Лучшее из двух зол

      — С каких это пор Ким Сокджин заинтересовался современным искусством?       Молодой мужчина нагнулся над валидатором, приложил к нему электронный пропуск, а затем, когда заявленный Ким Сокджин прошел, приложил его еще раз.       — Ну, ты что, Юнги! Такое событие! Такой человек! Тем более, закрытое мероприятие — только для студентов и их сенсеев… — Ким Сокджин закатил мечтательно глаза, а потом церемониально склонил голову, чтобы его друг смог надеть на него свой пропуск. — Ты бы всё равно не пошел. Правда, я теперь боюсь, что если меня встретят твои студенты, они не сразу…. — Он оглядел себя и свой классический синий джинсовый костюм на белой футболке, остался доволен, и только после этого посмотрел на Юнги. — Но всё же заподозрят подмену. Преподаватель Мин.       — Все мои студенты в поте лица готовятся к отчетному концерту — я лично слежу за тем, чтобы они потели, а не пинали хуи. — Юнги ухмыльнулся. — Точнее, не занимались ерундой.       — Это какой-то волшебный пропуск? — Джин с сосредоточенным видом повертел в руках именной картхолдер. — Стоило тебе его снять, и ты из достопочтенного пианиста превратился в…       Джин не смог закончить мысль, потому что ему срочно понадобилось ответить на сообщение, которое он вместе с телефоном достал из кармана. И Юнги с подозрением смотрел на его рассеянную улыбку.       — Как поживает твоя гастрономическая колонка?       — О! — Джин поднял брови, но не оторвал взгляд от экрана. — Я готовлю большой выпуск об уличной еде. Этакий путеводитель, но, разумеется, только по тем местам, которые… смогут… себе позволить… рекламу в…       Джин растягивал мысль, потому что её явно что-то перебивало, и Юнги скрестил на груди руки.       — А как поживает колонка одного хуесоса с обостренным чувством прекрасного и охуевшими понятиями о любви?       Юнги теперь мог видеть, как бегущая строка на лбу его застигнутого врасплох друга остановилась, как и его пальцы.       — Блять, я так и знал! Ну, конечно!       — Ну, с хуесосом ты погорячился. — Джин медленно спрятал телефон в карман, как будто пистолет — в кобуру, в любой момент готовый к превышению самообороны. — Мы расстались…       — Он бросил тебя, Джинни, и на следующий день уже с кем-то сосался!       Услышав это, Джин возмущенно округлил глаза.       — Эй, это было раньше, а последний раз…       — Блять, ты сам себя слышишь? — Юнги усмехнулся, но было в этом что-то отчаянное. Что отскакивало от непробиваемого лба его лучшего друга на протяжении полугода, пока длились его токсичные отношения. — Сколько раз он кидал тебя? А сколько возвращал? Я даже знаю, как это было. — Юнги опустил глаза и в задумчивости приложил палец к губам. — Он прознал, что охуенно крутой чувак будет вещать об искусстве, и решил как-то это осветить, потому что типа дохуя прошаренный искусствовед.       — Господин Мин, вы сейчас говорите не как всеми уважаемый…       — Но охуенно крутой чувак… — Господин Мин продолжил, и Джин обреченно вздохнул, уронив и голову, и надежду избавить себя от нравоучений. — Это предусмотрел. Достанется только студентам и преподавателям всех сфер культуры. Но какая удача! Есть же безотказный мальчик Джинни и всегда безотказный для него дружок Юнги! И вот, этот даун…       — Доюн.       Джин исправил Юнги на автомате, но автомат Юнги без осечки продолжил.       — Подкатывает к тебе со словами Я всё осознал, ты счастье в моей жизни!. И безотказный мальчик тут же окрыляется и превращается в безотказного принца, который ждет поцелуя любви, но потом обязательно получит только хуем по лбу! В третий, блять, раз в своей насыщенной из-за этого пидораса личной жизни!       Это получилось так экспрессивно, что Юнги пришлось оглядеться, чтобы удостовериться, что почти пустой главный холл не прятал случайных зрителей этого его спонтанного выступления. Ему в принципе было такое не свойственно, но после того, как он тысячу раз утешал своего на самом деле любимого друга и помогал ему латать бреши в его израненной равнодушием сердечной мышце… Не смог сдержаться. А любимый друг тем временем успел немного потемнеть.       — Ты закончил?       — Да, в отличие от этого уёбка, который либо до пизды тупой эгоист, либо охуеть какой злодей. — Юнги выдохнул, и через мгновение его взгляд потеплел. — Ты же крутой парень, Джинни. Реально. Красивый, остроумный, сообразительный, чистоплотный — короче, во всех смыслах привлекательный и чертовски обаятельный. Если бы я когда-то сошел с тропы гетеросексуальности, то только в твои объятия. Ты мужчина мечты, Ким Сокджин, но почему-то тратишь свое время на уебанов вроде Пак Доюна, у которого кроме смазливого личика и умения тёпленьким ссать в уши нет ничего. Вообще нихуя!       Джин хранил молчание, потому что теперь всё, что он скажет, будет использовано против него и против его парня, а Юнги тем временем окончательно остыл. Оставалось придумать, что теперь нужно было испытывать — чувство облегчения от того, что он, наконец, высказался (в первый раз в такой категоричной манере) или же чувство вины, что своими словами мог обидеть своего же друга.       — Ты прав.       Всё-таки чувство облегчения, и когда Джин поднял глаза, в них было что-то решительное и почти ничего грустного или тоскливого.       — Вообще, я не успел дать ему шанс.       Юнги, только теперь опомнившись, взял Джина за локоть и потянул к их самой большой аудитории, в которой ему самому доводилось бывать только по праздникам и слушать только торжественного ректора.       — Пак так восторженно говорил об этом художнике, что я даже ревновать начал. — Понимая, что Юнги может споткнуться, пока будет закатывать глаза, Джин поспешил оправдаться. — Шучу. Но раз уж я здесь… — Он заговорщицки подмигнул Юнги. — Кто знает, может этот гений сможет привить мне тягу к прекрасному. Ну или… я окончательно разочаруюсь. — Джин первым заметил вывешенные на стенах репродукции и первым скривился. — Если это он рисовал, у меня для него плохие новости.       Юнги проследил за его взглядом.       — Вот ты делаешь музыку — это всегда красиво, всегда понятно, всегда берет за душу или же… Но это… — Джин наклонил голову, пытаясь с другого ракурса оценить бесплатно выставленные на всеобщее обозрение художества. — Мне теперь вдвойне интересно, чему он там будет учить подрастающее поколение. — Наконец, Джин разочарованно, потому что так и не смог найти в прекрасном прекрасное, головой покачал. — Надеюсь, у них устойчивая психика. Как и у меня.       — Удачи, господин Ким. — Юнги напутственно похлопал друга по плечу. — И будь умницей.

____________

      Джин смог пробраться в аудиторию незамеченным, потому что абсолютно все глаза были устремлены на художника, находящегося строго по центру большого экрана. Прежде чем хорошенько разглядеть его, Джин быстро осмотрелся. Реально большая. Когда он отбывал свой срок, пытаясь стать журналистом и порадовать маму, у них таких не было. Большие, на несколько потоков — были, а такие огромные — нет. Сколько здесь? Человек пятьсот? Восемьсот? Тысяча семьсот?       Он никогда не умел прикидывать количество человеческих голов на глаз и потому поспешил определиться с тем, где ему лучше остановиться. В принципе, выбора почти не осталось, и Джин, чуть ли не ползком, пригибаясь к полу, как придавленный награбленным рецидивист, скользнул к боковым местам. Точнее, к широким ступеням, их подпирающим, с которых почти не было видно экран, но зато можно было полюбоваться профилем художника.       И сразу стало понятно, почему все на него смотрели с открытым ртом. Среднестатическая фотомодель мужского пола. Блондин, с красиво выразительным лицом, с мускулами и широкими плечами под расслабленно болтающейся на нем рубашкой, заправленной в туго обхватывающий талию пояс свободных брюк, на длинных ногах… Ну просто герой дорамы, который через несколько минут влюбится в какую-нибудь серую мышь, а потом ради мыши отвергнет свою невесту, которая только-только стала Мисс Мира. Ким Тэхен смотрел вниз и что-то калякал на интерактивной доске. Даже если сейчас он нарисует пенис, все скажут — произведение искусства. А если он снимет штаны и, краснея, покажет референс… Теперь понятно, почему Доюн так им восхищался.       А художник тем временем заговорил, и в очередной раз стало понятно, что он сам был создан для восхищения, а не его пестрая мазня. Низкий, мягкий тембр, который раздавался из каких-то явно прекрасных недр, сам заливался в уши и растекался мурашками по внутренней поверхности черепа и наружной поверхности извилин. У Джина была слабость — ему нравились красивые голоса. Например, Юнги. Чего только стоил его шепот, который на его через уши впечатлительного друга действовал лучше всяких успокоительных, а иногда и транквилизаторов. А Пак Доюн… Если он и ссал в уши, то самым сладким, пьянящим голосом. Но Юнги всё же был прав. А Джину давно пора было протрезветь.       Теперь он даже не пытался вслушиваться в то, что говорил Ким Тэхен. Очевидно, там была какая-то белиберда, как и его картины, которые теперь транслировались на большом экране. Джин видел их обрывками из-за засвета, но жаловаться не собирался. Удивительно, на что способна чужая привлекательность. Вот он тоже был привлекательным, но почему-то не собирал такие огромные аудитории. И денег зарабатывал явно раз в пятьсот меньше, при том что у этого художника была своя галерея в центре. Зависть. Может, Джину тоже стоит начать рисовать? В конце концов, его лучший друг был творчески одарен и развил в нем музыкальный слух, а его… бывший. Бывший, Ким Сокджин, бывший твой просто умеет красиво ссать в уши, заучив наизусть пару книг по истории искусства.       Джин много думал, но при этом бездумно следил за художником, который зачем-то нацепил очки. Теперь он выглядел как воплощение эротических фантазий — красивый молодой преподаватель, который обязательно отшлепает тебя… Джин подскочил, когда его телефон зазвонил. Завопил, в клочья разорвав благоговейную тишину погрузившейся в ожидание прекрасного аудитории. И все теперь, наверняка, смотрели на него, пока он пытался вспомнить, в каком кармане… Ебаный стыд! Оставалось надеяться, что Ким Тэхен был слишком…       — Мы вам не мешаем?       Джин прикрыл глаза. Почувствовал себя лет на десять моложе, когда преподы устраивали ему выговоры за то, что другие смеялись над его шутками. Возможно, сейчас его всё-таки положат на коленку и отшлепают, и эта мысль, до края дурацкая и неуместная, неведомым образом его приободрила.       — Нет, спасибо за беспокойство.       Джин поднялся с лучезарной улыбкой. Потому что понял, что был не на всеобщем обозрении, в отличие от художника, который, по ощущения и показаниям бокового зрения, смотрел на него так, как будто уже примерялся к его бесстыжей заднице прямо немигающим взглядом.       И зря Джин поднял на него глаза. Можно было бы сказать, что его ударило током, но по ощущениям это больше походило на удар в живот, несильной, но исподтишка. Ким Тэхен смотрел на него в упор и так, как будто больше никого не было вокруг. Даже из-за линз очков темные глаза отдавали каким-то дьявольским блеском, пока опущенные уголки поджатых губ выдавали в нем леденящую душу строгость.       — Я уже ухожу.       Точнее, сбегаю, и Джин уже повернулся, чтобы скрыться замеченным, но не пойманным, но…       — Стоять.       Вообще, он никогда не был особо послушным, и в детстве частенько понимал только с третьего раза, но теперь остановился. Как вкопанный. Прикопанный в собственной могиле, судя по тому, что теперь он был главной звездой. Оставалось надеяться, что в журнале ему напишут красивый некролог.       — Сейчас я на вас покажу то, о чем говорил.       Блять, а о чем он говорил?! И пока Джин лихорадочно перетряхивал память, которая должна была в автономном режиме записать хоть что-то из того, что вещал этот художник с красивым голосом…       — Первое впечатление.       Фух, всего лишь первое впечатление, а не самые унизительные методы физической расправы. Художник уже склонился над интерактивной доской. А все уставились на экран, который Джин плохо видел, и всё мог угадывать только по вытягивающимся от восторга лицам присутствующих.       — Как вас зовут?       Ким Тэхен не поднимал глаза, пока Джин почувствовал, как в животе что-то начало скручиваться. Тревога, еще не подступившая к горлу нервной тошнотой и только угрожающая подкосить его колени и уронить лицом прямо в… Как его зовут?       — Здесь написано… — Джин схватился за свой пропуск. — Мин Юнги.       По аудитории прокатился смешок, который задержался снисходительной полуулыбкой на губах что-то не творившего, а вытворявшего художника.       — И чем вы занимаетесь здесь?       Это было ужасно. Изначально, в его гениальном сценарии не было никаких реплик, и теперь ему нужно было импровизировать.       — Здесь? Очевидно, позорю гордое звание преподавателя.       Вновь сдавленные смешки, которые единственные оживляли напряженное ожидание шедевра от маэстро.       — Вы слишком строги к себе. — Ким Тэхен, наконец, посмотрел на него, в этом взгляде было торжество. Он точно знал, что маэстро, и что любую его мазню другие назовут шедевром. — Как вам?       Джин до сих пор плохо видел то, что горело на экране под приглушенный шелест восторгов взволнованной публики.       — Мне отсюда не очень хорошо видно, так что, я, наверное, пойду.       Не нужно быть ясновидящим, чтобы понять, что чем дольше он будет говорить, тем дальше его потом пошлет Юнги, а это последнее, чего ему теперь хотелось. И с этой мыслью, Джин вновь развернулся к спасительному выходу.       — Стоять!       Почему он командовал?! А почему Джин остановился?..       — Пожалуйста, я хочу, чтобы вы оценили мое творение как его главное вдохновение.       Мягко, почти заискивающе и бархатно вкрадчиво. И Джин сделал несколько шагов ближе к центру аудитории, а затем повернулся к экрану, но так, чтобы в любой момент успеть нащупать глазами дверь и сбежать.       — Ммм… — Какая хуета. — Какая красота.       Оставалось надеяться, что Джину восторг удавался естественно, несмотря на то что он буквально чувствовал, как неестественно его лицевые мышцы растягивали губы в улыбку, как будто пытаясь завязать их бантиком на затылке.       — Вы можете не бояться меня обидеть.       Прозвучало так спокойно, что почти равнодушно. Отменная самоуверенность. Нет, возможно, он имел на это право. Как и узнать правду.       — Если бы мне сказали, что это рисовали с меня, я бы оскорбился.       Джин не лукавил. Он часто смотрел в зеркало, поэтому примерно представлял, как выглядел со стороны, но с экрана на него теперь смотрело что-то непонятное. Наверное, это всё же было человеческое лицо, но от Джина в нем была только уверенность художника, что он именно Джина и рисовал. Его уверенность и публики, в которой начало волноваться возмущение. А ведь они даже не могли его толком рассмотреть, чтобы оценить данный портрет на фотографичность.       — Давайте спросим у…       А вот это было уже не смешно. Сейчас он спросит у зрителей, насколько красиво то, что он изобразил, зрители скажут, что это очень красиво, а Ким Сокджин, в смысле, Мин Юнги, просто бездарный невежа, и Джину придется оскорбляться не только за себя, но и за своего ни в чем не виноватого друга.       — Давайте я перерисую это на бумажку, вы поставите свой автограф, который я заберу с собой и буду гордиться до старости. — Джин перешел на нервный речитатив и заспешил вернуться на свое место, чтобы уже оттуда начать отступать к двери. — Думаю, так вам будет не так обидно, при том, что вы пообещали не обижаться.       — Я не обиделся, господин Мин. — Ким Тэхен улыбнулся. — Вы не виноваты в том, что у вас не развит интеллект. — Ненужная пауза. — Художественный. Это абсолютно нормально.       Ненужная пауза, которая на Джина подействовала так, как обычно действует на костер бензин. Его всё-таки выставили дураком, причем на очень большую аудиторию, а Джин такое не любил. Он либо сам выставлялся, либо…       — А еще я не виноват в том, что вы не умете рисовать. И что даже без интеллекта смог задеть ваше отменное самолюбие. И я всё-таки пойду.       — Я не закончил.       Но Джина уже было не остановить. Наверное, помогать бывшему, который набивался в нынешние, было изначально плохой затеей, если обернулось прилюдной почти поркой. А ведь Юнги предупреждал его, и Джин уже смирился с тем, что получит от лучшего друга пиздюлей за свой нечаянный бенефис.       Он, по уже изученному пути, двинул в сторону корпуса, в котором располагались музыканты. Интересно, а есть музыкальный интеллект, или его восприятие прекрасного хромает на обе ампутированные ноги? Но вообще, это очень удобно. Вы говорите, что я написал какую-то чушь? Что ж, у вас просто нет читательского интеллекта. Это не вкусно? Вам бы стоило отрастить кулинарный интеллект, прежде чем ходить в приличные рестораны.       — Пару минут. Можете немного отвлечься.       Юнги сразу заметил Джина в узком проеме приоткрывшейся двери.       — Ты рано.       — Ким Тэхен настолько гениален, что я не смог досидеть до конца.       Джин протянул Юнги пропуск, а тот уже смотрел на него пристально. И всё понимал. Они дружили тысячу лет, и однажды вселенной были задуманы родственными душами.       — Что случилось?       — Я немного опиздюлился, но ты в безопасности — я светил своим лицом, поэтому, когда увидят твое лицо…       Джин в муках совести не мог посмотреть на лучшего друга и не мог успокоить руку, которая нервно массажировала в кармане вероломно предавший его, уже выключенный телефон.       — Блять, Джин! — Юнги запрокинул голову. — Ты реально подставил меня?       — Я не хотел! — Джин был уверен в том, что всё это было трагической случайностью, поэтому уже смело поднял глаза. — И там не было ничего такого! Я просто сказал этой красивой выскочке, что он не умеет рисовать, в ответ на его У вас не развит интеллект.       Джин решил, для больше эффекта, замолчать художественный.       — Больше… — А Юнги уже приготовился его отчитывать, угрожающе выставив длинный указательный палец, целясь Джину в нос. — Ни о чем меня не проси! Понял?       — Ага. — Джин кивнул и так и остался, как провинившийся школьник. — Пойду пошлю нахуй Доюна, а потом проведу вечер в одиночестве.       — Я позвоню тебе, когда освобожусь.       — Я люблю тебя, Юнги.       — А я тебя нет. — И вновь этот палец, который магическим образом превращал любимого друга в отца. — И помолись, чтобы меня не вызвали в ректорат!       — Ну всё не настолько плохо. — Джин скривился. — Но я помолюсь.       — Всё, тогда до вечера.              И молился Джин, если вообще молился, очень плохо, о чем Юнги узнал, когда к нему подошел секретарь из деканата.       — Тебя вызывают в ректорат. — Парень сузил глаза. — Что ты натворил, гений?       — Убил своего друга детства. Или убью.       И пока Юнги направлялся в дирекцию, он успел про себя воспроизвести весь матерный запас, из последних сил удерживаясь от того, чтобы не позвонить Джину и не озвучить ему все те ругательства, что он вспомнил. Ему уже доводилось бывать в ректорате, но тогда его награждали премиями и грамотами за студентов-лауреатов всяких музыкальных конкурсов, а теперь… Он был на хорошем счету. И во всём чистосердечно сознается. Правда, придется сказать, что он отдал свой служебный пропуск… Блять. Возможно, за это ему влетит даже больше, чем за то, что его лучший друг оскорбил признанного гения.       — Можно?       Он забыл поздороваться, и когда указывал на дверь, которая теперь выглядела как в фильмах ужасов, его подрагивающая рука очень точно выдавала его волнение.       — Да.       Юнги постучал, получил еще одно разрешение, уже от ректора, а не его секретаря, и, выдохнув, открыл этот… портал в ад.       — Добрый день, господин Мин.       Рядом с большим ректорским столом был кто-то еще, но господин Мин теперь вперил свой взгляд в ректора Чоя, пытаясь определить, как тот был настроен. Судя по всему, он не злился, но и радоваться не собирался.       — Господин Мин?       Это был незнакомый голос, и Юнги перевел глаза на него.       — Мин Юнги?       Молодой мужчина оторвался от спинки кресла и облокотился на колени. Юнги ни разу его не видел до этого, но то, что он так спокойно сидел в кабинете главного человека главного художественного университета столицы…       — Да. Мин Юнги.       Мужчина повернулся к ректору.       — Мне нужен не этот Мин Юнги.       — У нас нет другого. — Ректор пожал узкими плечами, не вынимая рук из карманов брюк.       — Эээ… — Юнги пришлось прокашляться. — Я понимаю, в чем проблема. И… — Он попытался улыбнуться. — Думаю, вы Ким Тэхен.       — Точно. — Ким Тэхен самодовольно, но при этом обворожительно улыбнулся, склонив голову. — Великий и ужасный художник, которого Мин Юнги назвал бездарностью.       — Господин Мин, вы в курсе?       Ректор переводил свой взгляд с художника на преподавателя и обратно, задерживая темные немигающие глаза то на одном, то на другом. Он теперь ничего не понимал, а когда этот человек что-то не понимал, он начинал злиться, что никак нельзя было допустить, при том, что он так и так будет злиться.       — Господин Чой. — Юнги сделал шаг вперед. — Произошло… недоразумение.       — Какое?       Ким Тэхен вновь откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу и, поставив руку на подлокотник, стал потирать подбородок с легкой полуулыбкой. Он предвкушал что-то увлекательное. Пока Юнги предвкушал больничный по причине инфаркта.       — У меня есть друг детства, который очень хотел попасть на лекцию знаменитого художника. Я… — Сейчас начнется. — Отдал ему свой пропуск, чтобы он смог поприсутствовать, и он…       — А кто вам дал право передавать свой служебный пропуск? Или вы не знаете, что за этим следует дисциплинарное взыскание?       — Я…       — Нет я. — Ким Тэхен повернулся к ректору, который перевел свой взгляд на него, и в его узких, ставших немного злыми глазах забрезжило удивление. — Я готов провести в этом храме искусства еще два открытых семинара совершенно безвозмездно. И одно практическое занятие — не терпится поделиться своими секретами с… будущими коллегами.       И восторг.       — Вы серьезно?       — Абсолютно. — Художник кивнул. — Честно признаться, я просто не хочу, чтобы вы наказывали господина Мина просто за то, что он любит своего друга так, что не может ему отказать. Тем более… Я определился — всё-таки это было приятное знакомство.       — Я бы не стал наказывать его строже, чем это предполагает устав, но… — Ректор вновь посмотрел на Юнги, но уже теплее. — Надеюсь, что такое больше не повторится, преподаватель Мин.       — Никогда!       Юнги так решительно кивнул, что у него почти потемнело в глазах.       — В таком случае, вы свободны. Этот инцидент исчерпан.       — Огромное спасибо! — И вновь Юнги то ли кивнул, то ли поклонился. — Всего доброго, господа!       — Одну минуту!       Юнги застыл в дверях, когда к нему подбежал художник. Буквально подбежал, как будто у него было очень важное дело.       — Что такое?       — Не могли бы вы дать мне телефон вашего друга детства?       Он говорил шепотом и слишком блестящими глазами вглядывался в глаза Юнги, чтобы не заподозрить в нем какой-то план. Мести?       — Я благодарен вам за то, что вы меня отмазали, но я не распоряжаюсь личной информацией своего друга. Даже после того, что он мне устроил.       Юнги скорее шипел, чем приятно шелестел, но только потому, что еще не до конца отпустил взявший его до этого в заложники нервный приступ. Или мандраж.       — А имя? Просто скажите, как его зовут. Обещаю, я не желаю ему зла. — Ким Тэхен улыбнулся, и Юнги сразу понял, что это очарование было оружием массового поражения. — Просто хочу доказать ему, что умею рисовать. Только и всего. И если хотите, я дам вам слово, что никак ему не наврежу.       Хм… Судя по всему, этот художник заинтересовался его другом. Другом, который до сих пор, кажется, не забыл ту сволочь, которую до сих пор не может назвать бывшим. Джина нужно было отвлечь. И напомнить, насколько он охуенен. Потешить самолюбие. Разумеется, если этот художник не врал и на самом деле собирался с Джином… пофлиртовать?       — Ким Сокджин.       — Спасибо. И я помню о своем обещании. И… раз уж мне не достать телефона твоего друга, может, ты дашь свой? Мало ли что.       Это был самый быстрый и самый естественный переход на ты в жизни Юнги. Вряд ли знаменитый художник станет донимать его ночными звонками или сообщениями по типу Как дела, почему не отвечаешь. Если он даст свой номер, то у него…       — Набирай. — Он протянул Ким Тэхену свой телефон. — И звони. Я плохо запоминаю цифры, особенно те, по которым меня можно отвлечь от музыки.       

____________

      Только добравшись до дома и включив телефон, Джин узнал, кто звонил. А еще узнал, что пропустил в добавок как минимум одиннадцать звонков, и все они были с одного номера.       — Привет.       — Что у тебя случилось?       Кажется, Доюн был обеспокоен. Возможно, он теперь не собирался обиженно выговаривать Джину за то, что тот не брал трубку, как это обычно бывало. При этом, если он не отвечал на звонки и сообщения, какими бы важными они ни были — это была лишь защита личных границ, которые не должны размываться даже тогда, когда ты в отношениях.       — Ничего. Но из-за твоего звонка я не смог выполнить твое же поручение.       Поручение. Как будто Ким Сокджин был мальчиком на побегушках, и память тут же подсунула ему пламенный спич Юнги, который почти с самого начала был против этих отношений. А ведь Джин привык именно к поручениям. Как будто ему вниманием делали одолжение, и этот долг нужно было возвращать.       — С тобой точно всё в порядке?       Он даже не обратил внимание на то, что Джин не выполнил его просьбу. Что бы это могло значить?       — В полном.       — Я волновался.       Так, это было странно. И голос Юнги в голове сразу стал тише, а его эмоциональная речь — неразборчивее.       — Я знаю, что ты сейчас очень удивлен, но я, правда, многое понял Джин. – Вздох, пока Джин замер, ожидая, чем могло закончиться это признание. — Хочу сделать работу над ошибками, но я не смогу справиться без твоей помощи.       — И какой это будет шанс, по счету? — Голос Юнги совсем стих, но Джин помнил сказанное им почти наизусть. — И давай считать с того раза, когда после нашего расставания ты тут же кинулся в чьи-то объятия.       — Я просто не хотел тебя обманывать. Хотел быть честным. Повелся на красивую картинку, уговорил себя, что имею право на увлечение, потому что человек искусства и всё такое… Я идиот, Джинни. Большое видится на расстоянии, и…       — Ты понял это, когда тебе дали отставку?       Что-то с ним было не так, но теперь нельзя было надеяться на то, что в Пак Доюне заговорила совесть.       — Я понял это тогда, когда назвал его твоим именем. Не мог перестать думать о тебе, потому что ты… — Вздох. — Ты сочетаешь в себе красивую обложку, самую красивую из всех, что я видел, и насыщенное содержание. Глубокое. Прекрасное во всем многообразии его оттенков, нюансов, очаровательных мелочей и занимательных деталей. Знаешь. — Доюн ухмыльнулся. — Говорят, что расставаться по телефону это моветон, но я теперь понимаю, что признаваться в чувствах…       — В чем?       Джин не заметил, как затаил дыхание.       — Если бы ты не перезвонил, я бы приехал и сторожил твою дверь. Лишь бы убедиться в том, что с тобой всё в порядке. Даже если бы ты меня за эту дверь не пустил. И… Хочешь, я приеду и сделаю тебе ванну? К сожалению, я не смогу задержаться, потому что у меня завтра с утра важная встреча с издателем, но ведь личный транспорт придумали не просто так? Кто мне запретит потратить полчаса на дорогу, чтобы взбить тебе ароматную пену, разложить полотенца, зажечь свечи…       Не было в жизни любого наивного человека большего предателя, чем сердце.       — Приезжай. Только побыстрее, потому что я очень устал сегодня.       — Одно твое слово. Я скоро буду.       Возможно, Джин пожалеет об этом, но это будет потом. А пока… Кто знает, чем закончится этот вечер.       

____________

             Оказавшись дома, Юнги первым делом набрал Джину. Он еще думал на счет того, стоит ли ему рассказывать о том, что знаменитый художник был всерьез настроен что-то ему доказать, или не стоит, но вопрос этот отпал сам собой, стоило только Джину ответить на звонок.       — Юнги, я сейчас немного занят.       Занят. В восемь часов вечера после того, как Пак Доюн дал ему задание проникнуть на закрытое мероприятие и достать для него материал. Интересно, чем же таким он был занят?       — Романтический вечер?       — Я знаю, что ты теперь мне скажешь, но мы с ним серьезно поговорили — он всё осознал, и я уверен, что в этот раз он изменился.       Этого стоило ожидать, и в этом случае Юнги не мог винить Джина. За что можно винить человека, который не понимал, что на нем розовые очки, которые из эгоистичного уебка в его глазах делали прекрасного принца. Виноват был только Пак Доюн, и в отличие от своего наивного друга, Мин Юнги вообще не верил в то, что такой уебок мог исправиться. А Пак Доюн на самом деле был уебком, и если Джин ему простил то, что он забыл о его дне рождения, а, вспомнив, после упрека, даже не подготовил хотя бы извинительный подарок… Там было еще много всяких отвратительных моментов, когда интересы, желания и стремления Джина отправлялись в помойку, о чем Джин жаловался своему другу. А потом Пак Доюн обвешивал его лапшой из артистичного восхищения и высокопарных комплиментов — даже ни разу не потратился на цветы, которые Джин обожал, и… Всё начиналось по новой.       — Ладно.       — Юнги, ты не обижаешься?       Блять.       — Если ты о том, что в скором времени я буду вновь стирать жилетку от твоих слез и соплей… — Юнги только вздыхал. — Я… люблю тебя, и буду поддерживать и утешать, всегда. В конце концов, ты уже взрослый мальчик, и… — Я все-таки дождусь того момента, когда смогу начистить Пак дауну ебало. — Сам сможешь сделать правильные выводы.       — Ты самый лучший, Юнги. — Судя по голосу, Джин теперь испытывал облегчение, пока у Юнги на сердце потяжелело. — Я пошел, а ты не скучай — с меня самый вкусный ужин, а с тебя — время, когда самый крутой музыкальный гений сможет уделить мне немножечко внимания.       Звонок прервался, и Юнги отправился на кухню. Собирался побаловать себя кофе, но побалует виски. Интересно, что в этом случае будет меньшим из зол: знаменитый художник-красавчик, который, наверняка, привык к легким победам, или уебок, который, как вампир, тянет из твоего лучшего друга жизненные соки? Этот выбор придется сделать Джину, хотя с чего вообще Юнги решил, что Ким Тэхен станет к нему подкатывать? Наверное, потому что он был уверен в привлекательности своего друга больше, чем сам друг, который как будто успел решить, что кроме Пак Дауна его больше никто не захочет. Во истину говорят, что зачастую самые неуверенные в себе люди — самые красивые. Или это была не неуверенность?..       Однажды он с этим разберется, а пока… Ход был за великим и ужасным. Ким Тэхеном.