Уроборос

Малфой Менор, Уилтшир

26 июня 1949 г.

Ночь прошла слишком быстро, я вернулась в свою комнату и уснула почти сразу, стараясь не думать о том, что произошло за вечер в компании этого джентельмена. А произошло много…

***

Утром следующего дня я вышла из комнаты, оставив за спиной тёплый воздух, запахи старинной мебели и зеркала, в котором ещё миг назад была та самая я — с глазами, полными решимости и насмешки. Лестница встретила холодом. Лестница, по которой я когда-то — не так давно, но будто бы в другой жизни — каталась верхом на хозяине этого замка. И, к удивлению, эльф-проводник исчез. Видимо, у Малфоев хорошая память — и страх не хуже инстинкта выживания. Послушались, сукины сыны, — подумала я с удовлетворением. Уж если я и не колдую, то хотя бы внушаю. Соскочив с последней ступени, я мельком заглянула в столовую — пусто. В зал — тоже никого. Тишина. Что ж, может, мне самой идти за своей палочкой? Он же сам говорил — хочет увидеть меня с ней в руках первым. Может, теперь передумал? Или боится, что не справится с этим зрелищем? — Софи? — услышала я позади голос. Я обернулась. И всё внутри как будто споткнулось. Мерлин. Чёрт. Он стоял передо мной. Длинное пальто, чёрные брюки, водолазка — почти неотличимая от тех, что я видела на парнях в Бостоне. Волосы зачёсаны назад. Тёмный силуэт с глазами, в которых отражалась не просто осень — вся эпоха. Будто бы стал чуть современнее… или это я схожу с ума? — Выглядишь ты, конечно… — пробормотала я, больше себе, чем ему. Он подошёл ближе. Остановился, как всегда, на оптимальное расстояние — чтобы можно было достать взглядом, но не телом. Бровь у него дрогнула. — Я, судя по всему, в платье для лёгкого оплодотворения будущих миссис Малфой, — съязвила я, указывая на это нелепое лёгкое для дождливого и довольно прохладного июньского воздуха платье. Лето 1949 в Англии было холодным. Он не отреагировал на колкость. Только спросил сдержанно: — Вы ещё не переехали в другую комнату? — Нет, — вздохнула я. — Утром я мылась. Потом у меня случилась долгая фрустрация напротив зеркала, и вот — я готова. А моя одежда, как видишь, нет. Он молча кивнул. Навёл на меня палочку. Я вздрогнула — на всякий случай. Старые инстинкты, будь они неладны. Но через секунду платье сменилось. Его чары окутали меня белым пальто — плотным, тяжёлым, но лёгким на ощупь. Внутри — волна тепла. Настоящая, магическая. — Согревающее? — спросила я, разглядывая текстуру ткани, удивлённо отмечая качество трансфигурации. Очень даже достойно. Он кивнул. Как всегда — экономно. — Я не люблю белый, — пробурчала я, поправляя ворот. — Но зачётно сделано. Без переборов, без швов… Он чуть склонил голову. — Он вам идёт. Я подняла глаза на него. Флирт? — вопрос повис, как запах табака в библиотеке. — Ну а тебе тогда идёт чёрный, — ответила я. И улыбнулась. Это была та самая улыбка — немного кривая, немного снисходительная, но с огнём в уголках губ. Потому что сегодня — я получу свою палочку. И, возможно, впервые в жизни, буду не просто чужой с чужим даром, а ведьмой — настоящей. С именем. С силой. С правом выбора. И, чёрт возьми, с белым пальто, в котором можно войти в любое время и переписать его заново. Я шагнула к двери, как будто весь утренний спектакль был уже сыгран: пальто на плечах, улыбка на губах, и в голове — заранее написанный план. Палочка, шопинг, возможно — кофе или виски, в зависимости от того, как пойдёт день, дальше буду решать по ситуации. Оставаться в 49-м мне не хотелось, но оставаться в 49-м без помощи — будет тяжело, я это и без Тома знала. В голове все еще сидели мысли о том, что я, вероятно, могла стереть к чертовой матери свою временную прямую те, что творила здесь последние 2 дня. Но это ведь не факт? В этот же момент, ровно когда мои пальцы потянулись к дверной ручке, его голос разрезал пространство, как остриё бритвы: — Каминная сеть подключена к Косой. Я замерла и медленно обернулась. — Косая аллея? — переспросила я, как будто не была уверена, о чём речь. Хотя, если честно, я слишком хорошо помнила тот день. В 1980-м. Он кивнул. Взгляд — внимательный, почти прожигающий. — Вы не были там? Я чуть повела плечами. — Была. Один раз. — Когда? — спросил он. — В 1980, — ответила я коротко. Он сделал полшага вперёд. — С кем? Вопрос застал меня врасплох. И не потому, что я не знала ответа — а потому, что он его знал. Или догадывался. С Сириусом Блэком, — промелькнуло в голове. Его мотоцикл, его пальцы, запах табака и страсти. Но я прикусила язык. Нет. Не сейчас. Том был молод, но не дурак. И хотя эмоции он держал под контролем, как алхимик держит флакон с кислотой, сейчас в его голосе был едва уловимый оттенок… владения. Того самого — властного, опасного, возбуждающего. А я решила не быть «ведьмой». Сегодня — нет. — Какая разница? — сказала я небрежно. — Я была в пабе. В том, что у входа. Всё быстро. Толпа, пиво, сова над входом. Он смотрел. Молчал. И я чувствовала, как в этой тишине шатается равновесие — словно я балансирую на тонкой нитке между двумя мирами: между правдой и ложью, между желаниями и тактикой, между будущим и этим странным, тугим, тяжёлым 1949 годом, в котором мужчины ещё не привыкли к женщинам вроде меня. Он сделал шаг к камину. — Пойдёмте. — Да, сэр, — сказала я, с лёгким наклоном головы, почти насмешливо. Почти покорно. А внутри уже собиралась в кулак. Потому что время пришло. Потому что моя палочка ждала меня.

Лавка Олливандера, Косая аллея

26 июня 1949 г.

Мы вышли из камина, и мгновенно в лицо ударила свежесть улицы, напитанная магией и пылью столетий. Всё было узнаваемо до странного: те же витрины, что и в 1980-м, только чуть чище; те же вывески, только не облупленные; те же люди, но без джинсов и с совами в клетках. Кто-то продаёт волшебные трости. Рядом — эльф торгует поддельными прорицаниями. Вот девочка в синем платье спорит с матерью из-за драконьего когтя. И только он — высокий, в пальто цвета ночного неба, шёл вперёд, как маяк, как будто эта аллея принадлежала ему, как будто это он тут хозяин, а не скрипучие полки и вековая пыль. Я шла за ним. Пятка в пятку. Это было… сексуально… Почти так же, как тот раз в Майами, когда загорелый сёрфер вел меня сквозь толпу к своему бунгало. Правда, тот был глуп, а этот — будто сделан из яда и воли. И я не удержалась. Соберись, Софи, сказала я себе. Ты видела, как он входит в разум. Только представь, как бы он вошёл в… Мы остановились. Лавка Олливандера — узкая дверь, деревянная вывеска, и всё это — будто и не менялось веками. Он открыл её первым — галантно, по-викториански. Колокольчик звякнул, как сломанная музыкальная шкатулка. Из глубины вышел человек — сероволосый, сухощавый, как школьный завуч. — Мистер Реддл? — спросил он с лёгким поклоном. Чёрт. Его знает весь Лондон? — я вскинула бровь. У него же, похоже, статус не ниже звезды кино. А я ведь всегда была падка на блестящее. — Мистер Олливандер, — ответил он с тем самым ледяным уважением, что можно спутать с угрозой. — Мисс Сентфор требуется палочка. Предыдущая, к сожалению, была утеряна. Я чуть скосила на него глаза. Серьёзно? Сентфор? Палочка утеряна? И это я, значит, вру постоянно? У него ложь — как дыхание. Оливандер наклонил голову. — Что за палочка была ранее, мисс Сентфор? И вот тут, впервые за долгое время, у меня по-настоящему ёкнуло сердце. Я вспомнила. Не воспоминанием, а болью. Тот день в Бостоне, мне одиннадцать. Отец держит меня за запястье, как арестованную. Мать — в стороне, холодная, как статуя. Шикоба Вулф— американский изготовитель палочек, одетый в пурпурное, смотрит на меня, взвешивает, тестирует. И ничего. Никакой палочки. Я ухожу с пустыми руками и покрасневшим носом, под насмешки девочки в очереди. Я — сквиб. — Граб. Прозрачный спинной хребет белого речного монстра. Шестнадцать дюймов, — сказала я, глядя прямо в глаза Олливандеру. Плевать. Пусть будет так. Главное — не показать эту боль. Он кивнул. — Редкое сочетание. Интересное… весьма интересное… — бормотал он, уходя вглубь лавки. Том стоял рядом. Ни слова. Я почувствовала: он знает, что я лгу. Но не сказал ничего, никакой реакции. Он соврал — я соврала. Бедный Олливандер. — Значит, я теперь Сентфор? — спросила я у него, приглушая голос, как будто сама фамилия была чем-то неприличным. Он даже не обернулся, только ответил коротко и без всякой поэзии: — В честь четырёх основателей Хогвартса. Я хмыкнула. — Вот это воображение, мистер Реддл. — Нет. Всего лишь ассоциация, — отрезал он. — Ассоциация? — уточнила я, слегка склонив голову. — Сентвен — в честь Изольды Сейр, единственной основательницы Ильверморни. Такая у меня ассоциация. — Он сказал это без пафоса, почти скучно. Но я сразу нахмурилась. — Вообще-то, она основала школу с мужем, Джеймсом Стюардом. Для своих детей. — Магл не мог основать школу магии, — бросил Том, и в голосе его зазвенело холодное раздражение, как звон стекла по стали. — Но он взял и основал, со своей женой, — парировала я, глядя ему в спину. Он повернулся ко мне лишь на долю секунды, а затем — к Олливандеру, который как раз вынырнул из закулисья лавки с охапкой пыльных коробок. Вот тогда меня и озарило. Во-первых — Том относился к маглам так же, как мой отец, также как и я, отчасти. С презрением, с той самой усмешкой «они-де даже палочки держать не умеют». Галочка. Во-вторых — Гонт. Его странный вопрос в Министерстве вчера. Я вчера даже не вспомнила, но сейчас… Гонт… Гормлайт Гонт. Та самая безумная тётка, что сожгла дом Изольды, убила её сестру, лишила свободы. Зачем ему это знать? Почему он спросил о Гонтах? Вторая галочка. Через слэш — вопрос. Олливандер подал мне первую палочку — изогнутую, как коготь, чёрную. — Грецкий орех. 12¾ дюйма. Сердечная жила дракона, — сообщил он с благоговейной ноткой. Я взяла. И… ничего. Вообще ничего. Пустота. — Взмахните, — сказал старик. Я взмахнула. Ничего. Паника. Та же, что и в 1965-м, когда отец стоял за спиной, Шикоба смотрел, а в руках было дерево — не магия. Олливандер нахмурился, я аккуратно положила палочку обратно в коробку, пытаясь спасти остатки достоинства. — Увы, — сказала я, выдохнув. Том — ни звука. Ни реакции. Он просто смотрел. Как фиксатор. Как офицер СС, измеряющий душу в сантиметрах. Следующая — виноградная лоза. Та, что по виду была как спица. — Сердечная жила дракона. 10¾, — пробормотал Олливандер. Взмах. Опять ничего. Ни искры, ни мурашек. Он даже не дал мне попробовать остальные — просто забрал и унёс, как будто я вернулась в 11-летие и сдала экзамен на «ноль». Я наклонилась ближе к Тому. — Похоже, всё. Придётся снова пользоваться твоей… — прошептала я. И тут он посмотрел на меня. Блеск в глазах был вовсе не возбуждением, а яростью, обидой, владением. Как будто я сказала нечто непристойное. Как будто намекнула, что хочу сесть в его любимое кресло, пока он смотрит. Вот и прекрасно, подумала я. Наконец-то я задела его за живое. Олливандер подошёл молча. Ни коробок, ни стопки, ни ленты с завязками. Только одна — одна-единственная коробка. Поставил её на прилавок с почти ритуальной торжественностью. Как будто передавал не артефакт, а приговор. — Остролист. Перо феникса. 11 дюймов, — произнёс Олливандер. Его голос был другим — глухим, неуверенным. У этой палочки есть… — он запнулся, — …палочка-близнец. Понимаете, перо феникса, которое послужило сердцевиной… оно было взято у одной и той же птицы. Я нахмурилась, чувствуя, как внутри поднимается осторожное, но напряжённое предчувствие. Что он хотел этим сказать? Что у кого-то уже есть «вторая»? Кто? Где? Я не спросила. Пойдёт, — сказала я себе мысленно. И потянулась. Коробка открылась почти без усилия, как будто ждала именно моей руки. Древко было необычным — древесина плотная, с чуть золотистым отблеском, как будто в ней скрывалось пламя, заключённое в оболочку. Я подняла палочку. И в эту же секунду — мир хрустнул. Внутри. Где-то в грудине. Меня накрыло. Но не светом, не вспышкой, не порывом воздуха. Ноткой. Запахом — как будто пепел, книги и кровь. Как будто аромат чьего-то рта, в котором остались следы поцелуя. Я подняла её и впервые в жизни — не с палочкой Тома, не в истерике, не в страхе — а осознанно, спокойно, внутренне точно — я взмахнула ею. Словно щёлкнула кнутом. И лавка вздрогнула. Огни на полках вспыхнули, коробки чуть приоткрылись, воздух дрогнул как от набегающего шторма, и где-то в углу посыпался лёгкий дождь золотой пыли — как будто кто-то разломал звезду. Олливандер отшатнулся. Том… Том не сдвинулся. Но его зрачки расширились, как у ястреба. Он увидел. — Ну здравствуй, — прошептала я, сжимая палочку в руке. — Детка, ты меня ждала, да? А в глубине лавки на миг почернело зеркало. Или мне показалось. Я чувствовала это. До дрожи, до онемевших пальцев, до стального кольца вокруг сердца. Эта палочка — как его, но не его. Тоже холодная, как лезвие, но эта — будто подчинялась. У неё была своя воля, но она меня приняла. — Нам это не подходит, — сказал Том. Голос уже не был мягким. Я повернулась к нему, не отпуская палочку: — Почему это? Он глядел прямо на меня, в его взгляде уже не было ни тени сомнения, ни толики уступчивости. — У неё есть близнец, — сказал он тихо. — Ты понимаешь, что это значит? Кто бы не владел второй — он почувствует тебя. Возможно… он уже почувствовал. Я обернулась к Олливандеру, но ощущала, как Том буквально дышит мне в затылок своим контролем. — И что с того? — резко ответила я. — Почувствовал — и почувствовал. Слова звучали вызывающе, почти детски, но под ними шла настоящая буря. Это был мой выбор. Не его, не их, не той чёртовой судьбы, что притащила меня в это время. Мой. — Её близнец всё ещё здесь? — спросила я у Олливандера, чуть смягчив тон. Он отступил на полшага и заговорил осторожно: — Нет… — Вы помните, кому её продали? — надавила я. Олливандер замялся, его губы дрогнули, он глянул на Тома, будто ища разрешения, а потом всё же бросил на меня взгляд — изучающий, обеспокоенный. — Это было давно… — Мужчина? Женщина? — уточнила я, уже чувствуя, как Том напрягается рядом. — Софи, — сказал он тихо, но с нажимом, — эта палочка — не твоя. Уйди от неё. Мы подберём другую. Мистер Олливандер, может быть, что-то с грабом и фениксом… Я рванулась вперёд: — Нет! Я беру её. Сколько? Олливандер открыл рот, но Том уже говорил — повысив голос, впервые с тех пор, как я его знаю: — Мистер Олливандер, следующая палочка. Я обернулась. Наши взгляды столкнулись. Его глаза были холоднее, чем сама палочка в моей руке. — Мы можем поговорить наедине, сэр? — спросила я у Олливандера, уже зная, что Том не позволит. — Софи, в этом нет необходимости, — ответил резко Том. — Эта палочка не твоя. Он даже не смотрел на меня. Он смотрел через меня — как будто я была аномалией, и он — решающий, выносящий вердикт. — Мистер Олливандер, вы ещё с нами? Или нам обратиться в другую лавку? — сказал он, и голос его был жёстким, почти официальным. И в этот момент, как бы ни была дорога мне эта палочка, я поняла: сейчас речь идёт не о магии. — Ладно. Всего хорошего, — сказала я сухо, опуская палочку в коробку. Резкий щелчок крышки прозвучал как выстрел в затылок моему терпению. Всё. Я закончила этот разговор — и с ним, и с палочкой, и с этой вонючей лавкой, где тебя раз за разом проверяют на прочность, будто ты не человек, а проклятая трещина в стене. Я развернулась на каблуках и, не глядя больше ни на одного из мужчин в помещении, направилась к выходу. Пусть подавится своей осторожностью. Пусть устроит парад с фениксом и грабом. А я… я как-нибудь переживу без его одобрения. Не впервой. Уже у двери я почувствовала — он стоит за спиной. Не дышит. Ждёт. Считает мои шаги. Олливандер что-то тихо бормотал, возясь с пергаментом — наверное, считал свою прибыль, которую мы так вежливо оставили у него на прилавке, не забрав палочку. А я шагала прочь — за порог, к июньскому воздуху, к утреннему свету, к шуму Косой аллеи, в которой всё ещё не было ни одного человека, знающего моё имя по-настоящему. И всё же… Почему, чёрт подери, внутри было чувство, будто я не выиграла?

***

Я шла быстро, почти машинально. Справа мелькали витрины, слева — головы, уставленные книги, котлы, метлы. Люди, дети, эльфы — всё казалось фанерной декорацией, выстроенной лишь для того, чтобы я могла плыть сквозь неё с упрямой осанкой и сжатыми кулаками. Внутри всё кипело. Вонючий, маглоненавистный ублюдок. Он думал, что я просто так передам ему решение, которое в моей жизни означало всё. Думал, что может вытащить меня в мир, дать ложное имя, а потом выбрать за меня, какая палочка мне подходит? Он. Том. Гребаный. Реддл. — Мисс Сентфор! — раздалось позади. Голос как хлыст — чёткий, властный, хлёсткий. Я не обернулась. — Мисс Сентфор? — тише, но ближе. Да катись ты к дьяволу, Том. Правда. Прямо на метле, без седла, в шторм. Впервые, мать вашу, впервые в жизни палочка — настоящая, живая, волшебная — отозвалась мне. Впервые за всю мою чертову историю кто-то или что-то в этом мире сказало: да. И, если бы отец увидел это… если бы видел, как она вспыхнула у меня в руке, как магия затеплилась, — клянусь, он бы в ту же секунду заказал себе новую мантию, чтобы защищать докторскую. Мисс Сентфор… Он всё ещё был позади. Я резко распахнула дверь ближайшего паба — словно крыло сорвалось с петель. Снова — тот самый, как 23 июня 1980-го. Или почти тот. Чёрт знает. Всё похоже, всё иначе.

Паб «Котёл с пузырьками», Косая аллея

26 июня 1949 г.

Тишина, дым, запах жареной селёдки и старого виски. Я вошла — как будто возвращалась домой. Или в петлю. Никого не замечая, я направилась к стойке. — Пинту огневиски, пожалуйста, — бросила я, не поднимая глаз. — И поставьте вторую. Возможно, за мной зайдут. Плевать, что утро. Плевать, что на дворе 1949. Плевать, что я — Сентфор. Или Сентвен. Или вообще чёртова аномалия. Сегодня я пью. За себя. За магию. За то, что не дала себя обмануть. А завтра, может быть, подожгу чьи-то драповые брюки. Я опустилась на старый, скрипучий стул, будто вся тяжесть недель, месяцев, лет — всего, что меня рвало изнутри, — рухнула вместе со мной. Передо мной стояла пинта. Пинта, мать её, огневиски. И вторая рядом — как надгробие моему здравомыслию. — Прекрасно, — подумала я. — Сегодня я блевану ещё хуже, чем вчера. И, не колеблясь, сделала три добрых, уверенных глотка. Горло опалило. Щёки вспыхнули. Внутри всё завертелось, как в воронке. А я только усмехнулась. Отлично. Значит, работает.

***

Рядом скрипнуло дерево. Я не сразу посмотрела. Но, чёрт подери, я знала, кто это. Он сел спокойно, как будто был у себя дома. Как будто это он налил обе пинты. Как будто он не только знал, где я, но знал, когда я сломаюсь. Как будто я — это уравнение, которое он вывел на пергаменте. И сегодня он просто проверяет результат. — Вам стоит знать, что этот напиток разрушает слизистую желудка и вызывает галлюцинации при употреблении в таких количествах с утра, — сказал он ровно, почти бесцветно. — Ты следишь за мной? — спросила я, не смотря. — Или у тебя где-то тут камера, а может, ты просто везде? Как Око Саурона, только в бархате и пальто. — Софи, — сказал он, и это имя прозвучало слишком спокойно, почти бережно. — Ты правда думаешь, что я позволю тебе уйти, когда у тебя в руке была палочка с сердцевиной феникса, с близнецом, который… Он осёкся, будто прикусил свой язык. Я повернула голову. Его глаза — холодный дым и тлеющая ярость. Он выглядел моложе — чертовски красив, строго одет, волосы откинуты назад, пальто на нём сидело как доспех. Но это не делало его человеком. Это делало его идеей. Опасной. Соблазнительной. Смертельно логичной. — Ты хочешь сказать мне, что я должна отказаться от палочки, которая отозвалась, только потому что где-то, возможно, есть кто-то ещё с её близнецом? — медленно произнесла я. — Знаешь, сколько раз в моей жизни что-то отзывалось? Ноль. До сегодня. И ты думаешь, я от этого откажусь, потому что твой маленький гениальный мозг напрягся от страха? Он наклонился вперёд. — Я не боюсь. Я думаю. А ты — чувствуешь. А чувства, — он едва заметно усмехнулся, — делают тебя уязвимой. Даже если ты себе этого не признаешь. Я поднесла пинту ко рту и глотнула ещё. — Ты правда считаешь, что твой ум заменяет тебе сердце? Да ты сломаешься первым, поверь мне. Я — выжила в будущем. Среди таких, как ты. Ты — не жил среди таких, как я. — Ты забыла, кто здесь хозяин времени, Софи, — сказал он тихо. — Ты забыл, кто здесь гость из будущего, Том. — ответила я и стукнула пинтой по столу.