7 дней Содома

Сон, когда он наконец наступил, был не отдыхом, а продолжением кошмара. Ин Хо метался на шелках, его сознание выхватывало из тьмы обрывки прошлого дня: сладкий, липкий вкус мёда на губах, душащий запах её возбуждения, смешанный со сливками, и всепоглощающий стыд, жгучий, как раскалённое железо. Он проснулся ещё до того, как в комнате смоделировали рассвет, и больше не мог сомкнуть глаз. Он лежал на спине, уставившись в своё бесконечно отражённое в зеркальном потолке измождённое лицо, чувствуя, как остатки «десерта» засохли на его коже липкой, отвратительной плёнкой. Его тело было разбито, но разум, заведённый до предела, работал с пугающей ясностью. Он анализировал каждый момент унижения, пытаясь найти в нём хоть крупицу контроля, и не находил ничего, кроме осознания собственного падения. Щелчок двери заставил его вздрогнуть, но он даже не повернул головы. Что бы это ни было, он был готов. Или так ему казалось. Дженифер вошла, и её появление сегодня было лишено театральности. На ней был деловой костюм-миди из чёрной кожи, подчёркивающий её фигуру, а в руках она держала тонкий, сияющий планшет. Её каблуки отмеряли чёткие, безжалостные шаги по направлению к кровати. Она пахла холодом, металлом и дорогим кофе. — Проснись и пой, питомец, — её голос был резким, без намёка на сладость. — Твои страдания, как всегда по расписанию. Она остановилась у изголовья, и её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по его лежащему телу с тем же выражением, с каким смотрят на образец под микроскопом. — Пять дней ты был просто куском мяса, — начала она, и каждое слово падало, как капля ледяной воды. — Мясом, которое страдает, мясом, которое лакает с пола, мясом, которое обслуживает свои примитивные инстинкты. Как и все представители твоего пола. Сила, контроль, доминирование — всё это лишь жалкая мимикрия, призванная скрыть ту же самую, простую биологическую сущность. Грязь и похотливость, завёрнутые в костюм. Она положила планшет на край кровати и скрестила руки на груди. — Но сегодня, сладкий, — тут её голос на мгновение приобрёл ядовитую, слащавую нотку, — мы займёмся твоей истинной сутью. Твоей алчностью. Она взяла планшет, разблокировала его и повернула экраном к нему. На чёрном фоне светились два столбца. Слева — «Контролируемая Боль». Под заголовком — иконки: игла, свеча, электрод. Справа — «Неконтролируемое Унижение». Иконки: камера, ремешок страпона, силуэт пантеры. — Ты всегда хотел всё контролировать, Хван Ин Хо, — продолжила она, её голос вновь стал ровным и деловым. — Даже здесь, в своём падении, ты цепляешься за контроль. Над своей болью. Над своей ненавистью. Над тем, чтобы не сойти с ума. Это и есть твоя алчность. Ненасытная жажда власти, даже когда от тебя ничего не зависит. Она указала на левую колонку. — Сегодня ты получишь шанс ею управлять. Ты будешь просить меня о боли. Саджи, воск, электростимуляция. За каждую полученную тобой порцию — одно «очко». Её палец переместился на правую колонку, и её губы тронула лёгкая, леденящая душу улыбка. — Потратить их ты можешь, чтобы откупиться от этого. От принудительного онанизма на камеру для моего личного архива. От использования страпона без смазки на твои незажившие раны. И от игр с моей Мерлин, когда она особенно голодна, и ты уже не будешь сидеть в клетке как крыса, никаких барьеров… — Она наклонилась к нему, и её глаза сузились. — Правила просты. Не набрал очков? Что ж, тогда тебя ждёт случайный розыгрыш из колонки номер два. Ты — банкир своей собственной агонии, дорогой. Сделай выгодные инвестиции. Она отступила на шаг, оставив планшет на кровати, его экран холодно светился в полумраке, как портал в новый, ещё более изощрённый ад. Ин Хо лежал, пытаясь осмыслить предложенные ей правила. Это была ловушка. Но впервые за эти дни ловушка давала ему иллюзию выбора. И он уже чувствовал, как в его измученной душе шевелится старая, знакомая жажда — жажда если не контролировать свою жизнь, то хотя бы выбирать, какую форму примет его пытка. Жажда, которая, как он с ужасом понимал, и была той самой алчностью, о которой она говорила. Она наблюдала за ним несколько мгновений, наслаждаясь его внутренней борьбой, отражённой в напряжённых мышцах его лица. Затем, не говоря ни слова, она отошла к стене с инструментами. Её пальцы, длинные и ухоженные, обошли хлысты и наручники и сняли с полки небольшой стерильный контейнер. Внутри, на чёрном бархате, лежали иглы для саджи — тонкие, блестящие, отполированные до зеркального блеска. Девушка вернулась к кровати, открыла контейнер и извлекла одну иглу. Металл холодно блеснул в алом свете. Она поднесла острие к его груди, чуть левее соска. Холодок от стали просочился сквозь кожу, заставив его непроизвольно вздрогнуть. — Ну что, сладкий? — её голос прозвучал притворно-мягко, почти ласково. — Давай начнём с малого. Видишь, у тебя ноль очков. А ведь скоро может случиться так, что тебе снова потребуется...позорная долбёжка в твой многострадальный зад. Мм? Она слегка надавила остриём, и на коже появилась крошечная белая вмятина, обещающая боль. — Хочешь избежать этого? Хочешь заработать своё первое очко? — она наклонилась ближе, и её дыхание коснулось его щеки. — Тогда проси. Попроси меня уколоть тебя. Он молчал. Стиснув зубы до хруста, он смотрел куда-то в пространство над её плечом. Просить её причинить ему боль? Добровольно? Это было самое отвратное унижения. Это было признанием её власти над самой его волей. Дженифер вздохнула с преувеличенным сожалением: — Жаль. Видимо, тебе нужно напомнить, что находится в колонке номер два. Она взяла планшет, несколько раз тапнула по экрану, а затем повернула его к нему. На экране заиграло видео. Качество было безупречным. Он увидел себя, прикованное к «кобыле» для порки, с неестественно разведёнными ногами. Камера была расположена так, что в фокусе была его обнажённое тело, ягодицы, и сжатый, покрытый старыми шрамами анус. Затем в кадр вошла она с массивным, ребристым страпоном, смазки на котором не было и в помине. Звук был отключён, но от этого зрелище становилось лишь более жутким. Он видел, как её бёдра с силой устремляются вперёд, как его тело бьётся в конвульсиях, пытаясь избежать невыносимого вторжения, как его мышцы напрягаются до дрожи, а на его лице застывает маска чистой, животной агонии. Видно было каждую деталь — неестественное растяжение, его беззвучный крик, капли крови, выступившие после нескольких особенно жёстких толчков. Ин Хо почувствовал, как всё внутри него сжимается в ледяной комок. Его собственное изнасилование, холодно и объективно запечатлённое, стало самым мощным из её орудий пытки. — Прошу... — его голос был хриплым, едва слышным, словно выдавленным из пересохшего горла. Он сглотнул, чувствуя привкус железа. — Прошу...уколоть меня. Дженифер улыбнулась — широко, искренне, с триумфом. — Вот видишь? Как просто. Без лишних слов, с отточенным, почти хирургическим движением, она ввела иглу в его кожу. Боль была острой, яркой, но локализованной и чистой. Она не могла сравниться с тем разрывающим болью из видео. Он не сдержал короткого, резкого выдоха, и его пальцы впились в шёлк простыней. Она вытащила иглу, и на месте укола выступила крошечная алая капля. Она достала планшет и одним движением пальца передвинула цифру в левой колонке с «0» на «1». — Вот твоё первое очко, — объявила она, и в её голосе звучало деловое удовлетворение. — Поздравляю с удачной сделкой. Алчность, как известно, движет прогрессом. Продолжим? Первый укол стал порталом в новое измерение пытки. Острая, но чистая боль от иглы была не просто физическим ощущением — это была валюта. И вид цифры «1» на планшете, холодной и безличной, вызвал в его измученной душе странный, тревожный отклик. Это была не победа, но и не полное поражение. Это была транзакция. Дженифер наблюдала за ним с видом опытного биржевого брокера, видя, как в его глазах мелькает понимание новых правил. Она убрала контейнер с иглами и подошла к столику, где стояла массивная чёрная свеча из специального воска с низкой температурой плавления. — Одно очко — это хорошее начало, питомец, — произнесла она, зажигая фитиль. Пламя затанцевало, отбрасывая зловещие тени на её бесстрастное лицо. — Но разве алчность когда-либо довольствуется малым? Ты же хочешь накопить больше, не так ли? Чтобы купить себе настоящую безопасность. Она заставила его перевернуться на живот. Его спина, покрытая старыми и новыми шрамами, была идеальным холстом. Он лежал, чувствуя жар от пламени на своей коже. — Проси, — скомандовала она, поднося раскалённый воск к его лопаткам. Он закрыл глаза. «Это всего лишь боль, — твердил он себе. — Это лучше, чем та пытка на видео». — Прошу... — его голос был чуть твёрже, чем в первый раз. — Прошу облить меня воском. Она медленно наклонила свечу. Первая капля упала на его кожу — горячая, обжигающая, но не оставляющая серьёзных ожогов. Он втянул воздух, сдерживая стон. Вторая, третья...они растекались по его спине, застывая причудливыми наплывами. Каждая капля была маленьким адским островком. Когда она закончила, его спина горела, как будто её покрыли крапивой. Она снова взяла планшет. Щелчок. Цифра сменилась на «2». — Отлично, — прокомментировала она. — Инфляция, однако, никто не отменял. Следующий лот — электростимуляция. Более высокая доходность. Она прикрепила два электрода с липучками к его внутренней стороне бёдер, опасно близко к паху. В её руке оказался небольшой пульт с регулятором силы тока. — Уровень два, — объявила она. — Проси. Он уже ненавидел себя за ту скорость, с которой его разум просчитывал выгоду. Два очка за воск. Сколько дадут за это? Ещё одно? Два? — Прошу... — он выдавил, глядя на пульт в её руке. — Прошу...электростимуляцию. Она нажала кнопку. Волна жгучей, пульсирующей боли пронзила его мускулатуру, заставив всё его тело дёрнуться. Это было неприятно, унизительно, но снова — контролируемо. Она выключила ток. Щелчок. «3». И тогда в нём что-то щёлкнуло. Он видел цифру «3». Он помнил ужас из второй колонки. Трёх очков было недостаточно. Ему нужно больше. Нужно накопить запас. — Ещё, — хрипло произнёс он, всё ещё ловя дыхание. Дженифер подняла бровь, на её губах играла довольная улыбка. — «Ещё»? Это не конкретно, питомец. Ты должен быть точным в своих инвестициях. Он сглотнул, чувствуя, как его собственная воля предаёт его, подчиняясь её правилам. — Прошу...увеличить силу тока. — До какого уровня? — она мягко настаивала, заставляя его назвать цифру, определить степень собственных мучений. — До...до четвёртого. Она кивнула и повернула регулятор. Следующий разряд был ощутимо сильнее, сводящим мышцы судорогой. Он застонал, впиваясь пальцами в матрас. Но когда боль утихла, и он услышал щелчок, меняющий цифру на «4», в нём вспыхнуло нечто, похожее на удовлетворение. Он заработал. Он приумножил свой капитал. Его взгляд метнулся к контейнеру с иглами. — Иглы, — сказал он почти требовательно. — Ещё одна игла. Она, наслаждаясь каждым моментом его морального падения, вернулась к саджи. Он сам указал ей место на груди, рядом с первым уколом. — Прошу уколоть меня здесь. Боль была знакомой, почти комфортной на фоне жжения от воска и электрошока. Ещё один щелчок. «5». Он медленно сел на кровать, лежать было уже невыносимо. Дрожащий, покрытый каплями воска, с новыми точками боли на коже, но его глаза были прикованы к сияющей цифре «5» на планшете. Это была его броня. Его спасение. И он жаждал её, эту цифру, с той самой алчностью, о которой она говорила. Он готов был просить, торговаться и страдать ещё больше, лишь бы увидеть, как она растёт. Он стал самым рьяным участником своего собственного уничтожения. Алчность — демон, которого он когда-то направлял на власть и контроль над другими, теперь обратился внутрь. Он стал скупым рыцарем собственных страданий. Каждая игла, вонзаемая по его же просьбе, каждый ожог от воска, каждый судорожный вздох от электрошока — всё это было не просто болью. Это были монеты, которые он с маниакальным упорством складывал в копилку своего счёта. «Десять», — подумал он, когда после очередного, уже пятого укола, цифра на планшете изменилась. Его грудь и живот были усеяны крошечными алыми точками, словно следы от ядовитого дождя. Спина пылала от воска, а мышцы на бёдрах дёргались от остаточных импульсов тока. Но в его сознании, отрешённом от физических страданий, царила холодная арифметика. Десять — это уже не просто цифра. Это буфер. Это расстояние между ним и бездной из второй колонки. — Ещё, — его голос звучал хрипло, но уже без прежнего отчаяния, с каким-то новым, механическим упрямством. — Воск. На предплечья. Дженифер, наблюдая за этой трансформацией, испытывала почти материнскую гордость за своего самого способного ученика. Она молча выполняла его просьбу, выливая струйку горячего воска на его напряжённые руки. Он не кричал, лишь сжимал кулаки, чувствуя, как жгучая жидкость прилипает к коже. Его взгляд был прикован к планшету в её руке. Щелчок. «11». Так продолжалось ещё долго. Он требовал электростимуляцию на повышенной мощности, сам называя уровень, и терпел, стиснув зубы, пока его тело билось в конвульсиях, чтобы получить заветные два очка вместо одного. Он просил иглы в особенно чувствительные места — в кожу на боках, в бёдра — демонстрируя почти клинический интерес к процессу. Боль стала абстракцией, валютным курсом. Его тело было всего лишь полем для финансовых операций. Когда счётчик достиг двадцати, он, наконец, перевёл дух. «20». Солидная сумма. Цифра, которая давала призрачное ощущение безопасности. Он сидел на краю кровати, дрожа от перенапряжения и истощения, его тело было картой, испещрённой следами его собственной «алчности». Дженифер отложила пульт и контейнер с иглами. Она взяла планшет и села рядом с ним, демонстративно проведя пальцем по экрану. — Ну что же, — произнесла она, и в её голосе зазвучали нотки делового предложения. — Ты оказался способным инвестором. Двадцать очков. Впечатляет. Пришло время потратить твой капитал. Что бы ты хотел вычеркнуть из списка потенциальных...развлечений на сегодня первым? Она показала ему правую колонку. Три иконки по-прежнему светились там, как три воплощения кошмара: камера, страпон, силуэт пантеры. Его взгляд сразу же упал на силуэт зверя. Память о холодном, любопытном взгляде кошки, о её близости, о том, как её дыхание касалось его кожи, когда она намывала свои передние лапы прямо возле клетки и смотрела на него, как на лань — этот страх был древним, животным, не поддающимся логике. Быть запертым с ней без клетки...это было даже страшнее, чем физическое насилие. — Пытку животным, — выдохнул он, не отрывая взгляда от иконки. — Убери это. — Отличный выбор, — одобрительно кивнула Дженифер. Её пальцы задвигались по экрану. Иконка с силуэтом пантеры исчезла. — Поздравляю. Ты только что купил себе гарантию, что моя Мерлин сегодня не станет твоей спутницей, — Она убрала планшет, не показав ему обновлённый счёт. Её лицо ничего не выражало. — Но день только начинается, сладкий, — сказала она, вставая. — И твой счёт...ну, он ещё не обнулился. Но помни, чем больше ты тратишь сейчас, тем меньше у тебя останется позже. Алчность — это не только про накопление. Это и про боязнь потратить. Приятных мучений. Она повернулась и вышла, оставив его в напряжённой неизвестности. Он сидел, сжимая и разжимая покрытые воском пальцы, и впервые за этот день его «алчность» столкнулась с новой, мучительной дилеммой: удовлетворение от потраченных очков смешалось с леденящим страхом. Сколько у него осталось? Хватит ли ему, чтобы откупиться от всего остального? И что она придумает, если он останется с пустым счётом? Он снова жаждал боли. Не как спасения, а как валюты. И это осознание было страшнее всех игл и ожогов, вместе взятых.

***

Час спустя Неизвестность пожирала его изнутри. Сколько очков осталось? Пятнадцать? Десять? Пять? Каждая минута в одиночестве была пыткой. Он мысленно перебирал все варианты, пытаясь подсчитать, сколько он потратил и сколько могло остаться. Эта математика страха была новым витком её игры. Когда дверь наконец открылась, он вздрогнул, как натянутая струна. Дженифер вошла с тем же деловым видом, но на её лице играла лёгкая, почти игривая улыбка. В руках она снова держала планшет. — Настало время для специального предложения, дорогой инвестор, — объявила она, останавливаясь перед ним. — Ограниченная акция. Только сегодня и только для тебя. Она повернула к нему экран. В колонке «Неконтролируемое Унижение» светились две иконки: камера и страпон. Под иконкой страпона горела яркая, соблазнительная надпись: «РАСПРОДАЖА! ВСЕГО 3 ОЧКА!» Три очка. Всего три. После двадцати, что он накопил с таким трудом, это казалось смехотворно малой ценой. В его груди вспыхнула надежда. Он кивнул, уже готовый согласиться, его мозг, заточенный на сделки, тут же принял это как выгодное вложение. — Я...я хочу откупиться, — произнёс он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Прекрасно, — сказала Дженифер, и её пальцы задвигались по экрану. — Давай посмотрим на твой баланс. Она сделала театральную паузу, глядя на цифры, которые он не видел. Затем она медленно, почти с сожалением, перевернула планшет. Счётчик показывал «0». — Ой, — просто сказала она, притворно-огорчённо надув губы. — Похоже, цена за избавление от моей Мерлин оказалась...полной стоимостью твоего депозита. Ты банкрот, сладкий. Слово «банкрот» ударило его с физической силой. Ноль. Все его страдания, вся его боль, вся его добровольная пытка — всё обратилось в ничто. Ярость, горячая и слепая, поднялась в нём, сжигая остатки самообладания. — Нет! — его голос прорвался хриплым криком. — Это нечестно! Ты не сказала цену! — Разве я обязана? — парировала она, поднимая бровь. — На рынке всегда есть скрытые комиссии. Ты должен был быть умнее. — Дай мне заработать! — он уже не просил, он требовал, его тело напряглось, готовое броситься на неё, но его удерживали лишь цепи её власти. — Дай мне ещё! Я сделаю что угодно! Больше тока! Больше игл! Воск...я вытерплю всё! Дай мне заработать эти три очка! Он жаждал их. Жаждал этой боли, этой валюты, с иступлённой силой, затмевающей всё. Его алчность, обращённая на собственные мучения, вырвалась наружу и полностью затмила разум. Он был готов на всё, лишь бы снова получить контроль, даже если это был контроль над способом его истязания. Дженифер смотрела на него с холодным, научным интересом. — Поблажки закончились, питомец. Рынок закрыт. Все лоты распроданы. Ты не можешь заработать то, чего не существует. Отчаяние, острое и леденящее, сменило ярость. Он видел, как рушится последняя опора. Его взгляд метнулся к планшету, к этой зловещей цифре «0», а затем к её безжалостному лицу. И тогда он рухнул. Не физически, а морально. Всё его существо, вся его воля сколлапсировали. Он съехал с кровати и упал перед ней на колени, его руки беспомощно схватились за её ступни в дорогих кожаных туфлях с острым носком. Обхватывая штанины дорогих брюк. — Пожалуйста... — его голос сорвался в шёпот, полный унижения, которое затмевало все предыдущие. Он умолял не о пощаде, не о конце пыток. Он умолял о возможности продолжить их. — Дай мне в долг...Дай мне в долг боли! Я верну! Я отработаю вдвое! Втрое! Прошу тебя...дай мне заплатить! Он смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах читалась нечеловеческая агония — агония банкрота, умоляющего дать ему ещё один шанс проиграться. Дженифер смотрела на него несколько долгих секунд, а затем её губы медленно растянулись в холодную, безрадостную усмешку. Она наклонилась к нему, и её шёпот был острее любой иглы. — Никаких кредитов, — произнесла она чётко и неоспоримо. — Никаких долгов. В моих правилах только предоплата. А у тебя, как я погляжу, больше ничего нет. Она выдержала паузу, давая этим словам достигнуть самой глубины его души. — Значит, расплата наступит сейчас. И провал твоих инвестиций...будет частью наказания. Она вырвала ткань из его ослабевших пальцев и отступила на шаг, глядя на него с высоты своего полного и безраздельного триумфа. Он остался на коленях, раздавленный, с пустым счётом и с пустой душой, понимая, что его алчность привела его не к спасению, а к краху, ещё более горькому, потому что он сам его и выбрал. Слово «банкрот» всё ещё висело в воздухе, холодное и безжизненное, как эпитафия на могиле его воли. Ин Хо стоял на коленях, не в силах пошевелиться, пока Дженифер с деловитой отстранённостью готовила площадку для его казни. Она передвинула «кобылу» для порки в центр комнаты, под самые зеркала на потолке. Затем она взяла с полки массивный, ребристый страпон из чёрной резины. Смазки не последовало — только короткий, презрительный взгляд в его сторону. — На камеру, — произнесла она, и в углу комнаты бесшумно включилась небольшая камера с красным горящим глазком. — Улыбайся, банкрот. Твой провал увековечат. Она грубо схватила его за руку и рывком потащила к кожаной скамье. Он не сопротивлялся. В нём не осталось сил даже на это. Его запястья и лодыжки были зафиксированы ремнями с привычной, пугающей эффективностью. Он лежал лицом вниз, его бёдра были приподняты, а всё его тело было выставлено напоказ — беззащитное, испещрённое свежими иглами и застывшим воском. Он почувствовал холодное прикосновение резины к своей самой уязвимой точке. Его всё внутри сжалось в ледяной комок животного ужаса. Он попытался расслабиться, вспомнить все техники, но его разум был парализован осознанием происходящего и неминуемой боли. — Ну что же, посмотрим, что осталось от великого Фронтмена, — её голос прозвучал прямо над его ухом, пока она наводила камеру на его ягодицы, покрытые недавними шрамами от порки. — разорённого банкрота и жалкого куска мяса. И затем она начала. Не с медленного входа, не с попытки адаптации. Её бёдра с силой рванулись вперёд, и резиновый член с рёбрами жёстко, безжалостно вонзился в него. Боль была невыносимой. Яркой, белой, разрывающей. Это было не то контролируемое, «чистое» жжение от игл. Это было грубое, разрушительное вторжение, раздирающее незажившие ткани, вызывающее спазм каждой мышцы в его теле. Он закричал — не сдавленный стон, а полный, горловой вопль агонии, который он не мог сдержать. — Обратите внимание на эту реакцию, — её голос за кадром звучал спокойно, как у комментатора документального фильма. — Полная потеря контроля. Вот что происходит, когда алчность сталкивается с реальностью. Она вытащила страпон почти полностью и снова вошла, с ещё большей силой. Его тело затряслось в конвульсиях, пытаясь бессознательно отвергнуть вторжение. Слёзы сами по себе хлынули из его глаз, смешиваясь с потом на лице. — Смотрите, как он плачет, — продолжала она, и в её голосе послышалось сладострастие. — Слёзы банкрота. Самые горькие. Он плачет не от боли, а от осознания своей полной финансовой несостоятельности. Она продолжала методично, безжалостно, её движения были лишены какого-либо ритма или милосердия, только наказание. Каждый толчок отзывался огненной волной по всему его телу. Он кричал до хрипоты, его пальцы бешено царапали кожаную обивку скамьи. Он видел в зеркале потолка своё искажённое гримасой страха лицо, её бесстрастную фигуру за его спиной и это ужасающее, унизительное зрелище их соединения. — Вот видишь? — её шёпот снова прозвучал рядом, пока его тело билось под ней. — Твоя алчность оказалась бесплодной. Ты хотел контролировать боль, копить её, как сокровище. Но в итоге остался ни с чем. Ни очков, ни достоинства, ни контроля. Ты — ничтожество. В прямом и переносном смысле. Она совершила последний, особенно жёсткий толчок, и он почувствовал, как что-то внутри него окончательно рвётся — не только физически, но и ментально. Затем она остановилась. Резко вышла из него, причинив последнюю вспышку боли. В воздухе повисло лишь его прерывистое, захлёбывающееся дыхание. Ремни расстегнулись. Он безвольно рухнул с скамьи на холодный пол, не в силах пошевелиться. Вся нижняя часть его тела горела огнём, и он чувствовал тёплую, липкую влагу — на бёдрах. Дженифер выключила камеру. Она подошла к нему, посмотрела сверху вниз на его дрожащее, разбитое тело. — На сегодня достаточно, — произнесла она безразлично. — Но завтра рынок снова откроется. И я советую тебе сделать более взвешенные инвестиции. Она схватила его за волосы и потащила через всю комнату к позолоченной клетке. Дверца с лёгким звонком открылась, и она грубо втолкнула его внутрь. Замок щёлкнул. Он лежал на бархатной подушке, свернувшись калачиком, пытаясь стать как можно меньше. Физическая агония была ничто по сравнению с тем, что творилось у него в душе. Он проиграл. Он не просто был побеждён — его заставили добровольно участвовать в собственном разорении, а затем публично казнили за банкротство. И самое ужасное, что он уже знал — завтра, когда она снова объявит правила, он снова страдать. Потому что единственная альтернатива — это снова оказаться на этой скамье под безжалостным объективом камеры. Он стал вечным должником в банке её садизма, обречённым до конца своих дней пытаться выплатить невыплачиваемый долг, зная, что проценты по нему — его собственная, добровольно отданная душа.