У страха твоё лицо

Дверь медленно начала свое движение, но достаточно для того, чтобы отпрыгнуть от стены, вынудив хозяйку комнаты подняться на ломающиеся ноги. Тэхен стоял на пороге, засунув руки в карманы, блуждая взглядом по тьме, которую освещала настольная лампа. Она огладила его фигуру испугом, ползущим по коже к медленно расширяющимся глазам. Он стоял молча. Как будто против воли пытался заглянуть в лицо, но не мог, вяло разглядывая вещи. До ушей девушки донесся многочисленный рев моторов, среди которых хорошо выделялся звук сорвавшегося с места мотоцикла. Она обратила взор к окну, провожая плывущий по дорожной глади силуэт. Когда обернулась обратно, Ким уже смотрел исподлобья, исказившись в яростной гримасе. Он выглядел так, будто из него рвется грязь, будто его прямо сейчас стошнит на порог этой ебаной комнаты. Эта грязь рвет на части его оболочку, она так упрямо мажет по ее лицу, что кажется будто гладкий фарфор ее лица треснет, расползется паутиной и рухнет к ее ногам. Ее лицо размывается и меркнет под тяжестью груза. Он даже не моргает и похоже не дышит. Стоит вот так. Наблюдает. Касается ее своим испепеляющим животным созерцанием. Кишки выкручивает, ребра ломает, отрывает голову. Все это он делает одним лишь горьким взглядом. От него послевкусие. От него похмелье. От него мигрень. Он ковыряет в жалком теле дыры, ищет что-то в хрупкости, наряженной в пижаму, изучает что-то в ее облике и не найдя ответов начинает дышать так же тяжело и протяжно, как она. У них похожие реакции друг на друга, но не похожее послевкусие. Ин Ха дарит ему теплый испуг. Мерцание, которое просит не заходить за грань. Она умоляет, но всегда глазами. Она плачет, но всегда про себя. Она терпит, но не чувствует. Кажется, что Тэхену не нравится такой расклад. Тэхен чувствует все сразу, Тэхен гниет и разлагается и не готов тонуть и захлебываться в этом в одиночку. Девушка все так же не шевелится. Только глазами своими ненавистными рассудок в Тэхене ищет. Ярость привела его в чувство. Он отрезвел от варварства, что спустилось пеплом на голову, впитывалось тягучей субстанцией в затуманенный мозг. У Тэхена хроническое воспаление от ненависти. У Тэхена жар, у Тэхена опьянение, у Тэхена тоска. Он все смотрел и смотрел, не говоря ни слова, тяжело сдавливая грудь, на середине которой пуговицы расстегнуты и галстук болтается как не нужный элемент одежды. Он будто измучен. Он раздавлен и разочарован. И ее это вопросительное лицо, будто беспокойство тронуло ее глаза и это взвинтило его до максимума. Выбило последний предохранитель, дало силы на быстрые срывы ног, на жесткий топот, на гневный шаг. Она замерла, смотря как несется ей на встречу погибель. Как глаза глубокие, карие, приближаются чтобы наконец вырвать из нее кровоточащие ошметки. Девушка лихорадочно затряслась, схватив со стола канцелярский нож, вытянув перед собой, практически затолкав себя на подоконник вместе с тонкими занавесками. — Не подходи ко мне. — словно в бреду, в агонии, потряхивая вытянутой рукой, на которой поблескивало тонкое лезвие. — Не смей, слышишь? Риторический вопрос для существа, которое замерло точно на подходе к "оружию". Для Тэхена не существовало риторических вопросов и никогда его личная игрушка не бунтовала, цепляя на себя чужие личности. Предлагала Чону себя... Он недолго смотрел на импровизированную защиту и вдруг закатился смехом, прыснув в сторону. Эта? Предлагала? Тэхен хохочет, вводя девушку в ступор, будто совсем позабыв об оружии. Она замялась, покрошилась, посыпалась. Тряслась как листочек на ветру, пожухлый, умерший и всеми забытый. — Серьезно? Все еще смеется, спрашивая всех обо всем и сразу. — Что ты собралась делать этой зубочисткой? — Тэхен с иронией смотрит в оцепеневшее лицо. Она ждала что он испугается? Что для него страх? Она никогда не видела чтобы он транслировал хотя-бы что-нибудь похожее. — Не подходи. — скулит девушка, цепляясь за подоконник, более очевидно тряся острием лезвия. — Я прошу... Она будто бы стучит зубами, ее глаза застряли в лапах гнетущего ужаса, вынужденно скапливает воду в глазах. Тэхен заморозился в улыбке, наблюдая ее крах. Ее трусость переходила границы и появлялась на пороге тэхеновского мирка. Будто сообщая, что хозяйка не способна на подобные вещи. — Правда? Хочешь причинить мне вред? — Он неспешно подходит, крадется, загоняя в угол того, кто уже в углу. Сжимает шагами, выпытывает, угрозой надвигается. — Воткнуть лезвие мне прямо в глотку, да? Она тревожно пятится в никуда, смотря прямо в глаза своей коварной участи. У той спокойный вид, алкогольный шлейф и ядовитая ухмылка. Еще маленькое мгновение, и он крепко хватает ее запястье, грубо дернув к себе тонкую руку. Она ошарашено бегает глазами по его больному выражению, почти в плотную влетев в тело высокого парня. — Ну давай, сука. — шипит мягко, будто подстегивает, издевается, ломает. — Режь, ну. Тэхен приставил лезвие прямо к своей шее, стискивая руку до хруста, смотря в полные слез глаза, почти отражаясь в них своими сумасшедшими. — Воткни его, мразь ! Он кричит нечеловеческим голосом, будто давно готов к подобной участи. Ее трясет, ее лихорадит. Озноб передается ему через прикосновения. Ин Ха хнычет, опускает глаза, закрывает ресницы. Упирается в грудь другой рукой, смазано видит как лезвие, пропадает в мягкости горла, начинает пускать кровь из мелкой царапины. — Тэхен, не надо! — рыдает, просит, умоляет. Так как никогда не просила. Даря ему свою душевную пыль и растоптанную гордость. Их трясет в унисон. Он таращится ей в лицо, совсем близко, разрываясь на части, взрываясь на месте. В глазах его плясала ярость, и слетевшее с катушек эго веселилось. — Тупая дрянь. — выдергивает из обмякшей и послушной руки нож, швырнув тот в сторону, тут же хватаясь за тонкую шею, сжимая почти до хруста. Она стонет. Она воет. Она цепляется в его кисть, рыдая лишь для него. Крупные капли не удовлетворяют. Ему мало. Ему катастрофически надо еще. Надо много. Столько она сможет вытерпеть. — Шавка трусливая. — шепчет подходя в плотную, заглядывая в краснеющее лицо. Его крутит на вертеле. Его обдает похотью. Ненавистной для себя же. Глубокой, грязной, самой извращенной. При одном ее таком виде разрушенном, он дуреет, по краю ходит, сходя с ума от нее, из за нее же. Девушка цепляется губами за что-то невидимое, хнычет, воздуха просит. Ее слезы градинами скатываются по набухшим вискам, он почти навис над ней, смотря в это пиздецки красивое лицо. Сломанная плачущая кукла. Его произведение искусства. — Ты заслуживаешь сдохнуть. Звонкий шепот. Глубокое дыхание. Остервенело дышит ей прямо в лицо, не отпускает, смотрит, теряясь, умирая, вспыхивая. Дергает послушную пульсирующую шею к себе, нагло перекрыв путь к кислороду. Язык остро вонзается в ее рот. Орудует, мешает делать вздох, выплясывая во рту неистовый танец, от которого она шокировано гудит прямо ему в губы. Мало. Все еще мало. Девичий неумелый рот, смесь его алкоголя и ее слез. Рыдает удушливо, упирается уже двумя руками в грудь давит, пока он кромсает девственные губы еще и еще. До крови, до восполненных ран, до асфиксии. Она почти давится, почти умирает то ли от удушливых слез, толи от цепких пальцев, крепко держащих ее шею. Он хочет ее сломать. Вывернуть, вонзить ногти в мясо, губы эти зефирные изнывающие жрать. Ее тело дрожит под натиском, грубости и резкой боли в волосах. Тэхен дергает шелк в противоположную от себя сторону, упиваясь ее страданиями, почти клыками выдрав припухшую кожу с ее губ, разорвав поцелуй с ней. Она валится на пол, хватаясь за руку лишь бы боль ослабить. Плачет. Воет. Кричит. — Странно, Чон тебя целоваться не научил? Ковыляет на непослушных ногах за его шагами, за его гневными словами. Ползет, моля о пощаде. Плачет, кричит в голос. — Я тебя предупреждал, сучка. — шипяще рявкает, ненавистью утробной одаривает швыряя , а она словно кукла на веревочках, послушная, податливая влетает в кровать. Ударяясь плечом она взвизгивает, почувствовав тяжесть чужого тела. Тэхен не церемонится. Он слетел с катушек, животно глядя в ломающееся печалью глаза. Развернул. Подмял. Убил. Разрушил. — Жалкая давалка, думала я не узнаю, да? — он руки ее заламывает, всю силу в них отбирает, отбрасывая, в разные стороны, выбешиваясь от ее зажатости. — Решила на член моего друга прыгнуть, скотина? В бреду. В глупости. В отсутствии рассудка хватается за края пижамы, зверем смотрит, игнорирует мелкие сопротивления. Треск ткани, летящие в разные стороны пуговицы, глухой плачь, тяжелое дыхание и тихие ругательства смешались в маленькой комнате. — Да как ты посмела, шлюха. — сходит с ума, ключицы острые сканируя отвратной похотью, узрев маленькие розовые бугорки, пальцами больно сжимая полушария, жадно падая к сладкой коже, языком пачкая, руки ее хватая, отбрасывая, к кровати их прибив. — Сколько раз он тебя ебал? а? Сколько? — шепот сумасшествия, потерянного рассудка, пьяного безумия. И зубы, кромсающие плоть, зацеловывающиеся следом шрамы. Ее плачь осел в глотке тихими воплями. Она изломана, она выпита, лишь чувствуя клыки, отметины. грубые пальцы и влажность его языка. Он хватает все что видит, все что хочет покрыть невидимыми отметинами, ключицы ее мучает, шею ее кромсает. Воспаленные солью глаза, находят корешок книги на краю стола. Вглядываются в название, читая снова и снова одно единственное слово. Спасение. Спасение. Спасение. Спасение. — Я из тебя выбью всю эту дурь, я на тебе имя свое вырежу этим ножом. Тэхен что-то еще шептал, тихо бредил, шипяще ругался на то, что покрывал вязкой слюной и своим омерзительным запахом. Она ненавидела этот запах, ее тошнило от этих касаний. Холодных, лишенных каких либо чувств. Все в возьне, в сматохе, в тэхеновых ругательствах. Ин Ха тихо воет, начиная обороты новой истерики, чувствуя как трещат по швам пижамные штаны. Резинка их растягивается под тяжестью грубых пальцев, под отсутствие терпения. Тэхен клянет всех и вся на чем свет стоит, бесится, писхует на колене приподнявшись, подкинув дрожащее тело в развороте. — Тэ...тэ...хен...— она ревет в мягкость одеяла, слезами горячими пропитывает постель. — Да, Тэхен, запомни это имя. — Ким стаскивает ее на пол, на поясницу давит, не обращая внимания на то как она встать пытается. — Теперь только его стонать будешь, маленькая шлюха. Слабая. Очень слабая. Послушно встала на колени, почувствовав твердость и жжение на чашечках. Новые кульбиты истерики под звон пряжки, под тяжесть матерного дыхания за спиной, под звук ширинки. Ин Ха раздавлена, побеждена, разбита. Приглушенно вопит, прикосновение холодное почувствовав на затылке. Его ладонь вдавливает сильнее, чтобы не слышать бесполезных соплей и мольбы остановиться. Не вкладывая не единой ласки сдирает с нее ткань, с треском рвет белье, дерзко растолкав ее колени в разные стороны. Все происходит в моменте. В колючем, почти нестерпимом. Она чувствует влажное прикосновение чужеродной плоти. Крупно вздрагивает от горячего и липкого прикосновения к себе. К запретному. Там где ее никто не касался, сейчас творится циничное сумасшествие. Он никогда еще так не унижал. Никогда не делал так нестерпимо. Ее рвет на части, она сильно жмурится, сама трещит по швам. Она кричит, истошно содрогнувшись одним острым толчком. Тэхен замер, точно в шок нырнувший, низко рыкнув от боли. Слишком узко, на столько, что толкнуться не причиняя себе существенного дискомфорта почти не реально. Опустил глаза, мазнув пальцами между сосредоточения тел, прошиваясь осознанием, пониманием свалившимся на голову. Точно прострел, точно удар в висок, размазывая мозги по черепной коробке. Ее глухое отчаяние, теперь заиграло новыми красками. Ядовитыми цветами. Она продолжала скулить, пока Тэхен разглядывал свои пальцы, на которых поблескивал его животный поступок. У него алые очертания, словно кровавые слезы. Те, что она пускает в кровать стоя в унизительной позе, в скорби купается. Тэхен чувствует волну раздражения ко всему что происходило, проделывающего кульбиты, вынуждая ненавидеть ее еще сильнее. Толкаться против воли еще и еще, постепено наращивая темп. Ненавидеть ее глухие слезы, ненавидеть сплетни, ненавидеть сигареты, алкоголь, ее тоже ненавидеть и хмуриться, толкаться в послушное, зябкое тело и ненавидеть себя сильнее всего остального. Сожаление разваливалось на куски, мутировало во что-то больное, то что дарит ему отдаленные проявления наслаждения. Он собрал брови у переносицы, продолжая драть обессиленное тело, тяжелым судорожным дыханием перекрывать мелкие вопли. Она сотрясалась, собрав постель под пальцами, и это еще больше возбуждало, стучало в тэхеновской голове тяжелым отбойником. Его маленькая дрянь теперь действительно его. Звонкие шлепки увеличивали темп, сердце рвало грудину на части. Он расползается трещинами и крошится, понемногу тяжесть внизу живота преобразовывая в нездоровое наслаждение. Глаза закатывает, голову запрокидывает, с ума сходя даже от ее писклявого воя. Толчки становятся грубыми и точеными, будто хотят еще боли причинить, пробить, точно заставить ее запомнить это. Она щекой к кровати прижалась, как только хват на затылке стал менее агрессивным. С каждым толчком все тише скулила душа, все больше и мокрее становилась слезная дорока по переносице. Она жар внизу живота переваривает, поскуливает в свою пустоту. В ту, которую смотрит, окончательно ломаясь. Навсегда и на совсем. Тэхен прерывисто дышит , дергая, раскачивая податливое тело, продолжая мучть, изводить, толкая в яму, в темную нору за собой. Ныряет сам и ее затаскивает. Цикличные мучения прекратились с двумя или четырьмя финальными толчками. Он успел разорвать контакт. Успел испустить дух, кончая на ее поясницу, задрав искомканную и растянутую пижаму. Плачь давно стих, она все так же созерцала свою личную пустоту, практически выкачивая из себя последние слова, эхом доносящиеся из глубины разбитой душонки. — Чтоб ты сдох. — обреченно давится. Совсем тихо произнося, вынудив его открыть глаза. Он приподнялся еще грудную клетку свою рвет на части, и с дикостью посмотрел на нее, обомлевшую, будто смирившуюся. Отчаяние лишь выдавливало остатки слез из ее глаз. Пустых. Она так радовалась что не видит его лица в этот момент, как он разглядывает ее профиль своим измазанным похотью выражением, дыша кипятком, вывернув душу наизнанку. Тэхен вдавил пальцы в ее затылок, до боли, до изнеможения сжав, протяжно дыша своим алкогольным презрением. Ее черствый взгляд в никуда, весь запал на издевки, выбил, все желание железным составом переехал, оставляя в глазах омерзение. Там поблескивала ненависть, там крылась ирония. Тэхен так жалок для нее. Тэхен так ненавистен ей. Она больше не плакала. Вот так лежала и желчью его присутствие пропитывала. Не прощала и не любила. До дрожи его собственной ненавидела. — Если выполню твою просьбу, то обязательно потащу тебя с собой, тварь. — шипит, носом в щеку упираясь, на секунду эйфорию почувствовав от близости с ней, дискомфорт значительный причиняя пальцами, грубо отталкиваясь от сломанной марионетки, попутно сжатыми пальцами вдавив в кровать. По кускам себя собирая, сшивая обратно, склеиваясь, стараясь не смотреть на ее распластанное тело на кровати, засовывая кровавые края рубашки и брюки. — Вообще ты должна быть благодарна. — гнусно и глумливо произносит все еще гуляющий в напряжении голос. — Наконец стала настоящей женщиной, а не подобием. Тэхен раскачиваясь уходит, мимолетно взор ее заплаканный перекрывая. — Тебе бы в душ лучше сходить, а не строить из себя жертву. — слышится где-то на выходе. Она молчаливо ждет, пока он укатится к черту. Именно этого она желает ему. А после перекатится, ломаясь истерикой в недра кровати. Лицом зароется, сожмется, закроется руками. погибая от слез, ненависти и стыда. Ноги дрожащие прижмет к телу от боли физической и моральной изнывая.

***

Тэхен одинок. Он одинок в пустой комнате, он одинок в черном пафосном граните, словно коробка запечатывает его томительное одиночество, смывая с его тела чужие слезы. Он одинок даже тогда, когда смотрит на то, как закручивается чужая кровь в воронке, унося чужие страдания в водосток. Он зверства переваривает свои под толщей холодной воды, облокотившись рукой о стену. Тэхену не холодно и не страшно как ей. Его прирученной девочке. Которая в своей обители такой же каменной и белоснежной, согнувшись плачет, подобрав трясущиеся ноги. Обняв их, тихо скулит, уверенная лишь в одном. Она сбежит. Куда подальше рванет, убежит, скроется, будучи опустошенной и сломленной. Ее волосы пропитывает такая же холодная вода. Ей холодно и до жути страшно. Она соберется с утра пораньше. Наденет выглаженную форму, опустошенно оглядит себя в зеркале, убитым взглядом пройдется по коленям, что таили в себе темные отметины, ныли и напоминали о зверствах. Она будет идти вниз, где к утру испарятся все доказательства прошедшей ночи. Пройдет по блестящему вымытому полу, мимо журнального столика, откуда исчезнет выпивка и пепельницы полные окурков. А на их месте будет цвести и благоухать ваза со свежими бутонами лилий. Она пройдёт последний раз по каменной дорожке, мимо каменного фонтана, и наступит на асфальт , на котором будет гореть ещё свежий след от мотоцикла. Сядет в тонированный седан, не взглянув на соседа, что разломавший ее душу пополам , будет сопеть, закинув голову на подголовник, прикрыв свои бездушные глаза плотных стеклом солнцезащитных очков. Она обещает себе, что сумка в которой нет учебников и тетрадей, а только нужные вещи на первое время, и деньги из подкроватной коробки - ее спасение. Она убежит. Она растворится. Она отыщет своего Юнги и уговорит его убежать. На край света, на другой континент, на другую планету. Отсидит все уроки, вытерпит все издевательства и скроется в пустоту, чтобы медленно разлагаться, а после собирать себя по частям. По молекулам и по атомам. Она возьмет с собой канцелярский нож, чтобы непременно воткнуть его в глотку Ким Тэхена, если тот встанет у нее на пути.