Исправительные работы

‒ Роза Уизли, немедленно прекрати этот спектакль! Голос Гермионы, уже как пять лет не Уизли, Грейнджер прозвучал резко и слишком громко даже для неё самой. Если бы кто-то спросил, при каких обстоятельствах она хотела бы вернуться в Хогвартс, вызов к директрисе оказался бы в самом конце списка. Кабинет директора был таким же, каким она его помнила: высоким, залитым таинственным полусветом, в котором пылинки танцевали в лучах, пробивавшихся сквозь стрельчатые окна. Рядом с аскетичными песочными часами, оставшимися от Диппета, стояли причудливые приборы Дамблдора: механический феникс, раз в минуту взмахивавший золотыми крыльями, и серебряный цилиндр, в глубине которого клубились и меняли цвет вихри ‒ словно этот сосуд сих пор улавливал отголоски давно отзвучавших заклинаний. А за массивным дубовым столом, который казался бастионом порядка и авторитета, сидела Минерва Макгонагалл. Лимит терпения бывшего профессора, без сомнения, исчерпался ещё в годы обучения Золотого Трио. Сейчас она сидела с прямой, как и всегда, спиной, но её ладони лежали на столе перед ней, и Гермионе показалось, что она с усилием удерживает их от того, чтобы сжать переносицу от усталости. Выражение на её иссечённом морщинами лице было истощённым и одновременно собранным ‒ взгляд из-под острого треугольника шляпы говорил яснее любых слов, что она хотела бы находиться здесь меньше всех, включая провинившихся учеников и их разгневанных представителей. Это был взгляд человека, который испытал на своём веку множество испытаний, но никак не мог найти управу на детские склоки, которые грозили разжечь новую войну в миниатюре прямо в её кабинете. ‒ Я понимаю, что для всех присутствующих эта ситуация крайне неприятна, ‒ начала Макгонагалл, и её голос, сухой и чёткий, не оставлял места для возражений. ‒ Однако я собрала вас, поскольку данный инцидент выходит за рамки обычной школьной потасовки. Хогвартс ‒ не просто школа, он ‒ общество в миниатюре. И то, начинается ли в его стенах новая вражда по старым лекалам или же мы, наконец, научим наших детей решать конфликты иначе, зависит от нас, взрослых. Я намерена докопаться до сути этого конфликта и найти решение, которое не позволит ему перерасти в нечто большее. Начнём с того, что случилось. Мисс Уизли, ваша версия. Роза стояла, упёршись взглядом в узор на ковре, её плечи были напряжены, а маленькие кулаки сжаты. Казалось, все её существо, от взъерошенных медных кудрей, сбившихся в ореол упрямства вокруг миловидного, словно фарфорового, личика, до носка ботинка, вибрировало от молчаливого протеста. Она была живым воплощением наследия своих родителей ‒ в её чертах угадывались и мягкость отца, и волевой подбородок матери, но огненные волосы и яркие, как летнее небо, глаза делали её уникальной. Но сейчас эти глаза, обычно ясные и любопытные, пылали гневом. Лишь изредка она бросала быстрый, острый взгляд в сторону Скорпиуса Малфоя ‒ не детская обида, а настоящая, кипящая ненависть светилась в их синеве. Это был взгляд, говорящий о буре внутри ‒ оскорбленной гордости, чувстве несправедливости и той особой, пламенной ярости, на которую способны лишь те, кто абсолютно уверен в своей правоте. Гермиона ощутила, как грудь сжала давняя тревога. Она узнала этот взгляд ‒ будто заглянула в собственное прошлое. И теперь в глазах дочери видела своё отражение ‒ то самое, что бросала в Большом зале, в коридорах, на уроках зельеварения, на квиддичном поле и библиотеке. Словом, каждый сантиметр замка был пропитан воспоминаниями. Та же ярость, та же непоколебимая уверенность в своей правоте. Ирония ситуации обожгла её, как пощёчина. Её дочь, её единственная гордость, с тем же огнем в глазах, что горел когда-то в ней самой, смотрела с ненавистью на сына Драко Малфоя. История, казалось, не просто повторялась ‒ она замыкалась в идеально острый, болезненный круг. Ты никогда меня не забудешь, Грейнджер. ‒ Что случилось, директор? ‒ повторила девочка и её голос сорвался на крик. ‒ О, я расскажу! Только не смейте говорить мне, что я преувеличиваю! Не вы ежедневно терпите этого наглого, вездесущего... ‒ Мисс Уизли! ‒ Прошу прощения, директор! ‒ воскликнула Роза, но в её тоне не было и капли сожаления. Она больше не смотрела в пол. Её взгляд, наполненный надеждой, был прикован к матери, как к единственному судье, который мог бы её понять. ‒ Он не понимает слова «нет», мама! Я ему говорила. Сто раз говорила! Отстань. Оставь меня в покое! Он всё время крутится рядом, щипается, дёргает за волосы, пытается выхватить что-то из рук. А Альбус просто смотрит на это и делает вид, что ничего не происходит! Он мой лучший друг, а теперь встал на сторону этого хорька! А сегодня, ‒ Роза сглотнула, прежде чем выпалить главное обвинение. ‒ Сегодня он вырвал у меня из ушей наушники! Те самые, что ты мне подарила! Поднял над головой, издевался и говорил, что вернёт, только если я с ним поговорю! И тогда! Тогда я его ударила. Роза выдохнула, вся дрожа, и в наступившей тишине был слышен лишь сдавленный вздох Скорпиуса Малфоя. Все взгляды присутствующих обратились к нему. Перед ними сидел не гордый наследник рода Малфоев, а самый обычный тринадцатилетний мальчик ‒ бледный, перепуганный и до смешного неуклюжий. Его светлые волосы, обычно аккуратно причесанные, сейчас беспорядочно падали на лоб. Высокие скулы и прямой нос, обещавшие в будущем стать такими же аристократичными, как у отца, сейчас лишь подчёркивали его юность и растерянность. А нелепая повязка на носу и вовсе делала его похожим на испуганного гиппогрифа, которого поймали за порчу капустной грядки и теперь сурово укоряют взглядом. Но больше всего выдавал его страх не сломанный нос, а то, как он не мог оторвать взгляд от бабушки. Казалось, все его существо съёжилось под тяжестью взгляда Нарциссы Малфой, чьё лицо, обрамлённое седыми волосами, застыло в маске холодного, безмолвного неодобрения. Он боялся не выговора ‒ он боялся этого ледяного молчания, страшнее любого крика. Видимо, Малфой слишком занят, чтобы почтить школу своим присутствием. ‒ Я... ‒ голос мальчика сорвался на шёпот. ‒ Мне жаль, что всё так вышло. Я не хотел. То есть... да, я хотел, но... не так! Я дразню её, но только чтобы привлечь внимание! Я просто хотел поговорить с Розой. Но она всегда злится на меня! С тех пор как мы с Альбусом подружились, она старается избегать его. Она его лучшая подруга, а теперь Альбус чувствует себя виноватым, ‒ Скорпиус мотнул головой в сторону наушников, лежащих на столе Макгонагалл. ‒ А эти штуки... она их всегда носит, когда хочет остаться одна. Я подумал, если я их возьму, ей придётся на меня посмотреть. Хотя бы минуту. Просто чтобы перестать злиться. Чтобы она увидела, что я не такой... ‒ его голос дрогнул, и он не стал договаривать. ‒ Я полагаю, яблоко от яблони недалеко падает, ‒ прозвучал ровный голос Нарциссы Малфой, но на её губах мелькнула тень улыбки, которую она скрыла прежде, чем внук успел заметить. Прежде чем Гермиона смогла понять двойственность её слов. ‒ Мисс Грейнджер, женщины вашей семьи всегда умели постоять за себя. Но! Кажется, моему внуку нанесли вполне реальные физические повреждения. Испанский стыд. Этот стыд был таким острым и физическим, что Гермионе захотелось провалиться сквозь каменный пол. Слова Нарциссы, произнесённые с таким спокойствием, были ударом ниже пояса ‒ и абсолютно заслуженным. Черт возьми, более двух десятилетий назад она также ударила её сына. Но больнее всего было осознание того, что её собственная дочь, которую она учила справедливости и равенству, пошла по пути самого примитивного предубеждения. Перед её мысленным взором всплыли слова Рона, которые он, не таясь, вбивал в голову дочери с самого детства: «Все Малфои ‒ гады, Роза. Порода такая. Драко Малфой был сволочью, и его сын таким же вырастет». Грейнджер всегда спорила с ним, пыталась оградить дочь от этой ядовитой простоты. И вот результат ‒ её умная, добрая девочка, не знавшая войны, судила ребёнка по фамилии и решала конфликты кулаками. Она видела в Розе себя, но сейчас это было её самое уродливое отражение ‒ не защитницу слабых, а агрессора. ‒ Роза, ‒ голос Гермионы прозвучал тихо, но с такой неоспоримой твёрдостью, что девочка вздрогнула и наконец оторвала испепеляющий взгляд от Скорпиуса. ‒ Ты сейчас же извинишься перед Скорпиусом. В кабинете повисла гробовая тишина. Роза смотрела на мать с немым шоком и предательством. ‒ Но, мама! Он же... ‒ Нет, ‒ Грейнджер перебила её, и в глазах вспыхнул тот самый огонь, который Роза видела в них лишь тогда, когда мать была абсолютно непреклонна в вопросах принципов. ‒ Не он. Ты. Ты ударила человека. Ты сломала ему нос. И неважно, что он сделал до этого ‒ ничто не оправдывает физическую расправу. Особенно когда твой гнев продиктован не его поступком, а предвзятостью, которую ты позволила поселить у себя в голове. Альбус любит тебя и дорожит тобой, тебе стоит позволить ему дружить с тем, с кем он пожелает. Гермиона перевела тяжёлый взгляд на Скорпиуса, который смотрел на неё с недоверчивым изумлением. Краем глаза она заметила, что Минерва, до этого момента напоминающая античную статую, слегка склонила голову. В её взгляде, всё ещё строгом, мелькнуло нечто неуловимое ‒  редкое и трудное одобрение. Одобрение принципу, который волшебники так отчаянно хотели видеть в послевоенном мире. Она снова посмотрела на дочь, и её голос прозвучал твёрдо, но уже без гнева, с горькой прямотой: ‒ Быть жестоким ‒ никогда не выход, Рози. Каждый человек заслуживает шанса проявить себя. Ты причинила боль физическую и, я уверена, душевную. И никакие его глупые шутки этого не оправдывают. Мы не решаем проблемы кулаками и оскорблениями. Извинись перед ним. Сейчас же. Я вынуждена настаивать. Роза замерла, её взгляд метался от матери к Скорпиусу и обратно. Гнев медленно уступал место смятению, а затем ‒ горькому, унизительному осознанию. Мама была права. Не в том, что Скорпиус был невинен, а в том, что она, Роза Уизли, опустилась до уровня, который сама же презирала. Она видела, как он сжался от её слов «хорёк». ‒ Хорошо, ‒ сказала девочка, распрямив плечи. Она сделала шаг вперёд, к Скорпиусу, её кулаки наконец разжались. ‒ Я прошу прощения, что ударила тебя и сломала нос. Это было неправильно. Она не сказала, что сожалеет обо всём. Она не сказала, что он был прав. Но это извинение за конкретный, физический вред было искренним. ‒ Благородный поступок, ‒ произнесла Нарцисса. В наступившей тишине её голос прозвучал низко и ясно, наполняя комнату тем безмолвным авторитетом, перед которым затихали даже портреты на стенах. Пронзительные голубые глаза были прикованы к внуку. ‒ Принять извинение ‒ такая же обязанность джентльмена, как и предложить их, когда ты неправ. Скорпиус? Это был не вопрос, а приказ ‒ вести себя достойно. Скорпиус, покрасневший до корней волос, кивнул, не поднимая глаз. ‒ Принято, ‒ пробормотал он. ‒ Громче, дитя, ‒ мягко настояла Нарцисса. ‒ Малфои всегда встречают последствия своих поступков. Смотря прямо. Ты хотел внимания? Ты его получил. Будь добр принять это с достоинством. Скорпиус заставил себя поднять голову и встретиться взглядом с Розой. ‒ Я принимаю твои извинения, ‒  сказал он чётче, и в его голосе впервые появилась крошечная крупица того малфоевского самообладания, которого от него ждали. Ладонь, протянутая девочкой, встретилась с его в крепком рукопожатии. Скорпиус почувствовал, как по шее расползается румянец. Нарцисса медленно кивнула, и её взгляд на секунду задержался на Розе, глубокий и анализирующий, прежде чем она обратилась к Макгонагалл: ‒ Что ж, Минерва, первый, и самый трудный, шаг сделан, ‒  она перевела внимание на Гермиону. Её лицо озарилось поразительной искренностью. ‒ Мисс Грейнджер, воспитывать ребёнка в одиночку ‒ это путь, полный трудных решений. Сегодня вы приняли одно из самых сложных. Заставить своё дитя увидеть собственную неправоту ‒ это требует большей силы, чем защищать его от чужих укоров. Вы поступили не просто правильно. Вы поступили как мать, ставящая честь и справедливость выше сиюминутных эмоций, ‒ Нарцисса чуть склонила голову, и этот жест был лишён привычного высокомерия. Это было данью уважения. ‒ Мне знакомо это бремя ‒ направлять того, кто ещё не научился владеть собой. Впрочем, вы сами и знаете, как я не справилась в прошлом. Но, ‒ она вернула внимание к детям с улыбкой, ‒ возможно, это лишь вопрос времени. Слова повисли в воздухе, наполненные новым смыслом. Это было общее для всех присутствующих признание: исправление, взросление, прощение ‒ всё это лишь вопрос времени. В этот момент вмешалась Макгонагалл. Её голос, вернувший себе всю профессорскую власть, разметал лёгкое напряжение, наведённое словами Нарциссы. ‒ Благодарю вас за проявленную мудрость, ‒ отметила директриса, на мгновение задержав взгляд на леди Малфой, давая понять, что финальное слово остаётся за ней. ‒ Поскольку корень этого конфликта кроется не только в стенах Хогвартса, его решение потребует усилий и после окончания учебного года. Мисс Уизли и мистер Малфой, ‒ студенты, не отрывающие друг от друга глаз, синхронно обернулись на Макгонагалл, ‒ в течение лета вы подготовите совместный отчёт о пяти известных случаях, когда враждующие магические существа или фракции находили мирное решение. Примеры можно взять из «Истории магии» Батильды Бэгшот или «Великих магических примирений. Объём ‒ не менее трёх футов. Все черновики и источники должны быть согласованы между вами. Это задание будет оцениваться в начале следующего семестра. Она позволила своей усталой улыбке коснуться губ, увидев, как у обоих третьекурсников вытянулись лица. Совместная работа была куда страшнее любого отбытия наказания в кабинете Филча. ‒ Что касается мистера Поттера, - добавила директриса, обращаясь уже к взрослым, ‒ я проведу с ним отдельную беседу о роли наблюдателя в конфликте. На этом собрание объявляю закрытым. Приятных всем каникул.

~

Квартира в Челси была их тихой гаванью. Небольшая, но уютная, она дышала теплом и характером. Из прихожей узкий коридор вёл в гостиную, где панорамное окно открывало вид на вечерний город, а книжные стеллажи от пола до потолка были забиты томами ‒  как магическими, так и самыми обычными, маггловскими. Справа располагалась крохотная, но сверкающая современной техникой кухня, слева ‒ двери в спальни. Комната Розы, оклеенная обоями с бледно-сиреневыми цветами, всегда была в творческом беспорядке, в то время как спальня Гермионы дышала строгой организованностью. Рядом с ней ютилась гардеробная и, самое главное, её личный кабинет ‒ святая святых с письменным столом из закалённого стекла, заваленным бумагами из Министерства, и любимым бархатным креслом. Едва они переступили порог, как по гостиной пронёсся визгливый, истеричный крик. Из ниоткуда появился крошечный бумажный самолётик и, кружа над головой Гермионы, выкрикивал голос Рона Уизли: «ГЕРМИОНА, КАКОГО ХРЕНА?! МНЕ НАПИСАЛА МИНЕРВА! КАКОЙ ЕЩЁ МАЛФОЙ? ОН СМЕЛ ДОТРОНУТЬСЯ ДО МОЕЙ ДОЧЕРИ? И ЕЁ ЗАСТАВИЛИ ИЗВИНЯТЬСЯ ПЕРЕД ЗМЕЁНЫШЕМ? ТЫ ЧТО, СОВСЕМ С УМА СОШЛА, ПОЗВОЛИВ ЭТОМУ ПРОИЗОЙТИ?!» Это была Кричалка. Первая в её жизни. Гермиона с силой выхватила её из воздуха и, не меняя выражения лица, смяла в кулаке. Крик оборвался. Роза, бросая сумку на пол, лишь покатила глазами. ‒ Папочка в ударе. Прямо как та самая гиена из маггловского мультика. ‒ Рози, не говори об отце в таком тоне. Он не в себе, ‒ на автомате пожурила Гермиона, чувствуя, как накатывает хорошо ей знакомое раздражение, когда дело касалось её бывшего мужа. Она достала перо и наскоро набросала ответ, даже не садясь за стол: «Рональд, это не твоё дело. Решение было правильным. Не вмешивайся. У тебя это прекрасно получалось». Отправив письмо с прилетевшей за угощением домашней совой, она глубоко вздохнула и повернулась к дочери. ‒ Нам нужно обсудить летнее задание. Мне придётся связаться с отцом Скорпиуса, чтобы определить, где и когда вы будете заниматься. ‒ Что?! ‒ Роза вспыхнула, как спичка. ‒ Мама, нет! Я не хочу с ним ничего делать! ‒ У нас нет выбора, Рози. Это задание от директора Макгонагалл. ‒ Ты всегда говорила, что у нас есть выбор! ‒ парировала девочка, скрестив руки на груди. В её глазах горел откровенный вызов. ‒ Я сама напишу эссе и пришлю ему копию совой. Гермиона не ответила сразу. Она смотрела на дочь ‒ на эту идеально выстроенную стену из упрямства и принципов ‒ и все разрозненные наблюдения последних лет сложились в её сознании в единый, пугающий узор: это не сходство. Это симптом. Перед ней стоял не просто её ребёнок. Стоял итог их с Роном провала. Тихой, но методичной катастрофы их развода. Роза не просто ушла в себя ‒ она возвела целую цитадель. И все те черты, что когда-то умиляли Гермиону ‒ серьёзность не по годам, погруженность в книги, недетская принципиальность ‒ оказались не милыми схожестями, а кирпичами в этой стене. Её ум стал щитом от потенциальной боли. Её принципы ‒ оправданием, чтобы никого не подпускать близко. И самое страшное было в том, что они с Роном, сами того не желая, вручили ей эти кирпичи. Своими тихими ссорами до развода. Своим решением жить отдельно. Своим неловким молчанием после. Они показали ей, что самые близкие люди могут причинить самую сильную боль. И Роза сделала единственно верный, по её мнению, вывод: чтобы не было больно, нельзя никого впускать. Даже лучшего друга. Даже однокурсника, который, возможно, просто пытался до неё достучаться. Гермиона смотрела на сжатые кулаки дочери и видела не юный гнев, а одиночество. Огромное, молчаливое, отчаянное одиночество за самой прочной стеной, которую только смогла построить девочка её возраста. ‒ Я понимаю, что ты чувствуешь. Поверь, я понимаю лучше, чем кто-либо. Но это не наказание. Это ‒ задание. И его условие ‒ работа вместе. Мы не можем его изменить. Мы можем только пройти через это. И мы пройдём. Вместе. Роза замерла на месте, впившись в мать взглядом, полным немого укора. В итоге, сжав губы и смахнув сбежавшую слезу, девочка затопала в свою комнату и захлопнула дверь с таким надрывом, на какой только был способен тринадцатилетний подросток, уверенный в чудовищной несправедливости мира. В тишине, внезапно воцарившейся в гостиной, Гермиона почувствовала себя невероятно опустошённой. Словно последние два часа она провела в весёлой компании дементоров. Женщина прошла в свой кабинет, щёлкнула пальцами, зажигая мягкий свет лампы, и опустилась в кресло. Пятнадцать лет. Она не видела Драко Малфоя пятнадцать лет. Она с отвращением поймала себя на том, что пальцы нервно задрожали, ощущая призрачное прикосновение. Нет. Гермиона не хотела его видеть. Не хотела ворошить прошлое, в котором были только война, боль и одна-единственная, безумная ошибка. Взяв самое официальное перо и лист плотного пергамента, она наклонилась над столом. Письмо должно было быть безупречным, сухим и не оставляющим места для намёков.

«Уважаемый мистер Малфой...»