Клинический случай совместного проживания

Вокзал. Ветрено. Вокруг него, держась за руки, движутся по кругу тени в саванах. Он узнает в голосах своих товарищей - тех, кто не вернулся. Их лица бледны, а на груди у каждого - алая, как пионерский галстук, рваная рана. Они поют хриплыми голосами, их вой сливается воедино, и Артемию нужно найти среди них кого-то. Кого-то важного. Но тени движутся слишком быстро, Бурах не может даже различить лиц, песчинки неприятно задувает в лицо. Колются. С балкона, как командир с трибуны, за ними наблюдает Евдокия Кузьминична, но в ее руках не вязание, а ржавый, тупой скальпель. Её голос ему не знаком. «Режь, сынок, режь. Все равно уже не больно. Все уже умерли» Артемий ускоряет шаг, пытается подбежать ближе, но падает на железнодорожные рельсы. Стук вагонов, проносящихся над ним и отсекающих его душу от тела, смешивается с гулом лопастей Ми-8. Раздается грохот. Он лежит на холодном вибрирующем полу вертолета. Воздух густой, пропитанный запахом авиационного керосина, пота и крови. Не его кровью. Он - хирург. Раненый распластался справа, пулевое в живот, кричит не своим голосом, зовет маму. Артемий тянется к аптечке, но вместо бинтов его пальцы упираются во что-то холодное и скользкое. Он смотрит. Это килька в томате, плавающая в жестяной банке. Он осоловело отшатывается, пространство меняется и плывёт, утаскивая его за собой. Руки вязнут в консервной жиже, тёплой и липкой, и Артемий ныряет туда с головой. Снова. Жарко. Невыносимо жарко, как в афганском ущелье под палящим солнцем. Но вместо песка под ногами был скользкий, колкий паркет питерской квартиры, а вместо гор - бесконечные, заваленные хламом коридоры коммуналки. Артемий шел по этому коридору, а с потолка, словно сталактиты, свисали бинты, капельницы и ободранные обои в цветочек. Он слышал голос Грифа, хриплые отрывистые команды из рации далёким голосом из детства: «Медведь, держись! Координаты! Говори координаты!». Дверь распахивается. Пахнет формалином, гнилью и сладковатой вонью гангрены. Вместо операционного стола - дверь, снятая с петель, положенная на два ящика из-под снарядов. На ней - тело. Это Рубин. Стах. Но не тот хмурый здоровяк, повернувшийся к нему спиной на родном перроне, а мальчишка из детства, в выцветшей футболке. Он смотрит на Артемия широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Слова вырываются из его рта, ядовитые и противоречащие, кровь некрасивыми корками застывает на детских губах. «Никогда тебя не прощу, понял? Смотри. Смотри, что ты наделал…». Руки Артемия сами движутся. Они знают процедуру, делали её уже тысячу раз. Дезинфекция. Разрез. Остановка кровотечения. Но когда он проводит скальпелем по животу Стаха, тот отчего-то не кричит, даже кожа не расходится. Вместо этого на ней проступают синие линии, вены, как на карте - улицы Петербурга. Он видит Апраксин двор, бесполезное здание театра, каналы, незнакомые и холодные дворы-колодцы, взирающие на него пустыми глазницами окон. Артемий слышит собственный голос, отстраненный, профессиональный, каким он был на войне: «Ранение в брюшную полость. Перфорация. Нужна срочная операция». Но его руки внезапно соскальзывают, как бы он не пытался этому противостоять - тянутся не к хирургическим инструментам, а к бутылке с коричневой жидкостью. Это не антисептик. Это дешевый портвейн «Агдам». Из угла палатки доносится спокойный, холодный голос. Там, в клубах пыли и дыма сигарет, сидит Данковский. На нем белый халат поверх дурацкого жилета и белой хлопковой рубашки, в руке - не скальпель, а револьвер. Он наклоняет голову, черные глаза впиваются в Артемия, Артемий тонет в них, не может ничего сделать. «Продолжаете оперировать, коллега? Интересный случай. Пациент пытается одновременно истечь кровью и стать частью городского ландшафта» «Я не могу… я не могу найти источник… Антисептик. Нужна операция…» Ладони Артемия скользят по животу Рубина, оставляя кровавые разводы. Он паникует. Он никогда раньше не паниковал. «Очевидно, что источник заражения не локализован. Он системный. Вы пытаетесь лечить симптом, в то время как весь организм поражен гангреной. Бесперспективное занятие. Операция не поможет» Данковский констатирует чепуху, язвительный и отстранённый, как всегда. В этом нет никакого смысла. В его словах нет никакого смысла. Артемий рычит. «Я должен его спасти!» «Спасти? Вы confundére causáм et effectum, уважаемый Бурах» Лицо Стаха на столе меняется – взрослеет и зияет открытым ртом, глаза холодные и безжизненные. Стоны боли, мёртвые, гудящие, наполняют помещение. Артемия тошнит. Пространство снова меняется, и он хватается за металлическую поверхность… стола? Двери? Всё искажается, голос Данковского вновь доносится из дальнего угла. «Держите его крепче» «Что?..» Артемию невыносимо хочется опустошить желудок, он чувствует, как к горлу подкатывает скользкий комок, но не здесь, он не может здесь. Данковский вдруг оказывается неожиданно близко, лицо его размывается, когда он снова слышит. «Я сказал, крепче!.. Руку ему зажмите!» Он хватает воздух ртом, как рыба. Звук пощёчины оглушительно возвращает его в реальность. Лицо Данковского, теперь не метафорическое, а вполне реальное – склоняется над ним, и Артемий осоловело выныривает к нему. Границы действительности размываются. Где-то отдалённо он слышит голос Евдокии Кузьминичны, чёрные глаза напротив внимательные, почти гневные. Встревоженные. - …меня слышите?! Не войте, лежите смирно, чёрт бы вас побрал! Num hic dies peior fieri potest? Дальше он уже не слышал. Не мог понять. Артемий с удивлением обнаружил, что стоны боли, которые застыли у него в ушах, издавал он сам. Пьяно проследил взглядом худые пальцы и дрожащий скальпель, расчерчивающий его шрам. Выпускающий грязь. От вида в глазах потемнело, и он вновь утонул в бреду. Чёрт знает, сколько времени прошло, когда он снова ощутил себя в собственном теле. Артемий попытался пошевелиться, и по его телу пробежала сухая, горячая дрожь – конечности отказывались слушаться, он был слаб. Слаб, как ребёнок. Судорожно вдохнул носом воздух. - Живой, родимый, живой..., - в ответ на его попытки, тихий, воркующий голос прозвучал где-то рядом. Он с трудом заставил себя открыть глаза. Мир плыл, постепенно приобретая контуры. Зрение постепенно навело резкость на серый потолок, испещренный паутиной трещин. Подтёки на всё тех же обоях в цветочек, тикающие часы. Над ним склонилось морщинистое, доброе лицо с уставшими глазами. Евдокия Кузьминична аккуратно меняла ему на лбу тряпичный компресс. - Чуть было не откинулся, чертяка упрямый, - прошептала она, и в голосе её слышалось невероятное облегчение, - Мы уж думали, ты к праотцам отправишься. Двое суток метался. Двое суток. Значит, всё это было не сном – и лихорадка, и бред, и жар, и руки. Худые, цепкие руки, вскрывающие его плечо. Артемий попытался что-то сказать, но из пересохшего горла вырвалось лишь нечленораздельное сипение. Евдокия Кузьминична остановила его ладонью, припечатывая морщинистую руку к его лбу. - Тише, тише. Воды, знаю. Сейчас дам воды. В этот момент в дверном проёме возникла тень. Строгая фигура в уже знакомой Артемию рубашке, закатанной до локтей. Выцветший красный жилет блестел желтыми пуговицами. Данковский. Он встал, лениво облокотившись о дверной проём, сложил руки на груди. - Очнулись? Тёть Дуся продолжала разглаживать компресс на лбу Артемия. Ответила за него. - Только глаза открыл. - Поздравляю, - плоско отозвался Данковский. Артемий зацепился мутным взглядом за его заколку для воротника – с тонкой цепочкой, - Организм у вас, что надо. Могли бы уже и в протоколе о вскрытии значиться. Он сделал небольшую паузу на вздох, дав этим словам повиснуть в спертом воздухе комнаты. Наверное, она почти не проветривалась, пока он тут метался в лихорадке. - Сепсис мы, можно сказать, купировали. Вам повезло, что у Евдокии Кузьминичны нашёлся стрептоцид образца позапрошлой пятилетки и что я, по воле абсурдной судьбы, еще помню, как держать скальпель в руках. Артемий слушал отстранённый голос, и обрывки кошмаров проносились в его памяти, складываясь в причудливые, мучительные коллажи – теперь они были лишь отголосками его жара. Данковский оттолкнулся от дверного косяка со скрипом. - Теперь старайтесь не двигать рукой какое-то время, я уже молчу о физических нагрузках. Res manifesta est. Если, конечно, не хотите, как чудно выражается Евдокия Кузьминична – отправиться к праотцам. Ваш подвиг на Апраксином дворе страна всё равно не оценит. С этими словами, Данковский вышел, кивнув Евдокии Кузьминичне. Закрылась дверь. Сначала в его комнату, потом – тяжёлая, входная. Где-то в прихожей мяукнула кошка. Артемий молчал, прислушиваясь к отзвукам собственного бреда. Воспоминания всплывали обрывками, нечеткие, как смытая фотография: обжигающе ледяное прикосновение спирта, резкая боль, вскрывающая мрак, и… голос. Тот самый, строгий и четкий, который в кошмаре цитировал латынь, которую Бурах никогда не понимал – и прозвучавший сейчас, отстранённой констатацией фактов. Артемий повернул голову на бок на подушке, смотря на заботливо поправлявшую одеяло Евдокию Кузьминичну. Голос был сиплым, сорванным от стонов боли, он показался ему чужим. Разве он когда-то разговаривал так тихо? - Спасибо вам, - выдохнул он, - И… ему. Бурах молчал, собираясь с мыслями. Пытался подобрать слова к этому феномену по имени Данковский. Пытался понять его очевидную неприязнь, его ледяной взгляд и ядовитые речи. - Чем же я ему так сильно не угодил?.. – он прочистил горло. Отпил воду из стакана, который тёть Дуся заботливо поднесла к его подбородку. - Даньке-то? – Она улыбнулась краешком губ, - Ему вообще угодить сложно. Не держи обиду. Ему и так тяжело досталось. Это уже новости. Вспоминая тёмные беспокойные глаза и руки, спасшие ему жизнь, Артемий почувствовал в себе желание спросить. - Расскажете? – Артемий отставил стакан на тумбочку, чуть не уронив. Евдокия Кузьминична глубоко вздохнула. Повисла пауза, наполненная тиканьем часов и барабанной дробью дождя за окном. Из-за закрытых рыжих штор грустно темнел вечер. И куда он так поздно? Артемий думал, дела университетские только днём бывают. - Да что тут рассказывать. Даниила Осиповича нашего пару лет тому назад из егошнего НИИ выгнали, - она перевела взгляд на стену, будто там был ответ на все её вопросы. Но там были только дырки от гвоздей, некрасиво черневшие на обоях, - А там, сынок, вся его жизнь была, его идея, какая-то там «танатика» - не спроси, я не отвечу, не понимаю я в этом ничего. Говорил, это много людей могло спасти. А его обвинили, что он какие-то данные фальшивые подгонял, вредительствовал. Коллеги отвернулись, квартиру продал, чтоб от греха подальше… Лампа выхватывала её лицо из черноты комнаты. В тишине и тиканье часов голос Евдокии Кузьминичны был слышен особенно отчётливо, несмотря на то, что та говорила еле слышно, разглаживая старенький халат на своих коленках и снимая ворсинки кошачьей шерсти. - Вот он и оказался здесь, в моей кладовке. Сначала молча пил, сутками. Сутками, сынок, не вылезал из своей скорлупы, - она вздохнула, вспоминая, - Потом вроде очнулся. Вон, в университете какие-то лекции читает, но… ясное дело, сгорел он. Как спичка. Артемий слушал, и кусочки паззла начинали складываться в его голове. Холодная вежливость, алкогольный флёр, замаскированный простым одеколоном и этот высокомерный подъём головы воспринимались уже по-другому. Он прочистил горло. - И что же он, так просто сдался? - Да кто ж против такой махины-то попрёт, милок? Сейчас время такое, сам всё понимаешь, - Артемий посмотрел на застиранный пододеяльник с блеклыми пятнами, под ним лоскутное одеяло смущённо выглядывало из старой дырки. Слова тёть Дуси ложились на душу тяжёлым, но ясным грузом, - Не они, так кто-нибудь в подворотне пырнул бы, прости Господи, да и дело с концом. Евдокия Кузьминична перекрестилась и сплюнула через левое плечо. Снова вздохнула, прикладывая ладонь к груди, запахивая халат поплотнее. - Ты к нему с терпением. Постарайся. Нужно ему хоть где-то покой найти. - Покой… Да сколько ж ему? На вид лет тридцать, не больше. - Так оно и есть, - Евдокия Кузьминична снова улыбнулась, - А ты думаешь, душа болеть только у стариков может? Ломаются люди. К каждому надо бережно. Каждого надо понять. «К каждому надо бережно. Каждого надо понять». Артемий пялился в потолок в полудреме. Жар спал, и он раз за разом прокручивал в голове слова Евдокии Кузьминичны, отправив её спать – всё-таки состояние его уже не было критическим. «Танатика». Термина такого Артемий не знал, знал только однокоренную ему танатологию – из тех несчастных трёх лет медицинского колледжа. Он почти не коснулся этой дисциплины, но примерно представлял. Наука о смерти, значит. Даже философски. Потолок безразлично взирал на Бураха, пока он гонял в голове расплывчатые мысли. «Травы. Травы! На гнойный рубец…» Отдалённый голос, дурацкое полотенце в полоску и лицо в отражении зеркала всплыли в его памяти. И ведь прав, зараза, оказался. Артемий осторожно шевельнул плечом, закусив губу от короткой вспышки боли, глянул вниз, оценивая - и сделал Данковский всё, как по книжке. Бураху даже стало немного не по себе. Может, и правда, зря он на него так? Ну, грубиян, ну, язва, но надо же как-то его отблагодарить. Он, как никак, его с того света вытащил – и предупреждал даже. А мог бы просто развернуться на своих лакированных туфлях, да и утопать – в университет или куда там, по неприветливым улицам Петербурга, пижонской цепочкой позвякивая. Но как отблагодарить человека, который ничего не хотел, кроме как чтобы его оставили в покое с его портвейном и книжками? Деньги? У него их нет. Да и Данковский, скорее всего, швырнет их ему в лицо. Словесную благодарность тоже не примет, Артемий чувствовал, птица гордая. Это был вопрос, который надо было решать. Он ведь, вроде как, ему должен теперь – а Артемий ненавидел быть должным. Для начала, нужно было встать на ноги – иначе вся его операция могла полететь коту под хвост. Ему всё ещё надо найти Грифа, и что-то ему подсказывало, что на Апрашке его уже с распростертыми объятиями не ждали – ситуацию надо было поправлять. Этим Артемий и занялся – постепенно и планомерно. К ночи он вытащил себя на кухню и запихнул в себя несколько варёных яиц с чаем. Жевал, смотря на фонарь из окна кухни, жалко мокревший под дождём. Ну, а дальше заставлял себя ходить по квартире, чтобы только не лежать. Прошёл день, другой. Едва оправившись от лихорадки, Артемий восстанавливал организм со всей ответственностью - запихивал в себя еду и настои из привезённых с собой трав. Заставил выпить один такой Евдокию Кузьминичну, и та с удивлением отметила, что он помог ей заснуть. Артемий довольно кивнул – ну, а то. Степь кормит. Не желая быть обузой на это, пусть и короткое, время, Артемий посмотрел протекающий кран на кухне и даже сообразил с покосившейся полкой в прихожей. В таком положении его и застал однажды Данковский, распахнувший входную дверь. Мокро зализал волосы назад и встряхнул плащ от капель. На Артемия дохнуло осенним промозглым ветром вечера. - Самодеятельностью занимаетесь? – недовольно-холодно заметил Данковский, ставя свой портфель на пол, - Я вас зашивать заново не собираюсь. Артемий выплюнул изо рта гвоздь, прицеливаясь и делая короткий удар молотком. Жест был не очень эстетическим, но с набитым ртом разговаривать с Данковским было, всё-таки, не очень удобно. И не очень прилично. - Добрый вечер, – во рту стоял металлический привкус, - Не беспокойтесь. Чувствую себя нормально. Он сделал ещё один короткий удар молотком, утёр лоб рукавом. Побелка небольшими хлопьями опала с дверного проёма, гвоздь плотно вошёл в дерево. Даниил Осипович проследил его действия недоверчивым взглядом. - Добрый вечер. Я не «беспокоюсь». Мне непонятен ваш энтузиазм, - он скинул ботинки, и Артемий взглянул на него с высоты табурета, прислоняясь одной рукой к стене, - Вам прописан постельный режим, а не трудовые подвиги. - Не привык без дела сидеть. - Похвально, - Данковский вздохнул, вешая свой плащ на крючок. И как только не мёрз в этой тонкой коже? - И неблагоразумно. Артемий ступил на пол одной ногой, держа молоток в руке, табуретка крякнула и отъехала в сторону. - Не пластом же валяться. Пока штаны просиживаю, хоть баб Дусе для банок с соленьями место освобожу, - Артемий подёргал полку, пробуя её на прочность. Она не подвела – была прибита намертво, - А это вам для книг, что в коридоре в коробке валяются. - Вы ничем мне не должны, - Данковский обернулся, влажный шарф повис на его шее уставшей змеёй. Он размотал его вялым движением ладони, - Я врач. Условно говоря. Это была не благотворительность, а профессиональная деформация. Не усложняйте. Чего-то такого Артемий ожидал, но даже не успел рот открыть, чтобы объясниться – Данковский его снова опередил. - Книгам моим в том ящике самое место. Они разлагаются там с тем же успехом, что и на открытом воздухе. А ваш, так сказать, порыв граничит с глупостью. Могли рухнуть тут же, в коридоре. - Не рухнул же, - заметил Артемий, следя за ним глазами. Данковский подхватил портфель с пола и одарил его ответным взглядом. Измождённым, мягко говоря, - Стою целый. Всё равно делать нечего. - Именно. Делать нечего – лучше бы лежали, - на их разговор из комнаты Евдокии Кузьминичны выглянула кошка. Мурлыкнула, обтёрлась о ногу Данковского, и тот несильно отпихнул её, - А не прибивали полки в итак разваливающейся квартире. labor improbus. Сизифов труд. Он провёл ладонью по лицу, будто стирая с него уличную пыль и этот разговор вместе с ней. Артемий наблюдал за ним. - Впрочем, делайте что хотите, - он махнул рукой, уже не глядя на него и бросил через плечо, удаляясь по коридору, - Только оставьте мои книги в покое, будьте так любезны. Доброй ночи. Бурах наблюдал, как закрылась дверь прямо по коридору и опустил отстранённый взгляд на оскорблённую кошку. Та не сдалась и мяукнула снова, приникая пушистым боком к новому источнику тепла. Он сел на корточки и погладил её по спинке. Если хочет, чтобы он не вмешивался – Артемий вмешиваться не будет. Бурах понимал, что ностальгия - плохой советчик. Он ехал сюда не для того, чтобы вернуть прошлое. Прошлое не вернуть, это каждый дурак знает. Он ехал, потому что чувствовал - Гриф в беде. И если он сейчас не протянет руку, то потом будет некому. Потому что лежа в темноте и пронизывая взглядом всё тот же неизменный потолок, Артемий вспоминал его последнее письмо им троим. Потому что потом его мысли перетекли на неприятные и тянущие мысли о доме. Может, всё было гораздо проще? Просто в какой-то момент стало слишком тяжело выносить взгляд Форели, и молчание Стаха уже не успокаивало, а становилось гробовым. И на фоне общей праздности перед глазами слишком ярко стояли образы зашитых животов от осколочных ранений. Артемий перевернулся на другой бок. За стенкой не было никаких звуков. Музыки сегодня не было, только дождь снова стучал по окну. Нескончаемый, серый дождь, знаменующий начало ноября. Завтра надо было наведаться на Апрашку, найти новую работу и раздобыть новую информацию. Завтра. Всё завтра.