Между властью и телом

Последний месяц для Маркуса был словно выживание на острие ножа. Каждый день начинался и заканчивался одинаково: бессонница, звонки, бесконечные встречи, кипы бумаг, письма, которые никогда не заканчивались. Каждое утро он просыпался с ощущением, что мир давит на него всем своим весом, а каждый вечер засыпал с горечью в груди — бессмысленная гонка, от которой хотелось кричать, ломать всё вокруг и раствориться в хаосе. Отец слёг в больнице после того, как Маркус настоял на поисках Элая. Вся ответственность за бизнес легла на его плечи, и Элай отошёл на второй план. Маркус терпел всё сквозь зубы, но внутри него бушевала ярость, кипящая и холодная одновременно. Каждый, кто осмеливался встать на его пути, казался угрозой — и Маркус был готов раздавить их взглядом одним лишь движением глаз. Каждый день он вспоминал Элая, каждое его прикосновение, каждое слово — и одновременно ощущал беспомощность. Ничего нельзя было изменить, ничего нельзя было вернуть. Злость росла и рвала изнутри, за этот месяц Маркус успел устроить несколько острых столкновений на переговорах, словесные баталии и тихие, но смертельно напряжённые конфликты с теми, кто осмеливался его раздражать. Его мир сжался до одного чувства: ярость и желание контролировать всё вокруг, чтобы никто и никогда не осмелился бросить вызов Вагнеру. Пентхаус был пустым. Алкоголь и беспорядок окружали его, еда попадала в желудок случайно, кусками, как будто сама жизнь была чередой мелких, бессмысленных кусков. Он закурил сигарету, тяжело выдохнул дым и с горечью подумал: «Как же меня всё это блять бесит … люди, бумажки, встречи… и старик всё ещё тут… только мозг ебёт». Маркус направлялся к отцу, безупречно одетый, костюм сидел на нём идеально, каждый шов и складка подчёркивали строгую официальность. В больнице на него обращали внимание все — его красота всегда притягивала взгляды, но сегодня она была угрожающей, холодной, словно предвестник бури. Зайдя в палату он сел напротив отца, скрестил руки на груди и с ледяным взглядом сказал: «Всё идёт хорошо. Но многие хотят видеть тебя вместо меня. Я закрыл рот каждому» — «Хорошо», — спокойно ответил отец, словно наблюдая за бурей внутри сына. — «Когда ты уже помрёшь? Месяц тут лежишь. Или умри, или встань и разбирайся сам с этим всем дерьмом», — резко сказал Маркус. — «Маркус… это не дерьмо, это деньги и власть. Тебе нужно терпение и мозги», — спокойно сказал отец. Маркус недовольно цокнул языком. Минута тишины. Маркус недовольно выдохнул: — «Из-за тебя… чёрт». Он провёл рукой по лицу, усталым жестом, и опрокинулся на спинку кресла, глядя в потолок. Отец, с тяжёлой усталостью и разочарованием, произнёс, голос его дрожал, словно сам страх пробирался сквозь слова: — «Что бы Катюша про тебя сказала? Безрассудный, безответственный… Пора уже держать всё под контролем. Я отдал тебе половину, надеясь, что дела пойдут гладко, а ты… лишь плутаешь в собственных нитях». С каждым словом Маркус ощущал, как тень собственной силы начинает собираться внутри — тихая, ледяная, но готовая разорвать всё вокруг, стоит только дать волю. — «Блять… закрой рот, я не хочу слушать этот бред», — резко отрезал Маркус. Отец уже привык к таким вспышкам, и сегодня у него не было сил ругаться. Маркус довёл его почти до смерти, и он лишь тихо ухмыльнулся: — «Смотрю на тебя — и вижу Катюшу. Точная её копия… а вот характер… такой, непонятно от кого». Он говорил о матери Маркуса — о своей покойной жене Екатерине Соколовой, чистой русской крови. Маркус был её точной копией: волосы, глаза, оттенок кожи — всё, что делало её уникальной, перешло к нему. Отец же — немец, в народе их называли «русскими немцами», так и осталась за Маркусом фамилия Вагнер. Но сам Маркус всегда ощущал себя только русским; немецкие корни никогда не трогали его души. Мать Маркуса погибла, когда ему было семь лет, при родах второго ребёнка. Они ждали дочку, но роды начались раньше обычного, и во время них мать умерла вместе с ребёнком. Такие случаи бывают — предупреждали заранее, что роды могут быть тяжелыми и есть риск для матери. Они очень хотели ещё одного ребёнка, никто не ожидал такой трагедии. Мать Маркуса была глубоко верующей: молилась каждый день, уверяя, что Бог услышит её и роды пройдут хорошо. Бог даёт новую жизнь, зачем отнимать её? Она просто не могла поверить врачам. Маркус резко посмотрел на отца и, с холодом в голосе, сказал: — «Что посеешь — то и пожнёшь». Отец тяжело выдохнул: — «Тем не менее… теперь твоя любимая игрушка — нож. С самого детства и до сих пор. Результат на глаз. Только так можно выжить в этом логове крыс». Маркус пальцами потер виски, закрыв глаза, и тихо произнёс: — «Я ухожу». Он встал, посмотрел в телефон, цокнул языком и направился к выходу, как вдруг громким, сдавленным голосом отец, будто сквозь слёзы, сказал: — «Маркус… ты единственный, кто у меня есть. Возьми всё в свои руки. Не потеряй всё, что я создавал годами». Маркус, не оборачиваясь, холодно ответил: — «Умирай спокойно. Твои деньги и власть уже мои». Он вышел. Отец улыбнулся сквозь слёзы, веря, что Маркус станет таким же королем, как и он сам в этом бизнесе. Он знал — Маркус сильный человек, просто ему не хватает дисциплины. Выйдя на улицу, Маркус сжал зубы, чувствуя, как внутри всё кипит: «Чёрт… как же он меня бесит. Каждый разговор с ним портит мою жизнь. Из-за него я потерял Элая». Маркус мчался домой, когда внезапно раздался звонок. Человек отца сообщил о проблеме: конкурент по имени Игорь нарушил правила и ступил на территорию Вагнеров, убив пару людей отца. На лице Маркуса вспыхнула та самая зловещая улыбка, глаза засветились синим пламенем. Он громко рассмеялся, отдаваясь холодному восторгу: — Кайф. Я скоро буду там. Он развернул машину, и через несколько минут уже въезжал на заброшенную территорию, где находился Игорь. Конкурент, 40 лет, ждал Маркуса, уверенный и наглый, но не подозревая, на что способен наследник Вагнеров. Склад был пустым, металлическим, запах ржавчины и старого топлива резал ноздри. Маркус вышел из машины, ноги скрипнули по гравию, и его взгляд, ледяной и пронизывающий, мгновенно загнал всех присутствующих в оцепенение. Ни один человек не смел встретиться с ним глазами. Игорь развел руки и с наглой улыбкой произнёс: — О, кого я вижу… сам сын Вагнера. Как там отец? Маркус шагнул вперёд, глаза сверкающие раздражением: — Ты нарушил правила, установленные моим отцом. Игорь лишь презрительно поднял бровь: — Да ну! слушай… давай договоримся. Я немного протолкаю свою наркоту на твоей территории. Подумай, какие деньги я тебе дам, наркота сейчас хорошо идёт. Маркус скрестил руки на груди, тяжело выдохнув, взгляд холодный как лёд: — Какая нахуй наркота? На нашей территории этого не было и не будет. Съёбывай отсюда прямо сейчас. Игорь шагнул ближе, злоба в его глазах усиливалась: — Ну так значит придётся тебя немного подвинуть. Маркус цокнул языком: — Вот как… что-то ты слишком поверил в себя. В мгновение ока Маркус схватил его за шею одной рукой, сжимая с такой силой, что можно было слышать хруст хрящей. Люди Игоря вскакивали с оружием, руки дрожали от напряжения, но Маркус не отпускал. Люди отца подняли оружие на врагов, но страх застыл на их лицах — наследник Вагнеров был хищником в чистом виде. Игорь еле дышал: — Не… сегодня… Он успел достать пистолет из кармана пиджака и направить прямо в голову Маркуса. Тот лишь ухмыльнулся и невидимым жестом дал знак людям отца. Резким движением Маркус сбросил Игоря на асфальт, словно тряпку. Пистолет выскользнул из его руки. Игорь инстинктивно схватился за голову, но Маркус уже держал лезвие, и оно мгновенно вошло в шею. Кровь брызнула горячей волной, заливая одежду и лицо, пропитывая всё вокруг металлизированным запахом железа. Мгновенно завязалась перестрелка. Звон пуль, свист над головой, глухие удары по бетону и крики боли сливались в хаотичную симфонию насилия. Пули рикошетили от стен заброшенного склада, поднимая пыль и запах пороха. Маркус вонзал нож в Игоря снова и снова. Он терял счёт ударам, наслаждаясь каждой каплей, каждым шорохом жизни, превращавшейся в смерть. Кровь брызгала на рубашку, стекала по рукам, по лицу, по холодной земле. Внезапно на Маркуса набросился один из людей Игоря. Он попытался ударить, но Маркус развернул его, бил руками и кулаками, душил, вертел как игрушку. Глухой удар сердца и жизнь, уходящая из них обоих, чувствовалась в каждой клетке тела. Он остановился, тяжело дыша, осознавая: оба уже умерли. Кто-то из людей Игоря убежал, кто-то остался лежать в крови. Маркус смотрел на мёртвые тела. Облегчение пришло, словно вдох свежего воздуха… но он уже чувствовал, как оно ускользает. Он поднялся, весь в крови, грудь тяжело поднималась и опускалась, дыхание резало лёгкие. Лёгкая, холодная ухмылка скользнула по его лицу. — Всё кончено, — произнёс он ровным, ледяным голосом людям отца. — Передайте всё отцу. Он сел в машину, тело дрожало от адреналина, руки и кожа были залиты кровью, одежда пропиталась густым, липким запахом железа и смерти. Каждый вдох отдавался в груди горечью и тяжестью. Машина медленно скользила по дороге, а Маркус сжимал руль, словно держал в руках саму ярость. Въехав в пентхаус, он без слов направился в душ. Горячая вода смыла с него пот и кровь, но запах металла, боли и пролитой жизни остался, впитавшись в каждый пор своей кожи. Он закрыл глаза, позволяя каплям смывать остатки безумия, а затем, накинув чистую рубашку, взял бутылку виски. Сделав глоток, глубоко вдохнул дым сигареты, чувствуя, как острый вкус и запах переплетаются с внутренней пустотой. Маркус сидел в тишине, вода стекала с волос и по шее холодными струями, оставляя следы на коже. Его взгляд был пуст, но мысли метались, жгли изнутри. Он сжал кулаки, сжав зубы, и тихо проговорил себе: — Я знаю… он во Франции. Знаю город, район. Надо отправить туда человека — пусть разнюхает всё до последней детали, пусть узнает, где он живёт, что делает, кто рядом. Всё. Каждую мелочь. В глубине души Маркус понимал: сегодня он восстановил территорию Вагнеров. Но что бы ни было дальше, внутри него зажглось синее пламя, которое никогда не погаснет. Маркус сделал ещё глоток виски. Сигарета догорела в пепельнице, тишина пентхауса давила сильнее любой перестрелки. Он откинулся на диван, закрыл глаза — и сразу увидел лицо Элая. Эти янтарные глаза. Лёд и огонь в одном взгляде. Ночь, что он никак не мог вытравить. Он выдохнул резко, рука сорвалась вниз. Движение грубое, злое, не о нежности — о голоде и ярости. Каждый рывок будто карал его за слабость. Он хотел выжечь из себя это влечение, а вместо этого пламя только росло. — Чёрт… — сквозь зубы, дыхание сбивалось, губы закусаны до крови. — Хаа… Элай… Он трогал себя так, словно рвал на куски собственное тело, но в голове был только он. Янтарные глаза. Его запах. Его холод. Желание стало пыткой. Пот стекал по вискам, мышцы сводило, дыхание рвалось хрипами. Я тебя поймаю. И в этот раз не просто трахну. Я тебя перепишу. Оргазм ударил резко — стон сорвался больше как звериный рык. Он рухнул назад, сжавшись, грудь ходила тяжело. Лицо застыло пустым. Глоток виски обжёг горло. Маркус вытер лицо ладонью, ухмыльнулся — и тихо хрипло сказал: — Не могу поверить… дрочил на мужика. И к девчонкам больше вообще не тянет. Пиздец… Он резко поднялся, дошёл до ванной, но перед дверью развернулся. Быстрым шагом пошёл на кухню. Там, где когда-то лежал пиджак Элая. Рука легла на стул — и одним движением он разнёс его об стену. Дальше всё стало крушиться: мебель летела, столы и шкафы ломались под его руками, словно тряпки. Удары ногами, грохот, звон стекла. Кухня превратилась в зону после взрыва. Он остановился только когда задыхался от злости. Взял сигарету, затянулся глубоко, выпуская дым, и усмехнулся хищно: — Вроде легче… но ненадолго. Может, опять кого-то убить? Или… Элая задушить, когда поймаю?.. Хах… неплохо.