Фарфоровая кукла

Последний урок тянулся мучительно долго. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь пыльные окна класса, казался Шэдоу зловещим прожектором, выхватывающим его из полумрака небытия и выставляющим напоказ. Он стоял у доски по стойке «смирно», как дорогой экспонат на аукционе. Его бархатное платье-песочница, некогда бывшее символом изысканности, теперь было лишь унизительным костюмом клоуна в этом цирке унижений. Териал, развалясь на парте, уже полчаса развлекал одноклассников. В классе было человек шестнадцать, и все они, откровенно или украдкой, смотрели на представление. Смешки, перешептывания, похабные комментарии — всё это было привычным фоном его школьных дней. «Ну что, скучали по моей куколке?» — Териал громко спросил, щелкая пальцами. — «Ребята, а вы знаете, что у нее внутри? Не только нервы и эта черная дрянь. Она почти вся сборная! Голова и грудь — оригинальные, а всё остальное…» Он встал и с театральным жестом рванул шнуровку на лифе платья. Бархат расстегнулся, обнажив тонкий корсет и гладкую фарфоровую грудную клетку с аккуратно вставленными женскими грудями, которые Териал когда-то выбрал и установил, «чтобы было красивее». Хохот стал громче. Кто-то свистнул. «Руки, ноги, таз… Всё заменяемо!» — Териал с наслаждением водил пальцем по его коже, вызывая у Шэдоу мурашки отвращения. — «Можете потрогать. Она не кусается. Если не прикажу». И они трогали. Похотливые, любопытные, жестокие пальцы одноклассников скользили по его рукам, задирали ярусы пышной юбки, щупали подвязки на бедрах, нажимали на мягкие фарфоровые груди. Одна девчонка, с хищным блеском в глазах, даже потянула за его ухо, заставляя его голову неприятно откинуться. Шэдоу стоял, терпел. Его взгляд был пустым, отрешенным. Он смотрел куда-то вдаль, на трещину на потолке, мысленно повторяя мантру: «Детали. Это всего лишь детали. Их можно заменить. А вот я… я остаюсь. И я запомню каждого из вас». Его раздели почти догола, оставив лишь корсет, испорченную беретку и длинные перчатки. Публичное обнажение его модифицированного тела было для Териала высшей формой контроля. Он заставлял его тереться о чужие ноги, имитировать похабные движения, а однажды, в особо мерзкий день, приказал сосать у него самого, пока тот делал домашнее задание. Шэдоу тогда чуть не взорвался изнутри от ярости, но печать, скрытая в области паха, физически не позволяла ему навредить хозяину. Отказаться он мог, но отказ всегда вел к боли. Сегодня он решил, что боль будет предпочтительнее. «Ладно, на сегодня хватит,» — милостиво произнес Териал, когда интерес толпы начал угасать. — «Но напоследок… Лекс, покажи-ка свою новую обувку.» Лекс, коренастый парень с вечно грязными ногтями, с гордостью поставил на соседнюю парту свой ботинок. Ботинок был в ужасном состоянии — весь в засохшей грязи, с комьями земли на подошве и носке, с какими-то неприятными разводами. «Красиво, правда?» — Териал ухмыльнулся. — «Шэд, вылижи. Сделай блестящим.» Тишина в классе стала напряженной. Даже для этих извращенных развлечений это было за гранью. Вылизывать грязь? С чужого ботинка? Шэдоу медленно перевел взгляд с ботинка на Териала. Его треснувшая щека пульсировала от боли, которая только начинала отступать. Его красные зрачки сузились. «Нет,» — произнес он тихо, но так, что было слышно каждому. «Что?» — Териал притворно приложил ладонь к уху. «Я сказал, нет. Ты можешь заставить меня делать с собой что угодно. Можешь засунуть в меня что угодно. Можешь использовать меня как хуевую тряпку. Но я не буду слизывать эту дрянь. Это отвратительно.» Он мог отказаться. И он это сделал. Цена была известна. Но некоторые вещи были для него чертой. Сосать член — это унизительно, но это акт, направленный на другое существо, пусть и мерзкое. Вылизывать грязь — это падение. Это признание себя ниже грязи. Этого он не допустит. Лицо Териала побагровело. Ярость, что его посмели ослушаться так демонстративно, перед всем классом, затмила разум. «Ты… ТВАРЬ!» — он зарычал и, не сдерживаясь, со всей дури ударил его по лицу. Звук был странным — не звонкий, как по живому лицу, а глухой, керамический, с противным дребезжащим отзвуком. Боль, острая и жгучая, разлилась по правой стороне его мордочки. Он не удержал равновесия. Полетел назад, навзничь, ударившись затылком о край стола, а затем грузно рухнул на паркет. Мир на мгновение поплыл. Он лежал, раскинувшись, глядя в потолок с лепниной. А потом почувствовал — что-то не так. Что-то на лице. Не просто боль. Треск. Сеть тончайших, но неумолимо растущих трещин. Он поднял руку в перчатке с дырявым пальцем, коснулся щеки. Шерсть была влажной. Не кровью — черной, маслянистой субстанцией, что сочилась из-под фарфора. Он чувствовал, как паутинка повреждений расходится от его глаза, захватывая скулу, добираясь до уголка губ. Его лицо было разбито. Териал отошел, осмотрел его с ног до головы, и его взгляд упал на его ноги. Изящные фарфоровые конечности в золотых браслетах: «Ноги тоже криво стоят. Надо поправить». Улыбнувшись он зделал несколько шагов к кукле и, без размаха, с мерзкой, расчетливой жестокостью, ударил каблуком своего дорогого ботинка по его левой коленке. Удар был точечным, страшным. Шэдоу услышал не треск, а именно что хруст — множественный, сухой, как ломающийся сухарь. Боль, тупая и разрывающая, пронзила его насквозь. Он вскрикнул, не в силах сдержаться. К-р-ас-ть! Второй удар пришелся по голени. Фарфор не просто треснул, он раскололся на несколько крупных частей, соединенных лишь пучками тонких, блестящих проводов и жилами нервов, что безвольно повисли. Черная субстанция хлынула ручьем на пол, как чернила из пролитой ручки, растекаясь липкой лужей, заливая браслет и бархат туфельки. Боль стала оглушительной, белой пеленой — разлитой, жгучей, с отзвуками в тазу и позвоночнике. Шэдоу закусил губу, чтобы не кричать снова, зажмурил свой единственный видящий глаз. Он представлял себе свои золотые браслеты. Их холод. Их прочность. Они были якорем в этом море боли. Териал, заведясь, принялся методично, с наслаждением, уничтожать его ноги пости что в крошку. Он бил носком, каблуком, топтал, давил всей тяжестью. Правую ногу он раздробил почти так же быстро. Звук был кошмарным — хруст керамики, скрежет, короткие, сдавленные хрипы, которые вырывались из горла Шэдоу. Его тело била мелкая дрожь. Он смотрел в пол, на растущую лужу черной жидкости, на осколки своего тела, разлетающиеся по паркету. Его ноги превращались в бесформенную груду обломков, соединенных лишь лохмотьями нервов и сочащейся тьмой. Чувствительность в них пропала почти мгновенно — нервные окончания, и без того не успевшие как следует прижиться после последней замены, были уничтожены. Наконец Териал остановился, тяжело дыша. Он был возбужден, его глаза блестели. «Вот. Теперь ты никуда не денешься.» Он подошел к самому его лицу. «Смотри на меня.» Шэдоу с трудом поднял взгляд. Пустота в его глазах была обманчива. За ней бушевал ад. Он запоминал каждую черту этого лица. Каждую пору. Каждый блик в этих пустых глазах. «Запомни, тварь,» — прошипел Териал. — «Ты — вещь. Моя вещь. И будешь делать то, что я скажу.» Териал подошел к его голове и пнул его ногой в живот. Не сильно, скорее презрительно, как пинают мусор. Удар пришелся в корпус. Он услышал, как что-то хрустнуло и внутри. В груди, в ребрах. Остовалось только свернуться калачиком среди осколков своих ног. Боль была всепоглощающей. Физической — разбитое лицо, раздробленные конечности, поврежденный корпус. И моральной — унижение, бессилие, ярость. Шэдоу лёжа в луже собственной «крови». Он почти не чувствовал боли в ногах теперь — нервные окончания были уничтожены. Но он чувствовал пустоту. Физическую пустоту там, где должны были быть конечности. И страшную, холодную тяжесть в груди. «Мразь своевольная,» — прошипел он, вытирая пот со лба. — «Соберите этот хлам. Все до последнего осколка.» Пока его прихвостни, брезгливо морщась, и чутка побледневшие, но все еще ухмыляющиеся, принялись собирать остатки кукольных ног в картонную коробку из-под бумаги для принтера, они делали это небрежно, бросая внутрь крупные фрагменты и мелкие черепки. Териал окинул класс взглядом. Пока кто-то из прихвастне не подошел к нему самому. «Что делать дальше?» Териал, потягивая напиток, взглянул на него с отвращением. «Выбросить на время. Чтобы подумал о своем поведении. Знаешь шкафчик этого ботаника-шакала? Того, что вечно сопли жует? Засунем его туда. Пусть посидит в темноте.» Шэдоу подняли и просто потащили, как мешок с мусором, по бесконечным коридорам старой школы. Он видел пол, чьи-то ноги, слышал смех. Потом скрип старой дверцы, удар о внутреннюю стенку шкафчика, и полное, давящее забвение. Дверца захлопнулась. Щель под ней пропускала тонкую полоску света. Он лежал в неудобной позе, закинутый в угол, среди паутины и старого хлама. В ногах (вернее, в том, что от них осталось) не было чувствительности, лишь тупая, ноющая боль в местах соединения с тазом. Лицо горело. Корпус ныл. Он лежал и дышал. Медленно, прерывисто. Тишина и темнота были его единственными спутниками. И мысли. Проклятые, ядовитые мысли. Он поднял руки, свои изящные фарфоровые руки, еще целые. На запястьях поблескивали в слабом свете золотые браслеты. Единственное, что ему нравилось. Они были красивы. Холодны, инертны, но красивы. И функциональны. Без них его внутренняя энергия, та самая, что делала его почти живым, вырывалась бы наружу, сжигая его изнутри за считанные минуты. С ними он мог существовать. Вечно. В этом аду. Безысходность. Слово повисло в его сознании. Но нет. Не все было потеряно. Пока он мог думать, он мог ненавидеть. А пока он мог ненавидеть, он мог планировать. Он начал с начала. С того дня, когда его извлекли из упаковки. С первого унижения. С первой боли. Он перебирал в памяти каждый удар, каждое оскорбление, каждый мерзкий приказ. Он анализировал распорядок дня Териала. Его привычки. Его слабости. Его страх перед отцом. План убийства рождался медленно, кропотливо, как драгоценный алмаз под давлением тысяч тонн породы. Это не будет быстрой смертью. Нет. Это должно быть художественно. Это должно быть симметрично. Териал любил ломать. Он сломал его ноги. Значит, его смерть должна быть связана с разрушением опоры. Высота? Возможно. Он любил унижать. Значит, его нужно унизить перед смертью. Перед кем? Перед его же прихлебателями? Перед отцом? Шэдоу мысленно примерял один сценарий за другим. Отравление? Слишком безлично. Нож? Слишком примитивно. Нужно что-то… элегантное. Что-то, что заставит его испытать тот же ужас, то же бессилие, что испытывал он все эти годы. Но самый банальный способ выглядел соблазнительнее всех. Он уже представлял себе это в мельчайших деталях. Ночью. Кабинет Териала . Тот самый тяжелый латунный подсвечник в виде дракона. Он был достаточно массивным. Один точный удар в висок. Быстро. Без лишнего шума. А потом… потом он просто исчезнет. Уползет, уйдет, как сможет, с разбитыми ногами и треснувшим лицом. Лишь бы не остаться там, в этой комнате ужаса. Потому что возвращение домой было страшнее любого шкафчика. Дома его ждал не просто гнев. Его ждала «реставрация». Ему бы для симметрии, как любил говорить Териал, перебили бы и руки. А затем, с помощью специального крюка, ввинченного в позвоночник на его спине, подвесили бы в стеклянной витрине, как экспонат. Он бы висел там, безвольный, разбитый, в своем нелепом бархатном платьице, с пышной юбкой, подбитой тюлем, и ждал, когда привезут новые конечности. Новые фарфоровые руки и ноги, которые предстояло болезненно, с помощью специального адгезива и направленных разрядов тока, «прирастить» к его культям. Но это была не самая страшная часть. Самое ужасное происходило до «реставрации» или после. Когда Териалу было скучно. Когда ему хотелось не просто унизить, а осквернить. Шэдоу с содроганием вспоминал те ночи, когда Териал, напившись или просто от скуки, приходил к его витрине. Он не просто бил. Он трогал. Он исследовал его хрупкое тело с болезненным, унизительным любопытством. А печать… Проклятая печать, выжженная где-то в области паха, на внутренней стороне бедра, лишала его возможности сопротивляться. Он мог отказаться, как отказался сегодня лизать ботинок. Но за отказом следовала не просто боль. Следовали изощренные мучения, после которых боль от разбитых ног казалась легким недомоганием. Он помнил, как Териал, смеясь, вставлял в него разного рода предметы, пытаясь посмотреть, «насколько хрупок этот фарфор внутри». Он до сих пор видел перед глазами те маленькие, праздничные питарды, которые Териалу однажды, в приступе особого вдохновения, затолкал внутрь и поджег. Осколки едва не разорвали его изнутри. Боль была запредельной. Он выжил, конечно. Его всегда «чинили». Но память о той боли жила в каждом сантиметре его фарфорового тела. Нет. Уж лучше быть украденным. Лучше быть сломанным и выброшенным на свалку, чем возвращаться в этот ад. Его размышления прервал звук шагов за дверцей шкафчика. Грубые, не принадлежащие Териалу. Затем — лязг отмычки, щелчок, и дверца распахнулась. Свет из коридора ударил по его глазам. Он увидел несколько силуэтов. Шакалы. Четыре парня и одна девушка. Все с черной лоснящейся шерстью, белокурые с длинными ушами и хищными, золотыми глазами. Они пахли сигаретами, дешевым алкоголем и уличной грязью. Они действовали быстро и слаженно. Двое стали рыться в шкафчике, выгребая оттуда остатки вещей ботаника. Дорогой планшет, несколько учебников в кожаном переплете, кошелек. Добыча была приемлемой. Шэдоу же лежал неподвижно, притворяясь тем, кем он и был в глазах мира — сломанной куклой. Он наблюдал за ними из-под полуприкрытых век. Его взгляд зацепился за того, кто стоял чуть поодаль, наблюдая за происходящим. Высокий шакал с плотно заплетенными белыми дредами. Даже в полумраке коридора Шэдоу разглядел шрам — длинный, уродливый, пересекающий правую скулу и проходящий через закрытое веко правого глаза. Когда тот повернул голову, Шэдоу увидел, что его левый глаз был ярко-желтым, а правый, тот, что был со шрамом… он был синим. Холодным, как лед, и таким же безжизненным. В этом взгляде не было ни веселья, как у его подельников, ни жадности. Лишь пустота и скука. «Тащи все, что представляет ценность», — сказал Синеглазый. Голос у него был низким, без интонаций, словно скрип железа. «Ладно», — бросил он, и компания, хихикая, скрылась в коридоре, захлопнув дверь. Шэдоу выдохнул. Значит, все. Обычная кража. Он снова остался в одиночестве. И это было… приемлемо. Но спустя пару минут шаги вернулись. Дверь снова открылась. На пороге снова стоял он. Шакал с синим и желтым глазом. Теперь Шэдоу разглядел его получше. Он был одерт в потертую кожаную куртку с заклепками на плечах, темные, грубые джинсы и тяжелые ботинки. Панк, но без кричащей эстетики – его бунт был глубже, в самой сути. Быстрым, точным движением он достал из кармана рулон широкого серебряного скотча. Шэдоу даже не успел понять, что происходит, как полоска липкой холодной ленты была с хлопком наклеена ему на рот, на бархатную кожу вокруг него, намертво склеив губы. Протест, который он даже не успел сформулировать, застрял в горле. Затем шакал наклонился, его синий глаз холодно сверкнул. Он не был грубым, но и не был нежным. Он просто закинул Шэдоу себе на плечо, как мешок с мукой, одной рукой придерживая его за бедра, там, где заканчивались остатки ног. Боль, острая и безжалостная, пронзила все его существо. Шэдоу зажмурился, кусая губы изнутри, чтобы не издать звука. Черная субстанция внутри него забурлила. Шакал поднял с пола коробку, куда сгребли осколки форфоровых ног, и, не говоря ни слова, захлопнув дверь ногой. Парень, несущий его, шел быстро и уверенно. Его спутники шли рядом, перешептываясь. «Инфинит, ты уверен?» — спросила девушка-шакал, кивая в сторону Шэдоу. — «Он же сломан. Нам такой не нужен». Так его звали. Инфинит? «Он не сломан, Магна», — парировал Инфинит, не сбавляя шага. Его голос был ровным, лишенным эмоций. — «Он поврежден. Разница принципиальна. Смотрите на материал. Фарфор высшего качества. Работа ювелира. Такие вещи не выбрасывают, их реставрируют. Коллекционеры платят бешеные деньги даже за обломки, не сомневайся. А его одежда… один этот бархат стоит больше, чем вся добыча за прошлый месяц». «Но ноги…» — начал другой шакал, коренастый и широкоплечий. «Ноги не проблема», — отрезал Инфинит. — «Главное — основа. А основа… » — он слегка встряхнул Шэдоу на плече, от чего у того потемнело в глазах от боли, — «основа цела. И она чертовски дорогая». Они вышли из школы через запасной выход и углубились в лабиринт задних дворов и промзон. Шэдоу не знал, куда его несут. Он чувствовал лишь твердое плечо под своим животом, слышал ровное дыхание шакала и мерный топот его обуви по кафелю. И это была лучшая альтернатива, чем возвращение домой. В ад, который он знал. Теперь его адом стала неизвестность. Но в этой неизвестности был шанс. Шанс на месть. Шанс на то, чтобы однажды снять эти золотые браслеты и направить всю свою накопленную ярость туда, куда следует. Он позволил себя украсть. И в глубине его разбитого, полого сердца, рядом с черной, желеобразной субстанцией, тлела одна-единственная мысль, яркая, как его алые зрачки. Я убью тебя, Териал. Как только сбегу. Я убью тебя медленно. И это будет красиво.