Между властью и телом

…Тьма. Тяжесть. Он снова был там. Ему было одиннадцать. Руки дрожали, но AWM давила на плечо, требовала выстрела. Холод металла будто прожигал кожу, а в перекрестье прицела — лицо, глаза, человек. Живой. Настоящий. «Не хочу…» — кричало внутри. Но палец послушался раньше сердца. Выстрел. Хлопок. Вспышка. Тело упало. Гулкая тишина накрыла, будто сам мир отвернулся. Элай закусил губу до крови. Слёзы? Нет. Больше он себе их не позволял. И тут он резко распахнул глаза. Яркий свет полоснул по зрачкам. Утро вползло в комнату мягким золотом — щедрое солнце, чистое небо, будто само мироздание радовалось новому дню. Но Элай не радовался. Первое, что обрушилось на него, была боль. Эта боль была не самой страшной. Не от ударов. Не от синяков. Настоящее жгло глубже. Там, где невозможно спрятаться, невозможно стереть. Он чувствовал: Маркус его изнасиловал. Жестоко. До крови. До слёз. До хриплого крика, что ещё отдавался в горле. И именно это сжирало изнутри — не синяки и не раны, а осознание, что его тело сломали самым унизительным способом. Он попытался пошевелиться, но внутри всё взвыло. И тогда он понял: он не может двинуться не потому, что нет сил. Его держали. Маркус. Тот лежал позади, прижимая его к себе. Руки замком сомкнулись на груди, крепко, собственнически, будто боялся, что Элай исчезнет, стоит только ослабить хватку. Его дыхание обжигало шею,пряди волос щекотали кожу. Длинные ноги спутали его собственные, лишая даже малейшей свободы. Элай замер. Ирония ситуации била по нервам сильнее боли в теле. Вчера он меня ломал, рвал, убивал… а сегодня держит так, словно любимого. Словно я что-то для него значу. Чушь. Внутри поднялась горечь. Тело разбито. Душа в клочья. И всё же я ещё здесь, в этих руках. Почему? Почему он обнимает меня, после того, что сделал? Элай закрыл глаза, глухо выдохнул сквозь зубы. Может, я схожу с ума… В этот момент он понял: свобода для него стала иллюзией. Элай лежал неподвижно, губы пересохли, горло саднило — хотелось пить до отчаяния. Всё тело ныло, тянуло, будто его выбросили с большой высоты и снова подняли только для того, чтобы бросить ещё раз. Элай перевёл взгляд на потолок. Что сказать? Что спросить? О чём вообще разговаривать после вчерашнего ада? А уйти некуда. Он же у себя дома. Он попытался пошевелиться осторожно, надеясь выскользнуть из хватки. Но Маркус, даже не проснувшись, сжал руки сильнее, прижав его к себе, будто отобранную добычу. У Элая внутри всё похолодело. Значит, придётся будить. Иначе я просто сдохну от жажды. Элай глубоко выдохнул и хрипло прорычал: — Маркус… отпусти меня. Я хочу пить. Маркус, даже не открыв глаз, уткнулся носом в его шею, прижался крепче и почесался о кожу, словно собака. Потом наклонился и легко коснулся его губами, оставив поцелуй. Для него — почти нежность. Для Элая — новая вспышка боли. Он вздрогнул и не сдержался: — Блять! Больно! Ублюдок, у меня из-за тебя всё тело болит! Какого чёрта ты сейчас спокойно лежишь и обнимаешь меня?! Тишина. Лишь их дыхание. И вдруг Маркус заговорил — спокойно, даже мягко, словно не слышал слов, что только что сорвались у Элая. — Что не так? — его голос звучал лениво, будто это был обычный утренний разговор. Он выдохнул и добавил: — Не ори. Сейчас принесу тебе воду. Он разжал хватку и поднялся с кровати. Движение было медленным, уверенным. Маркус пошёл в сторону кухни, совершенно голый, так, будто находился у себя дома. Элай остался лежать, стиснув зубы, его грудь тяжело вздымалась. В голове вспыхнула ярость. Что ты, сука, только что сказал? Что не так?.. Внутри всё закипало. Ему хотелось орать, разбить всё вокруг, вцепиться в него и разорвать. Душа кричала — громче, чем голос. Но это было ещё больнее, чем просто сорваться и выкрикнуть. Маркус вернулся с кухни, в руке стакан воды. Элай с трудом попытался приподняться, мышцы горели, тело ныло, рука дрожала, когда он потянулся за стаканом. Маркус наблюдал за этим с кривой ухмылкой, и в его глазах мелькнул тот самый холодный блеск. — Открой рот. Я говорю один раз, — сказал он низко, с издёвкой, будто давая приказ щенку. Не дожидаясь ответа, он сделал глоток сам, задержал воду во рту. Элай замер, в глазах вспыхнула ненависть, но жажда была сильнее. Он открыл рот. Маркус склонился к нему, так близко, что их дыхания смешались. Его губы прижались к губам Элая, и холодная вода перелилась изо рта в рот. Медленно, нарочито интимно, с издёвкой. Капли стекали по подбородку Элая, впитывались в простыню. Он проглатывал, молча, сжав зубы от унижения. Так было до тех пор, пока стакан не опустел. Маркус выпрямился, вытер губы тыльной стороной ладони и довольно хмыкнул: — Вот так, котик. Ты всё равно пьёшь из моих рук. Даже воду. Элай отвернулся, его лицо горело от ярости и стыда. Но слова застряли в горле. Маркус поставил стакан на тумбочку, разворачиваясь. Элай хрипло, срываясь на ярость, прорычал: — Может, ты, блять, хоть что-то на себя наденешь? Маркус посмотрел на него — спокойно, как на ребёнка, который несёт чушь. Вздохнул легко и ухмыльнулся: — Я в душ. Тебе тоже стоит. Он наклонился чуть ближе и добавил тихо, почти нежно, но с таким ядом, что у Элая сжалось внутри: — Лицо я тебе протёр, если интересно. Хотя жаль… ты выглядел особенно красиво, когда я кончал тебе на лицо. У Элая перед глазами вспыхнуло — обрывки воспоминаний, вкус, липкость, ощущение унижения. Его перекосило. Он взорвался, голос дрогнул, но был полон бешенства: — Блять! Ты ёбаный ублюдок! Убирайся из моего дома! Слышишь? Вон нахуй отсюда! После вчерашнего оставь меня в покое! Наигрался? Достаточно?! Тогда собрался — и сьебался! Сейчас же! Элай рывком приподнялся, опираясь на локти, глаза горели — и в них было всё: злость, боль, отчаяние. Внутри он чувствовал только одно: если бы были силы, он убил бы его прямо голыми руками. Маркус выслушал его вспышку до конца, даже не пытаясь перебить. А потом вдруг запрокинул голову и разразился смехом. Громким. Долгим. Таким, что стены квартиры будто задрожали. Смех был не радостным — звериным, болезненным, срывающимся на хрип. Элай застыл. Он смотрел на Маркуса, и в глазах его плескалось отвращение, ужас и злость. он смеётся? Блять… он реально смеётся? Издевается снова? Что тут смешного, ублюдок? Кровь стучала в висках. Я же вчера почти сдох из-за тебя, тварь блядская! Что, блять, в этом смешного?! Маркус, отхохотавшись, вытер выступившие слёзы со щёк, вскинул на него взгляд — сияющий, хищный, будто ещё более довольный, чем раньше. Его губы расползлись в улыбке, и он произнёс, всё ещё смеясь сквозь дыхание: — Ты думаешь, можешь выгнать меня? — Хм. Наивный. Элай сжал зубы, сердце колотилось. Маркус прошёлся взглядом по комнате, медленно, будто осматривал собственные владения. Его голос прозвучал мягко, почти лениво, но от этого только страшнее: — Я уйду, когда сам захочу. Он снова посмотрел на Элая, задержав взгляд на его лице, всё ещё бледном и измученном. В глазах Маркуса мелькнуло что-то короткое, неясное — будто он сам испугался этой мысли. Но уже через миг он отвёл взгляд и шагнул в сторону ванной. Маркус ушёл в душ, дверь за ним закрылась, и в комнате воцарилась тишина. Только шум воды откуда-то из глубины квартиры. Элай лежал неподвижно, глядя в потолок. Сердце билось где-то в горле, но слов не находилось. Он даже не смог ему ответить. Что это значит? Что теперь будет? Он чувствовал, как внутри всё сжимается. Казалось, что он понял. Но нет — мозг тут же отталкивал это, не хотел верить, не хотел принимать. Или я всё понял… просто не хочу признать? Элай закрыл глаза, тяжело выдохнул. Горло болело, тело ныло, а вместе с этим росла глухая паника. Маркус вышел из душа, вода ещё стекала по ключицам, по рельефу груди, по животу с идеальными линиями пресса. Волосы, чуть тёмные от влаги, мягко падали на лоб, подчёркивая правильные черты лица. Элай лежал, неподвижный, и наблюдал. Блять… хоть в трусах вышел. Я не могу снова видеть эту его дубину… Бесит. Как же бесит. Маркус спокойно прошёл по комнате. Его движения были ленивыми, уверенными, будто каждый жест был отточен заранее. Он остановился у окна, заметил на столике пачку сигарет. Полотенце с плеч он бросил на кровать, как ненужную вещь, и протянул руку к пачке. Солнце било прямо в окно, золотым светом заливая его фигуру. И на миг показалось, что сам Маркус светится, как статуя, ожившая в этом утре. Он щёлкнул зажигалкой, красиво, размеренно. Пламя коснулось сигареты, и в этом простом жесте было что-то… слишком кинематографичное. Он выглядел другим. Совсем другим. Не тем зверем, который рвал его вчера, а чем-то противоположным. Красивым, слишком красивым. Настолько, что это бесило ещё сильнее. Маркус присел в кресло у окна. Сел широко, расправив длинные ноги, облокотился на спинку, удобно раскинув руки на подлокотники. Его пальцы — длинные, тонкие, почти женственные — держали сигарету с небрежной грацией. Он медленно затянулся, щёки на миг втянулись, а потом он также медленно выдохнул дым в воздух. Его грудь вздымалась размеренно, мышцы под кожей работали плавно, как у хищника в покое. Кожа — светлая, гладкая, будто отполированная. А лицо… чересчур нежное, почти юное. Миловидное. Пухлые губы, влажные от недавнего душа, блестели в лучах. А глаза — ледяные, слишком яркие, слишком особенные, чтобы на них можно было смотреть спокойно. Элай сглотнул. Он знал — всегда знал, что Маркус красив. Но сейчас это выглядело иначе. Будто он видел его впервые. Будто его глаза открыли что-то, чего он не хотел видеть. Маркус заметил его взгляд. Ухмыльнулся, самодовольно, даже подмигнул — и это выбило у Элая почву из-под ног ещё больше. Они замерли. Просто смотрели друг на друга. Маркус закрыл глаза, чуть улыбнулся и медленно выпустил дым к потолку. Его поза, его дыхание, его спокойствие — всё в нём говорило о безразличной уверенности, о власти даже в мелочах. Что это? — сердце Элая билось неровно. Что со мной? Почему я смотрю так? Почему вижу всё это? Он резко отвернулся, злобно зажмурился. Блять… нет. Я схожу с ума. Маркус затушил сигарету, откинулся в кресле и лениво бросил, будто говорил о чём-то обыденном: — Давай уже. В душ. Элай сжал зубы, медленно сел на край кровати. Казалось, даже мышцы глаз болели, каждый вдох рвал грудь. А внизу — жгло, будто лезвием резали изнутри. Он и не сомневался, что Маркус его порвёт. И всё же теперь это стало реальностью — боль, от которой невозможно спрятаться. Как… как вообще женщины выдерживали его? — мелькнула мысль. Или им тоже было вот так? Или… хуже? Он прикрыл глаза, устало приложив ладонь ко лбу. Горечь подступала к горлу. И кто я теперь?.. Я этого не выбирал. Я не такой… Он раздражённо ухмыльнулся сам себе, словно смеялся над этой жалкой мыслью. И всё же поднялся. Когда он поднялся, из него тяжело вытекала сперма Маркуса, стекая по бёдрам и капая на пол. Он застыл, на миг прикрыв глаза. Рука нервно скользнула ко лбу, пальцы сжались, лицо перекосилось — всё это вызывало отвращение. Блять… сколько же он в меня кончил?.. — пронеслось у него в голове. Тело шаталось, ноги подкашивались. Он держался рукой за стену, другой — прижимал живот, наклонившись вперёд. Каждый шаг отзывался болью внизу, будто заново вспарывал рану. Но он шёл. Шёл, потому что позволить себе рухнуть при Маркусе — это было бы хуже смерти. Элай добрался до ванной, захлопнул дверь и сразу же сполз по стене вниз, тяжело дыша. Казалось, ещё немного — и он рухнет прямо на плитку. Но он заставил себя подняться, шагнул к душевой кабине. Он стоял под душем, вода текла по телу — горячая, сильная. Она смывала следы крови, капли пота, пыль ночи. Красные разводы скользили по коже и исчезали в сливе. Но чем дольше он стоял, тем сильнее понимал: это не то, что болит. Он провёл рукой по груди, по животу, и скривился от боли. Внизу жгло особенно сильно. Синяки уйдут. Царапины, укуси, затянутся. Даже синие следы от пальцев на горле когда-нибудь исчезнут. Но внутри… внутри всё гнило. Он прижался лбом к кафелю, дыхание сбивалось, губы дрожали. Не оттого, что он меня избил. Нет. Боль сильнее от того, что он меня сломал. Вошёл. Взял. И сделал это так, будто я его вещь. Элай сжал кулак, но рука дрожала. Вода обжигала кожу, но он всё равно чувствовал на ней его ладони. Смыть это было невозможно. Ни душем. Ни временем. Он стиснул зубы, горечь поднялась к горлу. Я позволил этому случиться… И от этой мысли хотелось кричать громче, чем от самой боли.