосновательницу Ильвермони — Изольду, — произнесла она выпаливая слова, будто выстреливая по мишеням. — Изольда не соосновательница, — мягко поправил я. Это было не спором — это было напоминанием. — Она и её муж! Магл! Вместе! Понял?! — она ударила рукой по стол. Стекло дрогнуло, грохот пробежал по пиву. Меня это начинало раздражать. Внимание к нашей паре на Косой аллее было не просто нежелательным — оно было опасным. — Софи, идём домой? — предложил я, уже осторожно, почти шёпотом, специально вновь переходя на лишь на имя. — Домой?! Где, чёрт возьми, он?! Где мой дом, Том?! В меноре, где меня заперли?! Где?! — её голос сорвался в крик. Она резко схватила вторую пинту и сделала глоток прежде, чем я успел перехватить кружку. Я рванул её из рук — теперь уже без деликатности. — София. Домой. — сказал я уже жёстко, в голосе сталь, как вчера в Министерстве. И тут она встала. Не к двери. Не ко мне. А на сцену. — Салазар, — выдохнул я, прижимая ладонь к лицу. И даже не потому, что сейчас начнётся фарс. А потому что, возможно, именно сейчас закончится всё. Всё, что я о ней думал. Всё, что о ней ещё надеялся. — Хоть бы она не запела, — сказал я, уже не в шутку. Я отвернулся от сцены, как только понял, что она делает. Уперся взглядом в тёмную деревянную поверхность стола, чувствуя, как изнутри ползёт странное, вязкое раздражение. Противное. И всё же голос зазвучал. Чисто. С хрипотцой, в груди. Как будто внутри неё было больше дыма, чем воздуха. И этот дым не рассеивался. Он проникал. «Oh, come on, come on I want you to come on, come on Come on, come on And take it!» (Ох давай же Я хочу, чтобы ты почувствовал это. Давай же Так возьми же его!) Я закрыл глаза. Даже не из-за слов. Не из-за смысла. А из-за того, как она пела. Это не было выступлением. Это было… Исповедью? Проклятием? «Take another little piece of my heart now, baby Break another little bit of my heart now, darling, yeah, yeah Have another little piece of my heart now, baby But you know you got it If it makes you feel good Oh, yes indeed» (Откуси ещё кусочек сердца, детка, Разбей его ещё, моя крошка, ну же, да! Возьми ещё кусочек сердца, детка — Оно всё твоё, Раз тебе от этого хорошо, Да, правда, хорошо.) Она не просто стояла там — она разрезала воздух между ней и залом. Сцена дрожала от акустики, а я — от ярости. От бессилия. Я не хотел смотреть. Но и не смотреть не мог. Повернувшись — медленно, как будто каждая мышца сопротивлялась — я взглянул на сцену. Она стояла под тусклым магическим светом. Свет делал её лицо почти безцветным, будто фарфоровым, но губы двигались. Чётко, выразительно. "You're out on the streets looking good And baby deep down in your heart I guess you know that it ain't right Never, never, never, never, never Never hear me when I cry at night Babe, and I cry all the time!" (Ты на улицах снова — блеск и дым, Но в сердце знаешь — всё не с ним. Ты ведь чувствуешь — что-то не так, Никогда, никогда, ну слышишь, никак — Не слышишь, как я ночами рыдаю, Малыш… я ведь всё ещё страдаю.) Ты превращаешь нашу встречу в балладу? В жалобу? Или в ловушку? Я сжал кулаки. И ладонь заболела от ногтей в коже. «But each time I tell myself that I Well I can't stand the pain But when you hold me in your arms I'll sing it once again...» (И каждый раз твержу себе — Не вынесу я боль, Но стоит мне попасть к тебе В объятья — и я вновь пою любовь.) Она выбрала именно эту песню не случайно. Что она хотела — чтобы я сидел в зале, загнанный, униженный, отзеркаленный. Я встал. Не мог больше сидеть. Слишком много вопросов. А она продолжала. Последний куплет. Последний удар. "Break another little bit of my heart Now darling, yeah, c'mon now Have another little piece of my heart now, baby You know you got it Woah!" (Разбей ещё кусочек сердца, милый, ну же, да! Возьми ещё кусочек — тебе ведь всё это игра. Ты знаешь — оно твоё давно, О-о-о, держи его, Воу!) Я смотрел ей в глаза. Через весь зал. Через сцены. Через десятилетия, что разделяли нас. Через мою злость, её дерзость и те проклятые 28 лет, что встали между нами как щит. И в какой-то момент — я увидел, как её голос дрогнул. Она закончила. Зал молчал. Даже не хлопал. И не потому, что не понравилось. А потому, что не знал, можно ли дышать. Это было ново для меня, я не видел, чтобы публика так реагировала. Это талант? Дар? Она заставила слушать всех, даже меня. Софи стояла, не двигаясь. Словно не уверена была, чья сейчас сцена — её или моя. Я сделал шаг. — Поцелуй меня в зад! — крикнула она и развернулась. Её пальто вихрем взметнулось, и она пронеслась мимо меня, не посмотрев, не задержав дыхание, как ураган, не оставляющий после себя ничего, кроме поломанной мебели и онемевших душ. Я даже не пошевелился. Стоял, вцепившись пальцами в спинку стула, а мои глаза всё ещё смотрели на то место, где она только что стояла на сцене. В пабе — молчание. Даже не смущённое, не неловкое — ошеломлённое. Кто-то в углу уронил ложку. Она звякнула, как падающая пуля. Я услышал, как захлопнулась входная дверь. И только тогда — выдохнул. — Мерлин, — тихо сказал я. Вдох. Выдох. Магия, окружавшая меня, была наэлектризована. В зале пахло золой, спиртом и чем-то иным — её голосом. Его всё ещё можно было услышать — не ушами, а… под кожей. Я шагнул к выходу. К черту формальности. К черту расписания и планы. Я больше не собирался играть. Она могла сорваться, но я — тоже умею ломать сцены. И если она думает, что может развернуть войну, напиться, спеть, оглушить толпу и исчезнуть…

Косая аллея

26 июня 1949 г.

Я вышел на улицу, и прохладный июньский воздух тут же ударил в лицо, как пощёчина реальности. Начало лета в этому году было прохладным. Прямо передо мной, метрах в пятнадцати, её белое пальто — моё заклинание, моя защита — медленно планировало к мостовой, как побелевший платок, брошенный в знак окончания дуэли. А она… Софи. В бешенстве, в грации, в женском безумии. На ней — только нижнее бельё. Никакой логики. Никакого разума. Только вызывающее белье и проклятый ураган в пьяных глазах, рвущийся прочь. — Софи! — крикнул я, но уже знал: поздно. Она не просто не обернулась. Она ускорилась, будто мой голос — кнут. Люди начали оборачиваться. Кто-то закрыл глаза ребёнку. Кто-то — шепнул «позор». Кто-то — застыв в немом восхищении, вжался к витрине. Но никто не осмелился встать у неё на пути. Она бежала не просто быстро — она неслась, как человек, у которого есть только один шанс. И, Мерлин свидетель, я видел, куда именно она направляется. В Лютный. Проклятый, вонючий, преступный Лютный. Лютный из которого я ушел почти три года назад, после убийства Смит. Нельзя было появляться там. Улицы, по которым нельзя просто так идти днём. Улицы, которые помнят моё имя. Улицы, на которых лучше быть чудовищем, чем человеком. — Чёрт, — прошипел я и рванулся вперёд. Я шел очень быстро, что мне не характерно совсем, проклиная всё: и то, что она почувствовала отклик палочки, и то, что я не позволил купить ее, и то, что она решила устроить этот театр с песней, и то, что я теперь следую за ней, словно школьник. Но главное — я знал: если она войдёт в Лютный одна, назад ее будет вернуть трудно. И это не метафора. Это холодный, прагматичный факт. Там, за первым поворотом, где заканчивается Косая, начинается иное измерение. Соприкосновение с низшими слоями магии, где твоя жизнь ничего не стоит, если за неё не заплачено. Я ускорился. Нужно было поймать ее у входа. Прямо перед ней был повороты, дальше — узкий проход, за ним — переулок, усыпанный кирпичной пылью. — Софи, стой, — почти выдохнул я, — ты не знаешь, куда идёшь. Но она уже исчезла за углом. А я сорвался на бег. Использовать палочку было бы слишком шумным, мы бы привлекли внимание на аллее. До последнего поворота, а дальше я ее схвачу. Мое пальто зацепилось за фонарный крюк и теперь кусок от него трепыхался в воздухе, как черный флаг. Я даже не стал останавливаться — не имел права. Первый поворот — только шлейф. Волосы. Её волосы, вьющиеся в хаосе, как языки пламени. Второй — лишь тень. Только углы локонов мелькнули между кирпичных зданий, как метка на охоте. И снова. Она скользила сквозь улочку, как призрак, слишком быстрая, слишком яркая для этого унылого, вонючего, зловещего лабиринта. — Софи… — выдохнул я сквозь зубы, в бешенстве и панике. Я уже поднял палочку, ведь знал последний поворот. Слишком хорошо знал. Справа — тупик, где в 1945-м я вытащил мальчишку из объятий одного лавочника. Слева — старое прикрытие для торговцев запрещёнными артефактами. Прямо — переулок, который вёл прямиком в гниющее нутро Лютного, в сердце мрака. Там тебя могли остановить не заклинанием, а ножом. Не за слово, а за взгляд. Или — не остановить вовсе. И именно туда она свернула. Проклятая женщина в белье, с которой у меня никогда не было права быть на равных. Я свернул за ней — и остановился. Моя грудь ходила ходуном, будто её раздувал гнев. Сердце билось так, что магия будто пульсировала по пальцам. Палочка в руках опустилась, сбоку проехала тележка — в ней, накрытая грязной тканью, дышала магия смерти. Мимо прошёл старик в чёрной мантии, и его глаза впились в меня, как иглы. Я пропустил момент чтобы остановить ее Петрификусом. Слишком людно стало в Лютном, да и кажется, больше в этом не было необходимости. Софи остановилась и обернулась. И мы встретились взглядами. Она стояла на ступенях старой лавки с зельями, как ведьма с обложки книги. Волосы растрёпаны, глаза горят, кожа белая от места. И этот вызов — в каждом сантиметре её тела. Она дрожала. И всё равно не отступала. — Назад, — сказал я ей. — Ты не знаешь, где мы. — А может, я как раз здесь и должна быть? — бросила она. — Здесь мне и место? Я уже была в подобных местах. Глаза ее горели от страха? Азарта? Игры? — Это не игра. Это не сцена и не бар. Ты никогда не была в подобных местах и близко. Здесь… ты не доживёшь до полудня, — произнёс я тихо, но голос разносился в пустоте. — Ну и пусть. Может, хоть кто-то даст мне то, что я хочу, — в голосе её дрожала не истерика, а оскорблённая жажда жизни. Я подошёл ближе. Достаточно, чтобы чувствовать её дыхание. Достаточно, чтобы почувствовать, как дрожат её пальцы. Я не касался её — Мерлин свидетель, я не должен был. Но я говорил, как будто держал её за запястье, так, чтобы повлиять: — Ты не знаешь, кто я такой, Софи Сентвен. Ты думаешь, что это забавно — бежать, кричать, бросать в меня дерзкие слова. Но ты прибежишь ко мне, даже когда хочешь уйти. Так произошло на поле, так случится и сейчас. Но если ты сделаешь ещё шаг, я не стану возвращать тебя назад. Там, вон за той аркой, нет меня. Нет того, кто тебя защитит. Только… тени. Я говорил тебе, ты не выживешь в этом Лондоне, в этом времени. Она смотрела в мои глаза. Она успокоилась, доверилась, либо же ей стало действительно страшно, когда мимо нас прошел мужчина с лицом наполовину содранным когтями оборотня. Это был самый обыкновенный четверг в Лютном, но ей хватило. Я понял. Она всё-таки сделала шаг ко мне. Я схватил её и прижал к себе рывком, ощущая, как холод её кожи прожигает сквозь ткань. Накинул свое пальто ей на плечи и прежде чем она успела закричать, проклятье или имя, я трансгрессировал. Мы вырвались из Лютного, из тьмы, из ненависти, из звуков, и оказались — тяжело, стремительно — на мраморном полу Малфой Менора.

Малфой Менор, Уилтшир

26 июня 1949 г.

Она упала на колени. Я выстоял. Плечи гудели от перенапряжения, руки дрожали. Лицо — камень. — Ты знаешь, что там сейчас период охоты оборотней? — спросил я, сжимая губы так, будто держал ими кляп. Она подняла на меня глаза — смятенные, как будто она не покинула тот переулок, а перенесла его с собой. — Почему ты не позволил забрать мне ту палочку? Почему не разрешил? — голос её стал ниже, надломленным, но не тихим. Я смотрел на неё. На обнажённые плечи, на царапины от кирпичей, на дыхание, которое всё ещё вырывалось клочками пара. — Потому что эта палочка принадлежит Волдеморту, — сказал я. Молчание. — Я так и знала, — выдохнула она. Не громко. Почти торжественно. Как будто дождалась подтверждения чьей-то давней паранойи. — Значит он уже существует, — слова сыпались, как горох. — Сколько ему? Он молодой? Кто он? Где он сейчас? Ты его знаешь? Это кто-то из тех, кто был в Министерстве? Это ты? Я закрыл глаза. Нет. Не здесь. Не на виду. Не в Меноре, где под землёй закопаны слухи хуже, чем в любой редакции «Пророка». — Поднимайся и иди наверх, — сказал я, подхватывая её под локоть. — Нет необходимости разбираться с этим сейчас. Ты пьяна и дрожишь. Она не двинулась. Только посмотрела. — Ты в его секте? Пожиратель, да? Я остановился. — Нет никаких Пожирателей, София, — произнёс я спокойно. Не соврал. Это слово… было новым даже для меня. У меня были пятеро парней. Вальбургиевы рыцари, как я звал их в уме, наполовину в шутку. Эйвери, Мальсибер, Нотт, Лестрейндж, Малфой. Они шли за мной — не потому что я их пугал, а потому что они искали того, кто скажет им, что всё можно. Но это не была сеть. Не было названия. — Ты поддерживаешь его теории? — спросила она. — Мы ведь договорились, что ты останешься здесь, я даю тебе палочку, ты в безопасности, взамен я исследую тебя, разве это не так? — спросил я, уже строго. Я не желал говорить об этом с этой пьяной девицей, я не был в ней уверен еще ни одну секунду пребывания рядом со мной. Она поднялась. Медленно. Деревянно. Сняла с плеч моё пальто, которое всё ещё держалось на ней, и стиснула его в руках. — Волдеморт… не имя и не человек? — спросила она. — Наверх. Немедленно, — сказал я и вытащил палочку. Для тишины. Слишком много звуков, которые нельзя пустить за порог. Она развернулась и пошла, неуклюже, как пьяная девица из Лютного. А я смотрел ей в спину и впервые за долгое время ощущал… не контроль, не триумф, а нечто иное. Непредсказуемость. София Сентвен знала слишком много. И ни черта не понимала. Это было… опасно. Но часть меня — та, что строит, режет, формирует — вдруг подумала: а может, именно так и нужно? Я прошёл в зал, чувствуя, как следы Лютного всё ещё держатся на мантии — дым, пот, агрессия. Надо было очиститься, но сначала — кабинет. Абраксас стоял у дверей, как страж на балу, только в этот раз красный, как вымпел. Он покраснел до ушей, когда Софи, не обращая на него ни малейшего внимания, прошла мимо — в одном лишь женском белье. Прозрачная сорочка. И взгляд, будто она уже выиграла в войне, которую никто не объявлял. Она рванула вверх по лестнице. — Ты теперь живёшь в правом крыле, — сказал я ей, без крика, без нажима. Просто указал. Она повернула налево. Разумеется налево. Абраксас перевёл взгляд на меня, едва заметно тряхнув головой, будто пытался стряхнуть с ушей то, чего слышать не хотел. Я не стал останавливаться. — Мне нужен кабинет и час тишины, — бросил я ему. Прошёл мимо, вошёл в зал, затем — в кабинет.

***

Закрыл дверь кабинета. Нужно думать. Всё упиралось в одно. Не в ее чувства. Не в ее магию. Не в ее язык, поступки, дерзость или зелёные глаза. Один вопрос — и он отвечал на всё. Как она сюда попала? Если это — случайность, то я имею дело с аномалией. С искрой. С чьей-то ошибкой или игрой магии, которой никто не управляет. Если — план, тогда у меня в доме шпион. А всё остальное: Почему её магия так выборочна. Почему палочка выбрала её, несмотря на то, что ни одна прежде не выбирала. Почему она появилась в тот момент, когда я создавал Крестраж. Почему она не знает меня, но боится имени, которого ещё нет. Почему Англия в 80-м для неё — мрак и слухи. Это всё — уже следствия. Вторично. Я сел за стол, достал сигарету из портсигара. Посмотрел на нее. Палочка. Палочка, что отозвалась на неё. Близнец моей. И моя тоже отозвалась на неё. Это не может быть случайностью. Но прежде чем разбираться в этом, мне нужен ответ: что произошло в тот день? Каков механизм? Вчера, медальон помог мне войти в её голову. Это была лишь теория, ведь после двух попыток прочесть что-либо в ее голове, я потерялся в ее разуме, а это было опасно. Я прежде не сталкивался с подобным. Ее разум был сложный. Глубокий. Но медальон помог, и я вошел в него будто бы расчистил мне путь. Я не ожидал, что получится и не знал, что искать. Первым, что я увидел — мир будущего, ее мир, словно шел по тропинке ее разума. Почти добровольно. Это не должно было сработать — и всё же сработало. Значит, медальон — артефакт, он как-то связан с ней… Я думал, может, создание Крестража… и есть причина. Может, сила ритуала открыла дверь, и она прошла через неё. Я не был уверен. Это всего лишь теория и ее нужно было подтвердить. Я вновь загляну в её голову. Не сегодня. Не сейчас. Но загляну. Потому что один ответ откроет все двери. Что произошло в момент когда она сунула руку в карман? Что там было? Мне нужно было вновь вернуться в ее воспоминания перед исчезновением. Кто был рядом с ней? Откуда появилась эта мантия? Что был за парень в ее голове, которого я увидел еще в мою первую попытку на поле? Это был тот самый Сикль? Мистер Дарси? Она была в Нью-Йорке до исчезновения, как утверждала вчера? Что если этот ее случайный любовник и есть, тот, кто отправил ее сюда? Но зачем? Пока же — пусть остынет. Она перебрала. Её песня. Её бегство в Лютный. Её стоны под прожектором и крики на границе улиц. Ей нужен отдых. И Менор — это место, где можно отдыхать. Я знал это с шестнадцати лет, когда прятался здесь от мира на летних каникулах. Здесь стены насыщены древней магией. Родовой. Настоящей. Я перевел взгляд в окно. Дом, полученный мною несколько месяцев назад — тот самый дом Реддлов — казался мне либо кладбищем, либо будущим Азкабаном. Маггловская постройка. Мёртвая. Пустая. В ней нет ни силы, ни духа. Но я займусь им. Позже. Когда всё решу. Я должен вернуть силу Гонтов. Их кровь. Их магию. Дать этому место смысл. Я всё ещё не придумал, как соединить утерянное родовое гнездо с новым. Как перенести дух Гонтов в тот проклятый дом. Но я сделаю это. Мне нужно независимое место, что будет давать мне магию. Пусть грязную, темную и мерзкую, но мою, что откликается мне. По одной проблеме за раз, Том, — подумал я и сломал сигарету в руках.

***

Я вышел из кабинета ровно через час — как и сказал. В этом, если угодно, и был весь Менор: точность. Здесь всё работало, как часы. Двери скрипели строго в такт, камни пола знали мои шаги, магия текла по углам, как кровь в теле. Дом был подчинён. И мне это нравилось. — Хозяин Реддл? — услышал я тонкий голос. Флобби. Старый домовик во фраке появился из-за колонны, низко кланяясь, будто собирался провалиться в мрамор. Я кинул на него взгляд, захлопнув дверь кабинета. Он уже начал суетливо: — Мисс, мисс, мисс… — Что? — спросил я. В голосе дрогнуло раздражение: трижды «мисс» — и ни одного слова по делу. Это мне не нравилось. — Она отказалась менять покои, хозяин, — сказал он. — Приказала вернуть всё в левое крыло. Новые покои, что выбрал хозяин Малфой ей… не угодили. Я выдохнул, глядя в потолок. Разумеется. Разумеется, ровно в тот момент, когда все было закончено с фиксацией, следящими чарами, приглушением звуков и щитами, она решила, что атмосфера ей… не по душе. Что она может выбирать. Она не могла почувствовать заклинания. Они были слишком тонки, слишком сложны. Её магия всё ещё жила по другим законам — обрывочным, интуитивным. Но это было бунтом. Самым натуральным. — Пусть остаётся, — сказал я. Развернулся, у меня еще были дела. — Хозяин… хозяин Малфой уехал, — добавил Флобби. Я остановился. Обернулся. — Давно? — Нет, сэр. Несколько минут назад, — ответил тот, понизив голос. Разумеется. Он ушёл именно тогда, когда я собирался уходить. Хотя я дал понять вполне чётко: Сентвен — его ответственность, пока я занят. Мне нужно было к Эйвери. По новому следу инферналов в Мидлсбро. Важная зацепка, возможно, ключ к созданию улавливателя для нестабильных магических созданий. Бракс знал, что я покину кабинет ровно через час. И всё же ушёл, как только стало неудобно. Вот почему всё нужно держать в одном кулаке. Ни патронусы, ни бумажные совы не решат проблему. Нужна связь — мгновенная. Связь, достойная тёмного мага, а не дежурного аврора. После четвёртого крестража я уже с трудом создавал патронуса — с треском и болью. — Где она? — спросил я. — В комнате, сэр, — сказал Флобби. Поклонился, исчез. Запереть? Мысль вспыхнула. Но я сразу её отбросил. Бессмысленно, она найдет, как выбраться. Да и она согласилась остаться здесь. Эйвери ждал. И тратить больше, чем утро, на эту гостью из будущего в моё расписание не входило. И тем не менее, Империо — это крайняя мера. Да, действенная. Да, красивая. Но после неё память становится лабиринтом с отравленными стенами. Влезать туда будет труднее. Дольше. А мне не понравилось, когда память сопротивляется. Я выдохнул. Потянулся к перилам. Мрамор был холодным, как лёд. Нужно идти. Наладить контакт. Или создать его. Пока ещё возможно не силой, а словом. Пока ещё не заклятием, а шагом. Я пошёл к ней. Шаг за шагом. Без шума. Без колебаний.