Клинический случай совместного проживания

Работа была адская. Газели приходили с опозданием, ящики были неподъёмными, а проходы между ларьками – узкими. Бурах со своими габаритами чувствовал себя слоном в посудной лавке и пару раз чуть не разбил партию импортных приёмников, чертыхаясь себе под нос. Лажать было нельзя – Артемий работал молча, не покладая рук, разгружая бесконечные машины. Первый день было очень важно не влезать ни в какие разговоры. Артемий мог только слушать, стоя рядом на перекурах. Пытался запомнить клички грузчиков, маршруты и имена их старших. Он заприметил пару интересных персонажей, но на горизонте пока было пусто. Мужик в шапке, у которого Артемий работал, Петрович, закусив губу, отсчитал ему несколько купюр в конце рабочего дня. - Эт тебе за смену. Дальше будет больше, если халтурить не будешь. Поразительная щедрость. С воющим от боли плечом и жалкой полтушкой Артемий побрел обратно, думая лишь о том, как добраться до кровати. На эти деньги можно было купить продуктов, разве что, на один день. Впрочем, Артемий не привык жаловаться – он знал, на что шёл. На подходе ко двору-колодцу, он услышал сдавленный, резкий визг, похожий на щенячий вой. Во дворе около дома он заметил толпу мальчишек. У дальней стены копошилась кучка парней постарше, зажимая пацана поменьше между собой – все в адидасках. Артемий сразу зацепился за эту сцену взглядом. И она ему сразу не понравилась. - Отдай, гад! – раздался возглас, - Или хочешь, чтоб мы тебе по башке настучали, как в прошлый раз? Артемий не планировал вмешиваться в подростковые разборки, но жалкий вид мальчишки, который упрямо сжавшись и отбрыкиваясь, прижимал к груди какой-то свёрток, не смог оставить его равнодушным. Тяжело вздохнув, Бурах направился прямо к компашке, миновав арку. - Что здесь происходит? Пацан постарше – с грязной щекой и бойким взглядом, бодро обернулся и шмыгнул на него носом. Остальные, как маленькие зверьки, зыркнули на него с опасением. Кроме того, что стоял у стены – тот всё ещё прижимал что-то к груди, спрятав голову. - А тебе-то какое дело? Ты, дядя, мимо топай. Сами разберёмся. - Я вам разберусь, - Пробурчал Артемий более убедительно, - Парня в покое оставьте. Или хотите, чтобы я вам «по башке настучал»? Вся троица, почувствовав угрозу, засомневалась, забегала глазками. Главарь, самый дерзкий – оскалился на него гиеной, выпятив грудь. - Ну и хуле? Нас трое, ты один. - Один, один, да кулак у меня тяжёлый, - убедительно расправил спину Артемий, - Проверять вам не захочется. Засомневались. Артемий видел эту смесь эмоций на лицах хулиганов, принимавших негласное поражение. Драться с ним и мужики порой не решались, не то, что мелкая шпана. Тройка недовольно скривила рты, послушно ретируясь. Самый старший, обернувшись, кинул через плечо. - Радуйся, сегодня повезло! В следующий раз тебе хана! Бурах проследил их взглядом, чтобы не смели возвратиться, и, наконец, обратил своё внимание на виновника торжества. Мальчишка поднял светлую голову, отслонившись от блеклой стены и отряхнув рубашку. Утёр нос рукавом, придерживая ладонью свёрток серой бумаги. - Я бы это… сам справился. - И это вместо «спасибо»? - …спасибо. Артемий позабавлено вздёрнул брови – желтый, как цыпленок, весь в веснушках и с цепкими, ореховыми глазами - мальчишка напоминал ему какого-то мелкого зверёныша. Тот проверил свёрток и убедившись, что с содержимым всё в порядке, оправил бумагу с тихим шелестом. - Зовут-то тебя как? - Спичка. - Спичка. За что били, Спичка? – Артемий оправил лямку рабочей сумки и подавил желание поморщиться от боли. Мальчишка нерешительно глянул на него. - Да так… Стащил кое-что. Чудесно. Он ещё и вора спас, получается? Бурах вздохнул. Действительно, не надо было вмешиваться. - Зачем стащил? - Так это… жрать-то чето надо, время такое, сами понимаете… Да я не для себя даже. А эти – они меня всегда зажимают, они это любят. Я бы и сам сдачи дал, просто втроём на одного – нечестно. - А воровать – честно, - передразнил Артемий и вздохнул, - Ладно. Гуляй. Не заставляй меня жалеть об этом. - Ага. Ну это, спасибо всё равно! – «Спичка» качнул косматой головой на прощание и юркнул в противоположный подъезд, пока дверь за выходившей из него женщиной с авоськой не захлопнулась. Артемий Бурах ещё раз усомнился в своих моральных принципах. Однако, размышлять о таких высоких материях сил у него не было совсем – боль вытесняла абсолютно любые мысли, нарастающая и жгучая. Артемий поднимался по ступенькам сырого подъезда, еле передвигая ноги – на последнем пути к квартире его тело уже начало сдаваться. Облезлая краска сочувствующе взирала на него. Плечо его не щадило, и он зажмурился, переживая красную вспышку. Расположился в ванной, чтобы не пугать Евдокию Кузьминичну. Притащил табурет, включил мерцающую лампочку над потемневшим зеркалом. Повернул плечо, снимая повязку – и, как он и думал, старый шрам покраснел и припух, залегая на коже уродливым рубцом. Артемий чертыхнулся про себя – вот только этого ему сейчас не хватало. Он уже потянулся к своим привычным противовоспалительным мазям, растирая их в руках, чтобы согреть, как дверь в ванную приоткрылась. Данковский, поведя носом от едкого травяного запаха, бросил на него беглый взгляд, держась ладонью за ручку двери. На плече - полосатое махровое полотенце, сам в белой рубашке и клетчатых тапочках – ну просто граф в ожидании палаты омовения, ни дать, ни взять. - Прошу прощения, у вас было не заперто. Вы как скоро ванную освободите? Артемий глянул на него через зеркало, даже не поворачивая головы. В отражении, пятна от застаревшей зубной пасты легли Данковскому на идеально чистую хлопковую рубашку, и Артемий по-детски подумал, что так ему и надо. Он продолжил методично натирать плечо, стараясь не морщиться. Запах целебных трав быстро наполнял узкое помещение, смешиваясь с сырым, затхлым воздухом вентиляции. - Как закончу – так и освобожу. Я не долго. Уж извольте подождать минут десять. Данковский было хотел уйти, но покачнулся на месте – Бурах заметил блик в отражении – и вновь подал голос, изменившийся. Почти поражённый. - Да что же вы это делаете? Хотите сепсиса добиться? - Чего? – Бурах, не обернулся на него, продолжив втирать мазь и поморщившись от новой вспышки боли. Мазь уже приятно охлаждала кожу, поэтому до него не сразу дошёл смысл слов соседа. - Прекратите немедленно! – возмущенно отозвался Данковский, крепче взявшись за ручку двери, и в зеркале Артемий, наконец, увидел его исказившееся лицо, - Вы что, совсем идиот? Какой дрянью вы обрабатываете рубец? Mirabilis ignorantia! И вы называете себя врачом?.. Артемий шикнул и медленно сосчитал до десяти про себя, выдыхая. Ему итак было больно и тошно после десяти часов таскания тяжестей, тут ещё, скажите пожалуйста, умник нарисовался – будет рассказывать, как и чем ему лечиться. Ещё и «идиотом» назвал. Бурах опёрся на покачнувшуюся раковину локтем, повернув к нему бок, не отнимая ладони от плеча – чтобы не шокировать лишний раз. - Не дрянь это, а травы. Противовоспалительные. Что-то не так? - Травы, - неверяще отозвался Даниил Осипович, как будто Артемий молитвой рану заговаривал, - Травы. На гнойный рубец. Нет, пожалуй, я не удивлён. Полагаю, там, откуда вы приехали… Ну, это была последняя капля бураховского терпения – он даже не дал Данковскому договорить его несомненно гениальное предположение. И ведь не о состоянии его беспокоился, а просто повыпендриваться пришёл - тыкнуть носом, как котёнка в какашки. - У тебя, может, получше варианты есть? Желаешь «позаботиться о ближнем» и денег на антибиотик одолжить? - В вашем случае, кортикостероид. Нет, не желаю, - отрезал Данковский, чьё чувствительное медицинское достоинство было уязвлено в самую суть, - И не надо мне «тыкать», Бурах. Не люблю. С этими словами тот отслонился от двери, и Артемию пришлось ещё раз сосчитать до десяти. А ведь всю жизнь он считал себя довольно спокойным человеком. Видимо, это было только до встречи с этим… Даниилом, прости господи, Осиповичем. Артемий лежал в полной темноте, уставший до того состояния, когда гудящее натруженное тело уже не чувствуешь, а просто существуешь тяжёлым, безвольным грузом. Плечо онемело. Сознание медленно отключалось, уплывало в степные дали родного города. И вдруг, сквозь сон его опять коснулась музыка. Сначала это был едва уловимый гул, вибрация в стене, и Артемий притих, вслушиваясь. Наконец, проступили звуки - строгие, печальные, похожие на медленное, величавое течение огромной реки. Виолончель. Артемий, конечно, не знал, что это за произведение, но в его ровных, глубоких звуках была какая-то всепонимающая скорбь - о чём-то большом и безвозвратно утерянном. Он не открыл глаз, лишь глубже ушёл головой в подушку, прислушиваясь. Мысли текли лениво, сквозь дрему. В голове невольно возник образ Данковского - бледного, с вечно недовольно искривлёнными губами, смотрящего на мир свысока как на досадную, недостойную его внимания помойку. Музыка, доносившаяся до него с той стороны, резко противоречила этому образу. В ней не было высокомерия, в ней была та самая боль, которую Артемий видел в глазах каждого, кто прошёл через крайность - через войну, через нищету, через крушение всей жизни. Невольно вспомнились погасшие глаза Лары, когда ей нерешительно, стыдливо всунули в руки похоронку; Стах, мрачнеющий лицом на вокзале. «Пошёл ты к чёрту, понял? Уедешь – не возвращайся больше» - вот что он ему сказал, и это вместо «до встречи», и это вместо «я буду скучать, друг». А потом шум дороги и стук вагонов. Звук холодного петербургского ветра, ливня, спускающегося на город… Меланхоличная мелодия за стенкой наталкивала его на непростые мысли. Что самое удивительное – в этих звуках был тот же надлом, что и в нём самом, и Артемий не понимал - чему там болеть-то? Не в окопах же Дмитрий Осипович от холода дрожал. От книжек своих учёных устал, что ли? Артемий повернулся на другой бок, к стене. Ноты продолжали литься – чистые, надрывные и печальные. А может, и не болит там ничего у этого Данковского – у таких гадов вообще мало что болит. А Чайковских и Шостаковичей слушает, потому что в дофига культурных снобистских кругах так модно; и щегольнуть можно знаниями за бокальчиком вина и тонкой сигареткой. Бурах досадно натянул на голову плед, зажав уши подушкой. Сквозь тёплый кокон всё ещё доносился приглушённый, настойчивый плач инструментов. Артемий заснул под него. Утром пятого дня погода поменялась – похолодало значительно. В куртке поверх свитера, со взмокшим от пота лбом, Артемий чувствовал это слишком явно. Разгорячился от бесконечных погрузок, вот и любой порыв ветра пронизывал его насквозь – до костей. Плечо протестующе ныло, несмотря на то, что он надёжно обернул его утром. Мазь уже перестала помогать, и состояние его ухудшалось с каждым днём. Из колонок на Апрашке несколько часов надрывно орал «Мираж». Молодые девушки, в распахнутых курточках, в юбках, едва прикрывающих бёдра в сетчатых колготках, кружились вокруг друг друга, сцепившись локтями, хохотали накрашенными губами; круглые серёжки блестели в ушах и звенели. Артемий подумал, что без шапок им, должно быть, очень холодно. Ему вот было. А может, у него просто начинается лихорадка. Пластинка снова сменилась и теперь сипела гнусавым голосом Шатунова. Прислонившись к газели, Артемий перевёл дух. Стрельнул у рабочего сигарету, потому что своих у него никогда не водилось в связи с моральными принципами. Не просто так, естественно, а для конспирации – один конкретный бойкий грузчик привлёк его внимание, самый молодой среди них всех. Не заметить его было сложно. На вид пацан лет четырнадцати, не более того – в кожаной коричневой потёртой куртке явно не своего размера и громоздких армейских ботинках. На шее у него болтался странный ремень, и, сощурив глаза, Артемий с удивлением заприметил, что вовсе не ремень это – а самый настоящий ошейник. На черта мальчишке такой аксессуар, он подумать не успел, потому что тот сам с ним заговорил. - Че лыжи на меня навесил? Бомбануть хочешь? Артемий, закономерно, ничего не понял. Выдохнул мерзкий дым и поморщился, туша бычок о шину газели. - Так. А по-русски? - А по-русски – че пялишься? – Мальчишка всунул руки в штаны и наклонил голову, изучая Артемия, как любопытный кот, - А. Хотя погоди, ты же тут новый персонаж. Я тебя видел пару дней назад. Ты груз Петровичу таскал. Артемий сдержал порыв улыбнуться. Такая серьёзность на подростковом лице вызывала одновременно опасение и смех. - Обычно мои знакомства с наездов не начинаются. Мальчишка перекатился с ноги на ногу, не сводя взгляда с его лица. Улыбнулся нагловато. От этого его небольшой шрам на щеке подёрнулся и съехал вверх. - Да. Ты уж извини, дело такое… Есть тут парочка шнырей, которые зла мне хотят. Не обессудь, - протянул свою ладонь – в ссадинах и разводах грязи, и Артемий осторожно, но крепко пожал её, - Я Ноткин. А ты здоровяк такой, с войны небось вернулся? Артемий снова опешил. Откуда малолетнему пацану про это знать, если и в стране-то мало кто в курсе? Всё-таки не зря он взглядом за него зацепился - как чуял, что парень может быть ему полезен. - Можно и так сказать. - Ну, а имя-то есть у тебя? Или государственная тайна? - Не государственная тайна, почему же, - Артемий всё-таки усмехнулся краешком рта. Пацан в ожидании покачнулся на ногах, - Бурах Артемий. А ты чего, работаешь здесь? - Не, блин, песни пою. Ну конечно работаю, - Ноткин взъерошил медные волосы и указал рукой на крикливого торгаша в отдалении, - Во. Видал? Платит мало, конечно, падла, но мы же типа несовершеннолетние. «И работаете нелегально» - отвлечённо подумал Артемий. Потом осознал сказанное. - «Мы»? - Ой, глухомань… Мы, мы, - Ноткин шаркнул ботинком, глянув на него исподлобья, - Ну ты много-то не болтай, это всё-таки незаконно считается. Я тебе итак по секрету сказал. - Минуту знакомы, уже секреты доверяешь? – Артемий поймал недовольный зырк и отозвался примирительно, - Да я не болтливый, не переживай. Мне это без надобности. Артемий поморщился от вновь подступившей вспышки боли. Ноткин всё ещё продолжал изучать его внимательным взглядом. Артемий, взявшись за плечо, кивнул в сторону наблюдателей, стоявших в отдалении – тех самых, которых он заприметил ещё с самого первого дня. Хмурых и спокойных, похожих на охранников. - Слушай. А эти? Ноткин присвистнул. - А что – эти? Эти – известно кто. Или ты с луны свалился, дядя? – Ноткин удивлённо округлил глаза, - Да ладно. Ну ты и кадр… - Без загадок если? – Артемий неодобрительно фыркнул, отслоняясь от машины. - Без загадки если - цену свою имеет, - Ноткин сделал жест рукой – потёр большим пальцем о кончики указательного и среднего, и Бурах вновь подавил порыв изумленно рассмеяться. Ишь – деловой какой, уже нитки из него вьёт. - Допустим. Сколько? - Да не, - Ноткин почесал затылок и огляделся по сторонам, - Сигарет купи, тогда поговорим. Я бы и сам, но не продают нам… Артемий мысленно тяжело вздохнул. Недавно воришку спас, сейчас – сигареты детям покупать будет. Если бы мог, самому себе бы подзатыльник отвесил в воспитательных целях. - Чёрт с тобой, принесу. Только привычка это дурная, понял? Не увлекайтесь. Ноткин улыбнулся и прислонился к машине. - Без сопливых, дядь Бурах. Ну так, купишь?.. Плечо горело изнутри, тянущая боль отзывалась в виске и сжимала грудную клетку, пока Артемий поднимался по уже знакомым ступенькам. Пролёт, ещё пролёт - по стёртой, утоптанной метлахской плитке в узорах. Пока поднимался, отвлечённо подумал о том, что президентского приёма от Грифа за все его мытарства будет, всё-таки, недостаточно. Это уже тянет на царский. Евдокия Кузьминична в своей комнате громко смотрела телевизор. Дверь в комнату Данковского - та, что была прямо по коридору - была приоткрыта. Из щели лился жёлтый свет и был виден угол покосившегося книжного шкафа. Артемий замедлил шаг, разуваясь. Данковский, в красном халате поверх извечной рубашки, с ожесточённым видом выносил из комнаты хлам. Но не книги. У двери стоял большой полиэтиленовый пакет, из которого жалобно позвякивали пустые бутылки. Он швырял их друг на друга с таким видом, будто вершил инквизицию над заклятым врагом. Артемий разулся, прошёл по коридору и остановился у собственной двери, доставая ключи. Он не сказал ни слова, просто смотрел. Но его молчаливый, усталый взгляд, казалось, весил тонну. Так, наверное, казалось и Данковскому, потому что тот повернул на него голову – гордо поджатые губы, тёмные глаза, сам взъерошенный, как чёрт. Явно был недоволен тем, что Артемий застал этот высокий акт очищения. На фоне стен лицо Данковского казалось почти серым, чёрные глаза болезненно блестели. Он даже красивым в каком-то странном, гармоничном смысле был. Если б рот не открывал свой, конечно. - Ну, что вы смотрите? Наслаждаетесь зрелищем чужого падения? Или в ваших серых буднях не хватает бытовых драм? Опять двадцать пять. У Артемия, если честно, уже кончались силы – он мог не говорить абсолютно ничего, и всё равно вывести нервного Даниила Осиповича из себя одним лишь своим присутствием. Хоть дышать разрешал, на том спасибо. - Бытовых драм, видимо, это вам не хватает. А мне нет дела, чем вы тут занимаетесь, - отозвался Бурах, - Хоть на голове стойте, мне-то что. - Ну так и проходите дальше, - Данковский бросил в пакет ещё одну бутылку из-под портвейна «Агдам». Бурах закрыл дверь, сдерживая порыв ей хлопнуть – во-первых, оно того не стоило. Во-вторых – плечо спасибо ему не скажет. А в-третьих – Данковский просто гад, и никаких нервов на него при всём желании у Артемия не хватило бы. Сам себе спектакль устраивает: видимо, пьёт, как не в себя, а потом бутылки с позором выносит. И, главное, с таким видом, будто это не он, а кто-то другой во всём виноват. Доколебал. Этой ночью Бурах нормально уснуть не смог. Мазь не помогала, и состояние старого шрама явно намекало на то, что после следующей смены ему нужно будет в срочном порядке наведаться в аптеку за антибиотиками. А пока – он замотал руку эластичным бинтом с привычной мазью, смотря в потолок и переживая тошнотворный позыв. Забылся прерывистым сном. А под утро еле-еле поднялся на ноги. Тошнота не ушла, и что-то ему подсказывало, что дело плохо. Хуже, чем он думал. Бинт напитался жёлтым. Невыносимо хотелось пить. Артемий побрёл по коридору коммуналки, цепляясь здоровой рукой за стену, как раненый зверь, пробирающийся к берлоге – или, скорее, как пьяный в поисках добавки. Каждый шаг доставался с трудом. Из кухни доносились приглушённые голоса. Он машинально замер у двери, отдышаться. Перед глазами поплыло. - …продадите, как же. На выпивку! Чтобы потом опять в забытьи лежать! Лучше бы картошку почистили, помогли бы чем... Уже сил никаких нет смотреть на вас такого, ей богу. - Картошку? Вы себя слышите? Я двенадцать лет жизни отдал науке! Я статьи в международных журналах публиковал! А вы мне - про картошку! - Да не рычите вы на меня, Даниил Осипович, - кружка звякнула о стол, - Лишь бы сорваться на бедную старуху! Что я вам, домохозяйка какая?.. Артемий не упал - он рухнул. Глухой удар тела о пол заставил спор на кухне резко оборваться. - Батюшки! Что это? Артемий? - Артемий в полубреду видел, как из кухни выскочила переполошенная тётя Дуся, а сразу же за ней - Данковский. Гнев на его лице переменился шоком. Тот быстро и резко отодвинул старушку в сторону, его голос прозвучал в голове слабнувшего телом Артемия набатом. - Евдокия Кузьминична, лёд! И воды! Быстро! Евдокия Кузьминична запричитала и заохала, Артемий слышал, как зашлёпали её тапочки по полу. Данковский уже был на коленях рядом, его узловатые пальцы автоматически нащупали пульс на шее с профессиональной точностью. Артемий едва мог разглядеть его строгое, сосредоточенное лицо сквозь подступающую темноту – мог слышать лишь его голос. Не язвительный. Строгий, даже нервный. Почему Артемий никогда не замечал эти мимические морщинки у его рта?.. - Бурах. Вы слышите меня? Держитесь. Это сепсис. Вы об этом думали, герой труда? Когда коробки свои таскали. Мысли плыли далеко. Тело ощущалось, как желе – перед глазами мелькали и размытые черты лица отца, и глубокий смех Стаха, и полные слёз глаза Лары, их степь и гитара, и снова степь, и палатка, и взрывы, и синее небо, а потом серый Петербург и искаженное лицо его соседа... Звон бутылок, музыка Чайковского и кошка тёти Дуси. Бледная ладонь легла на его лоб. - Дышите глубже. Слышите? Не закрывайте глаза. Бурах?.. Бурах! Артемия вырубило окончательно.