No, I'm a human

Ночь, дождь, дым от сигареты

Вдаль уводят следы

Ухожу гулять со смертью

Я, но лишь бы не ты

~~~ Разумеется, девочка узнала обо всём. Пришлось честно рассказать ей, что произошло. Она заперлась в моей комнате и отказывалась выходить. Я не знал, что хуже: продолжить свои жалкие попытки её успокоить или отвалить от бедного ребенка. Ну, к ней вернулся кот. Может он утешит её лучше меня. Сосед или Длинный точно бы что-то придумали. Вышло бы странно и неожиданно, как всегда, но действенно. Решительно не зная, чем себя занять, я до самой ночи лихорадочно переключал каналы на радио, даже не слушая. Как бы я не пытался отсрочить неизбежное, тела нужно было убрать. С гостьей-убийцей особых проблем не возникло. Завернув труп в несколько пакетов, я решил выкинуть его под утро, чтобы солнце испепелило останки раньше, чем их найдут и растащат оголодавшие собаки. Её последние слова крутились в голове, как назойливый рой мух. Но я точно знал, что не мог поступить иначе. А вот с Длинным возникли проблемы. Во-первых, я не мог просто взять и перетащить его. По многим причинам. Во-вторых, я бы хотел его похоронить на нашем... семейном кладбище. Я не много знаю о его прошлом, родных, но думаю, что он не был бы против быть похороненным там. Хотя нет, он бы сказал мне не маяться хуйней. И был бы прав, слишком опасно сейчас долго находиться снаружи, даже на кладбище под окнами спальни, на наиболее огороженной части моей территории. Пришлось поделить его на несколько частей, пускай это было и не сложно, из-за того что там от тела в некоторых местах мало что осталось. Гроба не будет, будут сраные мешки. Такие же, как и у твоего убийцы. Хотя тебе то что, ты не верил в жизнь после смерти. Я тоже, хотя иногда отчаянно хочется. Так и не набравшись сил пойти раскапывать яму, я сел на кухне и достал запас пива, прикрепленный когда-то давно на чёрный день. И пил, и пил, и пил, даже папаша бы удивился. Я хотел забыться напрочь, стерев из памяти трупы в запертой гостиной и бьющегося в истерике ребёнка в моей комнате. Я не знаю, когда именно мой мир начал неотвратимо рушиться, потеряв шанс на восстановление. Но теперь я могу дать точный ответ на вопрос, когда он окончательно рухнул. Ночь. Чёрная и склизкая. На небе нет луны, только белоснежное и перекошенное в постоянной ухмылке лицо. От стука я еле разлепил глаза. Он был таким звонким, что в полудрёме я увидел бьющиеся обо всё подряд стеклянные бутылки. У меня ушло время, чтобы понять, что стук исходит из-под костяшек, ритмично ударяющих стекло. Со стреляющей болью повернув затекшую шею, я уставился на кухонные жалюзи. – Что? Прозвучал вопрос в пустоту, отскакивая от стенок и возвращаясь ко мне. Стук прекратился. Вместо него до меня донёсся другой, бешенный набат в удивительно стойкую для такого входную дверь. Кое-как дойдя до неё с ружьём на перевес, я повторил свой вопрос. – Что? Сквозь дверные щели до меня донёсся запах гари. – Выходи, говорю. Я не собираюсь с тобой тут нянчится. Выметайся или стреляю, – отвечал мне грубый и скрипучий голос. – У меня ружье, я тоже могу выстрелить. – Значит сдохнем оба. Имей в виду, ты уже на прицеле. – Что тебе надо? – На гостя тебя проверить. Сраный фанатик. Какая ему нахер разница. Впервые за долгое, как мне показалось, время выйдя на крыльцо, я изучающе уставился на мужика передо мной. Тёмные грязные патлы ниспадали ему на плечи, уплывшая вниз морда глядела на меня с неприкрытой враждебностью из-под заплывающих на глаза бровей. – Если хоть один признак найду – сдохнешь. Посмеешь сопротивляться – тоже. Я стоял спокойно и ждал, пока он закончит своё дело и свалит. Недавняя проверка себя после убийства Рыжей показала, что признаков гостя у меня нет. Лениво осматривая улицы вокруг, я видел лишь пожары. И в соседском доме тоже. Откуда он там? В следующую секунду он выхватил у меня ружье и приказал: –А теперь приведи того, кто плачет в дальней комнате. Я не чувствовал, что все это взаправду происходит. Маленькая слабость, которую я позволял себе уже на протяжении многих лет, внезапно обернулась фатальными последствиями. Глаза у девочки наверняка красные, она же плачет уже сколько часов подряд. А я ведь мог её успокоить. Возможно. Если бы знал. Не думая ни секунды, я достаю припрятанный за пазухой нож. Может, мне тоже хоть раз в жизни хотелось почувствовать себя героем, спасти кого-то, а не убить, не довести. Выходит невыносимо вяло. Только-только успев вонзить его этой мрази прям между рёбер, я почуствовал ответный удар пулей куда-то мне в бок. Наверняка целился в сердце, на поражение, но не ожидал такой буйной реакции и спрятанного ножа. Выбивая оружие у него из рук, я продолжаю наносить удар за ударом. Не помню, когда именно нож выпадает у меня из рук и я начинаю взбивать кулаками месиво, что когда-то было его лицом. Я не могу остановиться, с промораживающим нутро упованием глядя на булькающую кровь, смешивающуюся с желеобразным месивом, вытекающим из раздробленных глазниц. Наблюдая за тем, как кровь из раны на животе и протёртых до дыр костяшек смешивается воедино, я не сразу заметил, что ублюдок каким-то образом успел поджечь мой дом. Какой принципиальный. И тут одна единственная мысль бросает меня в ледяной ужас, словно в прорубь. Там же ОНА. Что будет с ней? Я опять подвел её, будучи ей последней опорой, единственной. И словно ответом на мой немой вопрос, как чудо свыше, на горизонте появляется женщина. Маленькая, изможденная, она из последних сил мчится ко мне. – Здесь опасно, забирайте ребенка с котом и уходите, не задерживайтесь. Я уже не жилец, – кричу я ей прежде, чем она успеет что-то сказать. Я чувствовал вину, смешанную с разрастающимся, растекающимся по венам облегчением. Почему-то я был уверен, что она будет надежнее меня. Через пару минут шебуршания в глубинах моего охватываемого пламенем дома они втроём выбигают наружу. Я встаю им навстречу, пусть это и невыносимо трудно, и пытаюсь прикрыть стремительно растекающееся красное пятно на синей водолазке. Однако от этого прозорливого ребенка едва ли можно что-то скрыть. Лишь завидев меня, она вновь разражается воплем. Ещё бы, ведь последний, кому ты доверяла, умирает у тебя на глазах. Хорошо, что девочка слишком ослабла, чтобы вырваться из мёртвой хватки этой хрупкой на вид женщины. Последнее, что я вижу, это её взгляд – встревоженный, но уверенный, словно говорящий мне: "Я позабочусь о ней." Только слегка расслабившись, меня резко пронзила невыносимая боль, разрядами тока пронзающая моё тело. Всё темнеет, занавес. Это и есть мои последние минуты? Я думал, что перед смертью люди видят фильм длинною в целую жизнь, но я вижу лишь темноту и, с трудом, чьи-то обнимающие меня руки. Сделав ещё одно усилие, я открываю глаза. Даже от этого незначительного действия всё тело окутывает прожигающей агонией, импульсом расходящейся от ранения по всем моим конечностям. И вот опять я вижу это лицо. Ни одна ночь в апокалипсисе без него не обойдется. Из последних сил я вытягиваю руку и почти неощутимо отталкиваю его склонившуюся голову от себя. – Бля....Опять ты...Ещё и рожа твоя так близко, я уже в аду? – лёгкая усмешка и язвительный тон. Почему-то я даже рад его видеть. Единственная стабильность в этом мире, которой я ничем не считаю себя обязанным. Он перехватывает мою ослабшую руку, пока та аплеухой не вернулась мне на лицо. В его глазах как всегда бездна и ничего. Рот как всегда перекошен в улыбке. Всегда одной и той же. С ней он убивает, с ней он и хоронит. И чем я его так заинтересовал? – Весьма печальная история храброй домашней собачки. Тебе не место в этом мире. Он убирает голову, и я получаю возможность посмотреть наверх, на звёзды. Когда-то они мне нравились, у меня даже была карта созвездий. Сейчас небо, не загрязнённое лучами уличных фонарей, было восхитительно. Как жаль, что я так давно не лежал под открытым небом, пытаясь отыскать новые созвездия. Краем глаза я заметил, что мы уже достаточно далеко от моего дома, настолько, что свет от разбушевавшегося огня был виден лишь сбоку, вдалеке. Неужели это все ради того, чтобы я красиво помер? Я жадно смотрел на звёздную россыпь, укутывающую небесное полотно, лихорадочно стараясь вспомнить все созвездия. Ни о чём другом не хотелось думать. Хоть бы в последние минуты забыть последние прожитые два десятка, вернувшись в беззаботное детство. Поглощённый разглядыванием небесной выси, я не сразу заметил пару бездонных глаз, изучающих меня с интересом и знакомым мне разочарованием. Возможно, он даже хотел что-то сказать, но посмотрев на меня, передумал. – Грустно, что больше не к кому прикопаться будет? Вряд ли тут хоть одна живая душа осталась. – Словно чувствуя, как замедляется моё сердце, во мне разгорался интерес. Что он такое и есть ли у него цель, как он связан с окружающими нас бедствиями и разрухой. – Вовремя ты задумался о происходящем, – скучающе ответил он. – Смерть давала тебе шанс стать достойным этого мира, но ты всё глубже прятался в свой панцирь. По его тону мне показалось, что он закатил глаза. Жуткое наверное зрелище. – А ответов мне не полагается? За тайну не переживай, клянусь, унесу с собой в могилу. – Какой шутник. Я лишь следую указам. А вы – хомячки в гонке, на которых мы делаем ставки. Смерть со ставкой не прогадала, хотя и сжульничала пару раз. Женщина ещё куда ни шло, но кот – чистая наглость. – О, кот... Красивый был, можно было бы Лысиком назвать. – А я на тебя ставил, но ты даже не соизволил с места двинуться. Вот так и верь в "потенциал". – Да уж, сплошное разочарование. Я умирал спокойно, зная, что о девочке есть, кому позаботиться. Что её огонек не задует даже самая сильная пурга. Ведь её избрали. Последними своими мыслями я невольно зацепился на воспоминание. Весь мой мир сжался до маленькой коробки, найденной мной, когда я разбирал отцовские вещи. Перед глазами всплыла размытая записка с выцветшими чернилами: "Если ты это читаешь, значит я мёртв. Иначе что ты тут роешься? Загляни внутрь, раз уж нашёл". Столько лет прошло, а я так и не нашёл в себе сил её открыть. Боялся, что там будет ещё одна записка – с извинениями, маленькая и сухая, но наверняка написанная в долгую мучительную ночь, полную вины и раскаяния. Слишком страшно было потерять спасительную ненависть, раз за разом помогающую мне не утонуть в презрении к самому себе. Я и правда его сын. Среди заброшенного мира, забитого заносами и копотью, лишь в чёрных, как сам космос, глазах, отражались угасающие в предрассветных лучах звёзды. Маленький обгоревший домик на окраине города. И его не обошла череда пожаров. Он, как и многие дома рядом, несёт в себе выжженную из памяти мира трагичную историю, смытую с земного шара пеплом и временем. Говорят, что рядом с домом есть семейное кладбище когда-то проживавшей там семьи. И последняя, третья могила, совсем свежая. Однажды маленькая Нина, прижимая к себе свой любимый, от руки написанный, сборник стихов и рисунков, спросила у своей спасительницы, как та пришла в самый нужный момент. В ответ она лишь ласково гладила её по голове : "Интуиция, дорогая". Это был единственный раз в её жизни, когда она настолько откровенно врала. Но что уж тут поделать, ей и самой с трудом верилось в правду.