Зависимости

Голод привыкания не вызывает. Но пустота желудка, лёгкость и ощущение того, что ты меньше всех - ещё как. Тем не менее, Рафаилу как-то повезло настолько привыкнуть к голоду, чтобы перестать есть вовсе. Человек, никогда не испытывавший волчьего голода, никогда не поймёт, каково это. Не есть - это как вставать утром без отёка, как отрывать пластырь без боли, как потягивать спину и чувствовать облегчение, граничащее с оргазмом. Когда ты не ешь, создаётся впечатление того, что ты можешь прямо сейчас оббежать весь свой город, вытянуть ноту выше обычного, выгнуться до невероятного состояния или вовсе стать бабочкой. Твой желудок пуст, как и голова. Когда Рафаил голодал, у него получалось творить, потому что никакие мысли о еде, размере собственного живота и никакое послевкусие на языке не могло отвлечь его. Рисовать получалось лучше обычного, писать музыку более чувственно, а слушать глубже. Это не было похоже на озарение. Это было похоже на идеал. На существование в другой плоскости и отсутствие чувств, а не на страшное слово "голод". На подкорке сознания и в людском мире это было голодом, но Рафаил чувствовал это слово по-другому. И словами описать не мог. Оно ощущалось легко, красиво и вдохновляюще, а не как один из всадников Апокалипсиса. Никто не знал о его зависимости. Она стала интимной и близкой, не такой, чтобы говорить о ней с кем-то. Просто Рафаил знал, как бы выглядели его жалкие попытки объяснить и оправдаться, если бы он пытался рассказать об этом кому-то. Пропаганда здорового образа жизни работала только на людях, зацикленных на материальном, а Рафаил таким не был. Ему нравилось чувствовать душой, а не отвлекаться на физическую оболочку и ощущение тяжести внизу живота. А потом пришло желание быть красивым. И пришлось голодать в два раза усерднее. И ненужные слёзы, взвешивания, и срывы пришли... А вдохновения почти не осталось. Рафаил продолжать чувствовать музыку, наслаждаться ей, но писать её больше не мог. Воодушевлённый ритмом, мелодией или звуком, он садился за фортепиано и... Сидел за ним, приподняв руки для первых нот. Закрывал крышку, не вставал со стула, ещё пару минут сидел, зажмурив глаза, а потом ложился на кровать. Раньше Рафаил хотел быть пустым и лёгким физически, чтобы творить, а сейчас просто не мог существовать даже с мыслью о еде и своём теле. Шаг за шагом, и он больше не ходит. Гулять, конечно. Ноги не отказали, да и куда им отказывать у шестнадцатилетнего юноши, но на прогулки больше не было сил. Силы были только для того, чтобы думать и думать. Не мелодии или референсы, а думать о себе. Рафаил смотрел на свои фотографии со страницы специальной музыкальной школы, сравнивал себя с другими, а потом смотрел на самые старые фотографии себя и на своё отражение в зеркале. И понимал, что выглядит ровно таким же кабаном по сравнению с другими, как и пару лет назад. И на злость, плач, действия не было сил. Поэтому он голодал и много думал. Индюк думал и в суп попал. Рафаил думал и оказался в больнице под капельницей и с шумной головой. И как же он, постоянно думающий, додумался пойти в школу в состоянии, в котором даже держать глаза открытыми было тяжело? Со всем своим опытом он мог бы предугадать своё состояние. Он не был больным головой, чтобы совсем не думать, тогда почему появилась такая уверенность в том, что ещё пара часиков на голоде не сделают ему больно? Такая ужасная обида поразила Рафаила. Как же он мог поступить так непредусмотрительно, что его сердце почти перестало биться? Он всегда терпел, иногда прибегал к сахарно-калорийным бомбам, но что же случилось зимним утром в школе? Он точно мог этого избежать, если бы подумал крайнюю минуту и не соврал о том, что позавтракал, а правда сделал бы это. Рафаил мог отделаться парой дней тяжести живота, но набрал целых три килограмма после больницы и этой мерзкой трубки с раствором, заменяющим приём пищи. Хорошо, что в клинику не положили. И хорошо, что языком он чешет умело и со всем чувствовами, но под конец сеанса с психиатром казалось, что его ложь про волнение за оценки и результаты ОГЭ ужасно очевидная. Ему надо похудеть, и только потом можно будет думать о ремиссии. Но ещё более унизительно было возвращаться в школу и ощущать, как на тебя все смотрят и ищут новые жировые складки. Он не мог спать даже после самого выматывающего дня, потому что голову постоянно заполняли мысли о его животе. Рафаил лежал на боку и чувствовал, как растекается по матрасу его жир, как мерзко касаются друг друга бёдра, и снова образовывается второй подбородок. Но сесть на голод или питьевую не получалось. И это было ещё большим ужасом во всей сложившейся ситуации. Не получалось месяцами взять себя в руки и перестать есть, а если и получалось, то на пару дней и не слишком радикально. В это время Рафаил просто перестал что-либо чувствовать. Музыка не приносила удовольствия, еда стала обычным явлением, а не наградой за что-то. Ничто не приносило радости, даже утреннее взвешивание, когда должен был быть отвес. Существование не было полным, когда полным был его живот. Но в жизни всегда наступает белая полоса, даже если кажется, что её снюхали в притоне на выезде из города, зажимая свёрнутую купюру между трясущихся пальцев и смотря на лакомую дорожку сквозь разбитые очки. Хм, какой-то слишком романтичный образ. Скоро Рафаил снова стал голодать. Никто не поймёт, каково быть холодным в тридцатиградусный зной. Как будто прохладное лакированное покрытие фортепиано, протёртое от пыли, купается в лучах закатного Солнца. Ему было тепло, но не жарко, а ночью приходилось прятаться под два пледа. Рафаил не жаловался, потому что любил огромные ватные одеяла и долго не мог уснуть без ощущения тяжести на себе. Холод и голод стали его силой, заставляющей передвигать онемевшие конечности. И музыка казалось сладкой, переливающейся и окрыляла. Рафаил снова смог чувствовать ритмы и мелодии, а не просто заполнять ей пустоту в голове. Только вот вслед за невероятным удовольствием проследовало беспокойство. Мать, всегда холодная и отстранённая, то и дело отпускала комментарии насчёт его несуществующих приёмов пищи. И это выматывало настолько, что отбивали желание есть не только эмоционально, но и физически. Беспокойство за то, сколько жира отложится под кожей после мысли о том, что он и без того долго голодал, вынуждало положить обратно в холодильник то, что взял с намерением съесть. -Сына, опять в магазин ходил? -Рафаил резко вздрагивает и, одним рывком сдвинув наушники, поворачивается на кресле назад. Он сидел в компьютере с самого утра, чтобы перебить это ужасное чувство голода. Ано-фаза, не имеющая минусов, иногда позволяла себе такие выкидоны, как резкий голод, несмотря на его отсутствие в большинстве случаев. -Нет, а что? -Ставя игру на паузу, Рафаил полностью снимает наушники. Мандраж от испуга не проходит, из-за чего движения немного дрожащие. -Да ничего, просто еды в холодильнике не уменьшается. -Она пожимает плечами и в последний раз оглядывает комнату прежде, чем выйти за дверь и закрыть ту. Преимущества лета для человека, для которого выйти на улицу в пекло равнялось ожогу, были небольшие, но весомые. Первое - телу для обогрева себя требуется меньше пищи и энергии, из-за чего норма калорий уменьшается вместе с голодом. Второе - компьютер и возможность сидеть в нём до пяти утра. Чтобы проснуться как можно позже и меньшее количество времени ощущать голод. Рафаил построил свой распорядок, свои привычки и предпочтения только на голоде, но ни капли не жалел об этом. В любом случае, летом младшего брата сбагривали в деревню к деду, что досталяло неудобств больше, чем все неудобства лета вместе взятые. Никто больше не ел приготовленную мамой еду, из-за чего подозрений на Рафаила было ещё больше. А выкидывать что-то съедобное рука не поднималась. Как так можно с едой? Оставалось врать. О том, что поел у друга, что сходил в магазин, купил себе что-то, о том, что готовил себе что-то. О еде. Ну и допизделся Рафаил. Снова упал в обморок, но только еда была в десятке шагов, а не в нескольких километрах, как тогда в школе. И упал с фатальной ошибкой, потому что мама была дома. Забегала, засуетилась, приложила компресс к шишке на затылке, закудахтала о вреде компьютера и еды из магазина... И повезла в больницу. Рафаил отпирался как мог, но не смог переубедить её, потому что заснул в машине. А когда проснулся, то не сразу понял, кто перед ним стоит. С первого взгляда апостол Пётр, а со второго - собственная мать. Разбудила, а потом повела в какой-то концлагерь для несовершеннолетних. В больнице Рафаила мотали так, будто бы он не упал в обморок на фоне усталости и низкого гемоглобина (голода и низкого давления), а заболел Паркинсоном, Альцгеймером, раком яиц и сколиозом разом. Сначала хотели сделать только рентген и сводить к травматологу, чтобы выявить сотрясение или что-нибудь другое, а потом заставили лечь на недельный стационар. Сначала было страшно за себя, свой вес, свой зад и до сих пор запущенную на компьютере игру, а потом... Потом стало плевать. Рафаила есть не заставляли, потому что больница государственная и никому нет дела до тебя вне отраслей, которые тебя касаются напрямую, из-за чего было очень радостно, но и многого не позволяли. Из-за сотрясения ему было запрещено читать, рисовать, пользоваться телефоном, резко подниматься и слушать громкую музыку, а аналогов не дали. Поэтому пришлось делать то, что Рафаил ненавидел сразу после потребления еды - общаться с незнакомцами. В палате было пять коек и четыре человека, считая его самого. И все три "сокамерника" вызывали подозрение и страх того, что Рафаила будут пускать по кругу. Двое из обитателей были малолетними уголовниками, у которых зубов было меньше, чем единиц показателя IQ, а ещё один был глухонемым, что вызвало смешанные ощущения. Но, в конце концов, оказалось, что все трое были достаточно приятными. Даже глухонемой, у которого лицо в минуту выражало столько эмоций, что у Рафаила никогда за жизнь не набралось бы. Только вот переписываться с ним на листочках было очень небезопасно, потому что медсёстры то и дело не вовремя заходили в палату и ловили их на противопоказанных для Рафаила делах. Не на дрочке или наркоторговле, а на письме. Впрочем, ладно. Слово врача - закон, пока Рафаилу не скажут есть. Его всё равно скоро перевели. Оказалось, что государственная больница, прикреплённая к поликлинике, в которой его обследовали, была подобием СИЗО для больных, где их проверяли, ставили диагноз, а потом распределяли куда надо и выбирали меру наказания. И Рафаила распределили... В психиатрическую больницу. Невероятным образом, но с подачи его матери и без его согласия. Мама просто забрала его, сказала собирать вещи, а потом отвезла в дурку и сплавила врачу, руководствуясь методом "плывите, сосиски". Сказать, что Рафаил ахуел - быть немым. В тот момент ему хотелось сделать всё, лишь бы не находиться лишнюю секунду под пристальным взглядом его лечащего врача и его улыбкой. Натянутой такой, сахарной, которую ты не увидишь у по-настоящему счастливого человека. И женщина средних лед, довольно таки привлекательная и приятная, показалась какой-то змеёй. Рафаил счастливым был, поэтому знал, насколько фальшиво ему улыбаются. И счастье его заключалось в пустом животе, вдохновении и тощем теле, но его хотели отобрать у него. Нет, Рафаил не попрощается с голодом. Он не собирается лечиться, потому что лечение заберёт у него то, что было отдушиной и давало спокойствие. Всё разом смешалось где-то в глотке. Детская обида на мать, злость на себя, потому что он мог врать врачам правдоподобнее и попытаться убедить маму, непонимание ситуации, а ещё дикое желание разрыдаться прямо в коридоре с сумкой в руке. Но Рафаил не плакал. Он умел держать себя. Но больнее всего было от того, что в клинике не будет ни музыки, ни рисования, ни голода. Ничего, что было для него важно. Ничего, ради чего он мог бы жить. Сзади кто-то подошёл. Рафаил почувствовал приближение даже будучи занятым мыслями. В последнее время он был очень восприимчивым к температурам. -Пойдёмте, Рафаил. Покажу Вам Вашу палату. -Медсестра вильнула бёдрами в строгой юбке-карандаше и пошагала вперёд, а Рафаил следом. Шёл он машинально, но шатаясь. И не было ни единой мысли о цвете стен в здании, о расположении кабинетов, столовых и санузлов. Он думал о том, что ему лучше умереть, пока он худой и любит музыку. При обходе у него изъяли телефон, острые предметы и зарядки, зато выдали пижаму. Безвкусную такую, которая кроилась по принципу "подчеркнуть недостатки, скрыть достоинства". И была она сине-зелёного цвета, похожая на форму патологоанатома. Рафаил хотел отучиться на трупного доктора, но сомневался, что не умрёт во время всех восьми лет учёбы. Да и ассоциация рабочей одежды с пижамой из дурки была бы не очень приятна. Но были и плюсы. Плюс. Маленький и ничем не помогающий. В палате, расчитанной на четыре человека, он был один и на лучшей койке у подоконника. Как будто бы это ему помогло. Какой смысл от окна, если оно не открывается, и в него нельзя выбросить еду? Да и сам плюс, если так посмотреть, не был таковым. Рафаил был один в своей палате, ему нельзя было пользоваться телефоном, рисовать, читать или играть на пианино, потому что доступ к комнате отдыха открывался только после прогресса в лечении. А это значило, что ему было нечем заняться. В принципе нечем, даже за пределами палаты. В своём мужском крыле для больных Расстройствами Пищевого Поведения он был один, если не считать алкоголика, который лежал здесь по непонятным обстоятельствам и являлся максимально неприветливой персоной. Рафаилу было достаточно пройти мимо него, чтобы получить нелестный комментарий о своей внешности, манере, походке. Он уже привык, поэтому не сильно злился и спокойно шёл в свою палату. Скука в коридоре, отсутствие собеседника и болотно-зелёнын стены, которые рефлексировали делали все цвета какими-то болотными; всё это стимулировало Рафаила выходить из своего убежища только по докторам и в столовую. Если проверки и подготовка к терапии проходили спокойно, то походы в столовую были сущим цирком. И в душ тоже. Никогда бы он не подумал, что будет мыться, когда за шторой сидит двухметровый бугай-врач и каждые тридцать секунд ебёт мозги своими "ты долго?" и "быстрее давай". Но сейчас о столовой. Во-первых, Рафаила сидел в отделении с алкоголиком из своего отделения, потому что пола и отделения не должны были контактировать друг с другом. Во-вторых, он сидел напротив женского отделения расстройства пищевого поведения. И одни пищевые привычки девушек были краше других. Одна могла не есть исключительно красную еду, другая закидывала в себя порции одной минутой и требовала добавки, а третья складывала еду себе в рукава и карманы. И выглядели все девушки по-разному. Стереотип о том, что все больные расстройством пищевого поведения худые, на то и стереотип, что неправдив. Рафаил мог убедиться в этом на своём примере и на примере девушек напротив. Большинство, конечно, были крайне тощие, но процентов тридцать имели откровенное ожирение, что было очень заметно. И самое главное, что почти все они были совсем подростками. Это могло бы научить Рафаила тому, что всё это расстройство - ребячество и последствие пубертата, а вышедшие из подросткового возраста просто-напросто не дожили до своей терапии в зрелости, но это ничему его не научило. Он просто пожалел мысленно каждую из них, потому что все женщины в его понимании были красивыми, и продолжил смотреть в свою тарелку. Нетронутую. Первые несколько дней он, как и положено, голодал. Пил только чаи, соки, какие-нибудь ещё низкокалорийные напитки, питался только овощами и кашами, а потом уходил к себе в палату. На третий день терапевт сказал ему, что ему достаточно просто начать есть, чтобы получить доступ к комнате отдыха и многим другим привилегиям, но Рафаила тактично отказался. Его поставили перед выбором. С одной стороны - его тело, с которым жить ещё как минимум сорок лет, а с другой - развлечения, которые не дадут ничего, кроме дофамина. Рафаил пораскинул мозгами и пришёл к выводу, что от скуки ещё никто не умирал, поэтому продолжил голодать. И вскоре сам выдумал себе развлечения, чтобы заглушить отчаяние, дикую обиду на мать и страх будущего. Первым вариантом скоротать время было выдуманное пианино. Можно было со всей силы долбить пальцами матрас, играя на невидимых клавишах, и воспроизводить в своей голове звуки. Надо же как-то практиковаться, чтобы не забыть ничего к началу учёбы. Вторым вариантом была распевка. Вокал в их школе был факультативом по выбору, и Рафаил предпочёл ему дополнительный урок фортепиано. Но иногда фортепиано отменяли, и приходилось идти на вокал, скрепя сердцем и с желанием уйти домой. И сейчас эти уроки были удивительно полезны, когда не было развлечений и только серо-болотные стены палаты. Третий же был самый интересный. Им были диалоги с алкоголиком с соседней палаты. Смешной мат, невнятная речь и агрессия по пустякам ужасно веселили Рафаила и давали ему нехилый заряд адреналина, помогающий существовать без гнетущих мыслей. Но ни пение, ни экспрессивная игра на матрасе, ни общение с пропитым быдлом; ничего из этого; не помогло Рафаилу тогда, когда его начали кормить через трубку растворами. Он скрывал слёзы, пытался выдернуть зонд из глотки, мотал головой в разные стороны, но ничего не мог сделать. Запястья его скоро приковали к кровати, а голову через шею зафиксировали в одном положении, заставляя принять свою участь. Истерика подкатывала всякий раз, стоило ему задуматься и ощутить то, как раствор с жидкими калориями стекает по пищеводу. Рафаил не боялся еды, но боялся калорий и углеводов, потому что ему нельзя было толстеть. "Для твоего роста минимальный вес - пятьдесят семь килограммов, -говорил ему терапевт, будто бы издеваясь, - наберёшь еще восемь килограммов, тогда поставим вопрос о домашнем лечении". Рафаил хотел сказать что-то, прогнать его, чтоб не делал ещё хуже, но не мог говорить из-за трубки. Восемь килограммов были невыполнимой задачей, несмотря на то, что набирать вес было намного проще, чем скидывать. Восемь килограммов Рафаил скидывал больше полугода, голодая, срываясь, ища мотивацию. И ему надо было это всё набрать, просто что бы угодить докторам? Нет, он не собирался угождать кому-то, даже если у него темнело в глазах, кружилась голова и постоянно мёрзло и ломило тело. Радовало в этой ситуации лишь одно - то, что Рафаила за всё его упрямство и выебоны не били. Если бы били, то было бы намного хуже, потому что лежать со вставшим членом мало того, что неудобно, так ещё и унизительно. Впрочем, его всё равно вскоре отсоединили от трубки. Отсоединили, отстегнули от кровати, а потом, только он успел откашляться от пары часов с сухостью во рту, поставили ультиматум. Или он начинает есть хотя бы немного из того, что прописано ему по диете, или хуи ему за шиворот и трубка в горло. Рафаил предпочёл бы хуй в горло и трубку за шиворот, потому что сперма не имеет калорий, но решил не перечить. Покивал, сделал грустное лицо, но ничего для себя не понял. Есть он будет. Но вот никто не беспокоится о сохранности еды, как только он переступает порог туалета. Он всегда брезговал садиться на колени, вызывать рвоту и ощущать желудочный сок на языке, но в фазе булимии пару лет назад это его не очень то и волновало, когда голова была забита мыслями о мерзотности еды. И тогда, когда Рафаил сел на своё место в столовой и начал есть, он сразу ощутил прикованный к нему взгляд лечащего врача. Тот был в маске, дежуря над женским отделением, но смотрел только на него. И невозможно было угадать, что он испытывает, потому что глаза, и без того узкие, сужались ещё сильнее то ли в недоверии, то ли в радости. Оказалось, что ни в том, ни в том, а в упоении. "Туалеты закрываются на три часа после похода в столовую" - кинул Дугар Якович, оборачиваясь через плечо, и Рафаил захотел ударить что-нибудь. У его желудке оказались сотни калорий за один раз, и показалось, что то были не сотни, а десятки тысяч, потому что живот казался вздутым настолько, что люди должны были подходить и пожимать руку со словами "вау, ни разу не видел беременного мужчину, так держать". Было тяжело телу, что усугубляло и эмоциональное состояние. И не вовремя в этот же день у Рафаила был запланирован первый поход к психотерапевту. Сначала была мысль сказать о резко ухудшившемся состоянии, но её пришлось быстро отмести. Это вызвало бы беспокойство, его бы подключили к этой мерзкой трубке, ввели транквилизаторы или заставили бы идти на какой-нибудь осмотр. Взвешивание. После того мыслей больше не было, потому что Рафаил был вдали от дома, а любое действие каралось под видом помощи. Ему не нужна помощь. А если и была бы, то не такая. Сначала надо было похудеть, и потом только своими усилиями, никуда не гонясь и не жирнея, своими силами нормализовать отношения с едой и здоровье. Рафаил уже смирился, что с нужным телом ему придётся всю жизнь питаться таблетками и витаминами, поэтому о рационе для восстановления волос можно было не думать, даже если те постоянно были в состоянии соломы. И вот, несмотря на полностью проработанный план по достижению успеха в похудении, для которого надо было сбросить ещё килограммов так пять, ничто не встало между ним и кабинетом психотерапевта. Впервые за неделю пребывания в клинике стало настолько страшно за своё тело. Трубки можно было терпеть. Из них поступала сбалансированная комбинация, не откладывающася в боках за столь малое время кормления, но страх поедал Рафаила из-за возможности того, что он наберёт вес, откажется его скидывать и станет свиноподобной версией себя, как только закончится сеанс промывки мозгов. Тошнота подступила к горлу, и на секунду показалось, что та насильно впихнутая в себя еда скорой пойдет наружу, но Рафаил прислонился плечом и лбом к холодной стене, что успокоило порыв. Да, точно. Успокоиться - то, что ему сейчас надо. Он изобразит бурную деятельность, соучастие и желание выздороветь, наберёт эти чёртовы восемь кило, а потом снова из скинет, как только с него снимут надзор. Его не терапевт опаздывает на приём, что очень сильно выручает. Рафаилу кажется, что ещё минута ожидания и мыслей, и он сошёл бы с ума. Дверь открывает, громким голосом говоря его фамилию в коридор, невысокая женщина лет сорока. Блестящие блондинистые волосы заплетены в косу, а на носу красуются очки. Она в халате и с бейджиком, но Рафаил готов поспорить, что одета она со вкусом. Оксана Яковна, как она позже представилась из вежливости и наплевав, что у неё на одежде есть опознавательный знак, была красивой. Красивой, как здоровая женщина средних лет. Здоровые волосы, здоровое тело, здоровый румянец на щеках. Если у неё на плече была толстая коса, из которой вываливались волосы, то у Рафаила волосы еле заплетались и были в раза три тоньше. Это было единственным, что его не устраивало в своём положении. Впрочем, на нём всё, что смотрелось бы на женщине средних лет хорошо, было бы гадко. Румянец на щеках будет плешивить и делать лицо грязнее, отсутствие недовеса было бы разрушительно для молодого тела, потому что с нормальным весом Рафаил выглядел бы, как ребёнок. Психологическое здоровье тоже не было бы хорошим. Без страданий он бы никогда не ощутил по-настоящему удовольствие от игры и еды. Наверное, из всего он предпочёл бы здоровое тело без прибавки в весе. Первый сеанс не был тяжёлым, но Рафаил выходил с ощущением того, что его ебали во все дыры, не отключая капельницы. Всё было хорошо. Он рассказал про семью, про то, что мама иногда психует на него, хотя виноват младший брат. Про пианино, рисование и отношения со сверстниками, а ещё про музыкальную школу, в которой необходимо иметь вдохновение, чтобы учиться. А потом и про вдохновение. Сказал про то, что голод его вызывает, но не уточнил, как именно. В комнате темно и холодно. В полутьме светит ночник, освещая струями света в форме звёзд потолок. Рафаил ощущает холод, но не видит себя в темноте, из-за чего чувствует себя призраком. Отречённым от физической оболочки, имеющего только сознание и бесконечный поток эмоций. Призраком, который пускает мороз по коже всякому, кто ему понравится, посвещая в свои мысли и замыслы. Он откровенно сходил с ума от музыки. Эти вечера в одиночестве, наполненные одухотворением и желанием жить, когда ничего не волнует, выдавались настолько редко, что каждый раз были необычными. В прошлый раз Рафаил шёл по полю в другой город в солнечный, но не душный день, а сейчас сидел дома в шторм. За окном буйствовала природа, задувала в комнату свежий ветер и щекотала щёки морозом, а ливень барабанил по окну с такой силой, что казалось, что скоро разобьёт то. В такой холодный день Рафаилу было по-настоящему жарко, будто бы от влюблённости. Музыка его грела. Переливающаяся мелодия, которую он слышит в первый раз по рекомендации незнакомого человека из интернета, наполнила тоскливый день такими красками, что впечаталась в одежду, кожу, воспоминания и душу навсегда. Его трясло. От волнения или холода - неизвестно, но тряска была такая, что стучали даже зубы. Красиво. За окном красиво, мелодия красивая, красивые линии выводит кисть на холсте, и сам Рафаил, кажется, будто бы красивый в холодном свете с улицы и с ветром между волос. И голод скручивает живот, обнимая. -До свидания. -Приходится застрять в проходе, чтобы вывезти капельницу. Ему дали дневник эмоций, а было ощущение, что хуем по лбу. Рафаил добропорядочным не был, но и лгать долго не мог. И не сможет сейчас, потому что запутаться во всём этом дерьме было проще, чем кажется. Для того, чтобы сымитировать выздоровление, ему надо как можно более убедительно врать. А тогда, когда у тебя выпытывают всё, что только можно, сделать это почти невозможно. Как-нибудь, да запутаешься в словах, и придется или объясняться со слезами на глазах, или вырывать из вены капельницу и иглой резать вдоль. Можно было придумать себе правдоподобную историю и роль, чтобы отыгрывать их перед всеми, а можно было правда лечиться. Рафаил толстым быть не хотел, но и в деталях запоминать скучнейшие дни в клинике не собирался, из-за чего выбрал что-то среднее. Проходить терапию, но не позволять ей действовать на себя. Идеальный, кстати говоря, план. Только если сильно не думать и не допускать вариант того, что терапия может подействовать. Тем не менее, да. Он начал записывать свои "эмоции" (произносить с сарказмом и пренебрежением) в эту исповедальню письменного формата, хотя и записывать было откровенно нечего. Всё, что он испытывал с самого начала своей "терапии" (произносить опять же с сарказмом и пренебрежением) - абсолютное ничего, иногда приглушаемое приступами тоски, радости и отчаяния. После отсоединения от трубки Рафаилу думалось, что жизнь не так уж плоха, а после того, как он посмотрел на свой живот, снова пришло отвращение и ненависть. И что же из этого надо записать в дневник, учитывая то, что эмоции эти длились всего пару часов? Поэтому всю неделю, чтобы имитировать бурную деятельность, Верфской просыпался с настроем по типу "мне надо ахуеть, как классно провести время, чтобы записать это в дневник", но настрой не держался и половину дня. Хотя, надо признать, что стало намного веселее, когда ему разрешили гулять по часу в день и брать книги из библиотеки. Несмотря на то, что за час прогулки по территории больницы даже шесть тысяч шагов, как обычно, не нашагаешь из-за капельницы, а из книг на стеллажах были только учебники да хрестоматия, Рафаил был рад. В первый же день он нашёл нотную грамоту и теоретическую часть игры на пианино, словил от библиотекарши непонимающий взгляд и пошёл стучать по матрасу. Радость радостью, а есть он так и не начал, если в столовой не подавали что-то низкокалорийное. Зато усиленно, как Кэсси из "Скинс" делал вид, что поглощает пищу. Получалось плохо из-за тяжёлого взгляда Дугара Яковича, но он старался. Реабилитация реабилитацией, а дефицит соблюдать надо. А потом случилось то, что случилось. Рафаилу захотелось есть. Есть ему захотелось, не ощущая вкуса еды, чтобы заполнить внутреннюю пустоту. Есть, пока куски пищи стекают по подбородку вниз, пока хочется блевать из-за того, что его желудок к этом не приспособен. Есть много жирной, сладкой и солёной еды, чтобы просто есть столько, сколько хочется. Так, чтобы дёргало и было больно, трястись и есть. Есть-есть-есть-есть... Есть. Еду, а не вату или лёд. Рафаил тогда не пошёл в столовую, списав всё на плохое самочувствие. И в этот же день ему дали дневник питания, как будто бы Оксана Яковна знает, в какие дни ему плохо, и именно тогда решает назначить приём. И гордость за себя была не из-за того, что впервые за долгое время ощущалась потребность в еде, а из-за того, как сдерживалась эта потребность. 05.07. Завтрак: Овсянка, какао, бутерброд с сыром. Нормально, прилично. Не люблю сыр, не съел бутерброд. Не наелся, но решил не просить добавки. Поздний завтрак: Греческий йогурт, банан, яблоко, чай зелёный. Всё съел. Ощущения тяжести не было, отвращения тоже. Обед: Непонятный суп, плов с курицей и грибами, протеиновый батончик, чай чёрный. Супы не ем, не нравятся. Остальное съел. От плова стало мерзко и тяжело, но во время еды не заметил. Чай чёрный не пью. Полдник: Большой мандарин, непонятный молочный напиток. Молочку не пью, если не в кофе. Мандарин горький. Пожалел, что съел. Ужин: Гречка с котлетой, овощной салат. - Поздний ужин: Ватрушка. Не съел. От выпечки тяжело. Рафаил старался не врать по поводу своих приёмов пищи, поэтому просто недоговаривал. В завтраке, вместо решения не просить добавки, должно было быть что-то вроде "мне понравилось, но, если бы я съел больше, то ощутил бы себя свиньёй больше, чем сейчас". А в полдник он не выпил "непонятный молочный напиток", потому что в молочных продуктах обычно было много калорий. И на месте ужина должен был быть не прочерк, а "не пришёл, потому что боялся, что съем что-то, выходящее за рамки моего предпочтительного калоража". Терапия шла мучительно и тяжело. Рафаил всегда жил в своём маленьком мирке, где было всё, что он любил и к чему привык. Музыка, младший брат, своя комната, всегда холодная и тёмная, голод и одиночество. Это было его панацеей, в которую всегда пролегал путь, несмотря на всё. Квартира в пятиэтажном человейнике была его домом, в котором были тёплые одеяла, кофе в неограниченных количествах, ванна, в которую можно было налить горячую воду и отмачиваться в ней... Всё-таки Рафаил не был ни социальным, ни оторванным. Он, как и все в этом проклятом месте, хотел наконец снять жёлтый браслет и переодеться в излюбленную пижаму, а не в непонятный мешок мерзкого цвета. Но приходилось снова идти на контроль сахара в крови, пытаясь не заблудиться в одинаковых коридорах больницы. Как бы Рафаил ни пытался развлекать себя, чаще улыбаться и уверять себя, что ничего страшного нет, он всё равно не мог быть в порядке тогда, когда его вынудили лежать в клинике без средств связи, любых удобств и с невероятной скукой. А потом... Потом пришёл Саша. Ну, как бы выразиться... Залетел. Залетел, прервал важные дела Рафаила по разбору нового произведения на матрасе, пару раз матюкнулся на санитара, заставил того смеяться, а потом упал на кровать напротив. Приложится головой о стену, выругался, и только потом заметил то, что за ним наблюдают. И вот Рафаил здесь. Смотрит исподлобья на нового соседа и не понимает, как к тому относиться. С одной стороны, он шумный. Ну, как может показаться с первого взгляда. А с другой стороны, возможно, время, проведённое с соседом по палате, заставит позабыть о скуке. Взгляд скользит по чужому телу. Рукав свитера дёргает так, будто был хочет порвать. Тощий. Ясен хер, что тощий. В очках. Они ему идут, что странно. И, неожиданно для самого себя, Рафаил может назвать того красивым. -За что сидишь? -Нахально спрашивает собеседник. Приходится вынырнуть из размышлений, ушедших куда-то в противоположную от его красоты сторону, и задуматься. Давно же он не разговаривал с кем-то, кроме врачей. -За детскую проституцию и наркоторговлю. -Может, ему не стоило шутить? Такой стыд. Саша дёрнул плечом при упоминании наркоторговли и поджал губы на пару мгновений. -Нормально тебе пришили. -А ты то за что? -Массовое убийство первой степени и презервативы из магнита украл. -Он оживляется и полностью поворачивается в сторону Рафаила. Так они и познакомились. И лучше бы произошло это при других обстоятельствах, не связанных с клиникой и любыми проявлениями расстройства пищевого поведения. Последнее, я его хотел бы Рафаил - чтобы хоть кто-то знал о том, что происходило с ним с июня по октябрь. Сашу часто забирали в комнату для буйных. Он говорил, что она оббита не матрасами, а скорее подушками. Жёсткими, но прыгучими. И оббита она только по полу и по двум метрам стен от него. Что в ней обычная дверь, есть окна, и не так уж и плохо в там жить. Тем не менее, это не спасало ни от синяков, ни от израненных рук. Саша иногда был под капельницей и привязанный по рукам и ногам к кровати, но чаще существовал мирно, под нейролептиками. Пока не приходил рецидив. Ломка у Романова не была обычной дрожью, сбитой речью или головокружением, и Рафаил убедился в этом на собственной шкуре, когда Саша вырвал капельницу из его вены и сразу же сгнулся на полу в позе эмбриона. Матрас вместе с постельным бельём и полом у койки Рафаила были залиты кровью. На кровати была его кровь, хлещущая из вены, а на полу кровь Романова, которого ей рвало. Страшно не было, но было ужасно жалко. Можно было придумать способ похудения, который не будет требовать шприца в вену по нескольку раз в день. Если сравнивать, то метод похудения Рафаила был в разы гуманнее. Это хотя бы не требовало денег на дозу. -Я слышала, у тебя появился друг. -Оксана улыбается, разглаживая складки на юбке. Она чем-то напоминает Верфскому маму. -Александр, да? -Да, он. -Кивок выходит неуверенным. Неясно, какое отношение это имеет к их терапии, но Рафаил рад, что его спросили. Иногда Саша вызывал неожиданно много эмоций. -Я задам тебе вопрос, а ты попытаешься ответить на него честно. Ты можешь отказаться, если не сможешь сказать. Сново неловкий кивок. Нитка из накинутого на пижаму кардигана никак не выдёргивается. -Ты бы сказал Александру, что он не должен есть, пока не будет весить пятьдесят килограмм? Если нет, то что бы сказал? Рафаил прикусывает губу, перестаёт теребить нитку и задумывается. Вопрос сложный, потому что Рафаил сказал бы такое себе, но не кому-то другому, потому что понимает, какое это зло, но это было бы отступлением от принципов и собственным поражением. Но и не ответить тоже нельзя, потому что каждое "можешь не отвечать, если не сможешь" являлось вызовом. -Я бы никогда ему такое не сказал. -Рафаил выдыхает. Вспоминает конечности-палочки, бледно-серые глаза, пьяную улыбку в момент трезвости... -Никто, а особенно Александр, не заслуживает того, чтобы худеть таким методом или слышать такие слова. "Но есть исключения"- всплывает в голове. Верфской является самым настоящим исключением, потому что худеть таким образом и думать о себе так, как думать нежелательно, - его осознанное решение, которое принималось в момент трезвости ума и без предвзятости. -В таком случае, почему же ты таким занимаешься? -С лица терапевта пропадает улыбка, она смотрит серьёзно, но с пониманием. Глупость. Она не может понимать, потому что сам Рафаил не понимает, что с ним. -Потому что его можно ценить и без внешнего вида. Всегда было удобнее отвечать на вопросы размыто и меняя формулировку. Так было проще оправдать, пристыдить себя, чтобы самому себе доказать что-нибудь. Но терапия таким образом не работала и словам таким не верила, из-за чего была в сто раз сложнее. А с Сашей было проще. Ему не требовалась причинно-следственная связь, чтобы понять логику вещей. Но каждый раз, они разговаривали, смотрели друг на друга или делали хоть что-то вместе, Рафаила пожирало обилие чувств. На его фоне Верфской чувствовал себя серым, унылым, неинтересным и нытиком. Впрочем, такое ощущение было всегда, но во время их контакта оно усиливалось в разы и заставляло прерываться во время разговора на собственные мысли. Пока глаза бродили по скулам, дёрганным движениям, сухим губам и недавним фразам на них, обязательно сказанных красиво и литературно. Всё, связанное с Сашей, было интересным и изящным. Его любовь к поэзии, к созерцанию, к долгим чаепитиям, которые постоянно нарушали поварихи, а ещё скрытые под слоями истории манеры. Романов мог дёргаться, дрожжать и чуть ли не падать, но всё равно не закидывал локти на стол и пил из чашки с оттопыренным мизинцем. Рафаил не был культурно просвещённым или интеллигентом, но в Саше мог видеть красоту во всём. Его красота пряталась в курилке, куталась в мастерку, лежала в неведомых позах из-за болящей спины и материлась беззастенчиво. Она являлась эстетической и неидеальной, из-за чего была живой. Никакие тощие тела участников эмо-групп нулевых не могли сравниться с костями, набитыми в мешок из серой кожи. И Рафаилу было плохо. С каждым днём он набирал всё больше и больше веса, и за всю неделю пребывания с Сашей разжирел, кажется, до состояния бочонка. И собственная кожа уже не казалась настолько белой и чистой. Она налилась румянцем, стала толще, а ключицы проглядывали меньше. И непонятно, что хотелось разбить сильнее; зеркало или себя. Когда Рафаилу открыли комнату отдыха, он шёл туда нехотя. И за пианино не садился, хотя тело тянуло неистово. Пианино, неважно какое, ассоциировалось с другим. С тощими пальцами, с вдохновлённым лицом, со школьной формой тёмно-бордового цвета. А еще с ощущением того, что к мягкой обшивке стула прикасается не жировой комок, а костлявый зад. Рафаил не хотел пятнать то, чем так дорожил, как бы Саша не докучал с просьбой поиграть. Объяснить ему свой отказ один раз было достаточно, чтобы его не трогали. Всё было просто, без причинно-следственной связи. -А знаешь, на самом деле, японская музыка очень хороша. -Сразу после пародии на японский язык сказал Саша. -Мне нравится, как резонируют техники вокала и мягкий язык. Если это не выглядит натужно, как будто попытки выдавить из себя грубость, а как должное. -О, есть такое. Есть что-нибудь на примете? -Если бы рядом не проходил его терапевт, Рафаил бы закричал матом, что он очень согласен с предшествующим утверждением. Да, такие трогающие темы, как музыка, лучше не обсуждать в столовой. -Ты про группы? -Романов поправил на себе мастерку. На дворе был июль, но шпарил кондиционер так, будто бы хотел устроить им игру "двадцать четыре часа в морозильной камере", из-за чего всем, а особенно отделению расстройства пищевого поведения, пришлось накидывать по нескольку слоёв одежды. Дугар Якович объяснял это как-то вроде "да механик, руки его ебал, напутал что-то, а потом в запой ушёл". Что можно было напутать в режимах кондиционера Рафаил не понимал и понимать не хотел. Но были за последнее время и хорошим новости. Одна из них заключалась в том, что Рафаилу наконец выдали изъятый багаж, и можно было не таскать из чемодана Саши прокуренные кофты, которым было по нескольку лет. Поэтому сейчас он сидел не в остоебучей тёмно-зелёной пижаме, а в своих родных растянутых шароварах, которые были по размеру, как парашют. Кивок. -Вообще нет. Приход как-то ловил под плейлист на ютубе, только эмоции при прослушивании запомнил... Или это и был приход?... В любом случае, только Шиина Ринго запомнилась. -Рафаил пускает смешок. На их стол ставят ровно две порции. Алкоголика выписали пару дней назад, и никто по нему не скучал. -А ты? -А ты меня лучше не спрашивай, а то остановиться не смогу. Саша вопросительно выгибает бровь. -Ты открыл ебучую чёрную дыру, потому что японская тяжёлая музыка для меня роднее мамы. -Да ну? -Басит чужой голос на ухо ровно в тот же момент, когда крепкая рука надавливает на низ шеи сзади. -А если маме твоей расскажу? Рафаил вскрикивает и бьёт чужую руку из-за прикосновения к болевой точке. Кому будет приятно, если ему надавят на напряжённые мышцы с силой, которой можно убить хомяка? И заматериться хочется ужасно, но в присутствии власть имущих неположено, а обычные слова в глотку от таких выкрутасов не лезут. Поэтому Рафаил не выпускает из себя ничего членораздельного до того момента, пока его не отпускают. -А если начальству Вашему пожалуюсь? -Сзади стоит Дугар Якович, Великий и Ужасный. Красивый, как Бог, и довольный, как слон. Ну или наоборот, потому что габариты его соответствуют слону, а гнев на мат и глупые шутки праведный, Божий. -Спасибо ещё за это скажут. Ржачем своим всё отделение перебудили, черти. -Врач складывает руки на груди, Рафаил с Сашей переглядываются. Вчера ночью оба уснули чуть ли не в десять вечера, из-за чего смех уж точно не мог идти именно от них. -Как мы могли... -Романов прикрывает рукой рот, словно впечатлительная барыня, и хлопает глазами. -Могли, я в вас верю. Всё, -Кажется, что он хочет сказать "пиздаки позакрывали", но останавливается. -никаких разговоров, рот занят только ложкой... -Дугар снова хочет сказать что-то, -Рафаил догадывается, что фраза должна быть про член-, но сзади проходит толпа старых врачей. В конце-концов, так ничего более и не сказав, терапевт разворачивается и уходит, крича что-то про "Щербакова, что в рукавах прячем?". И вот, в тяжёлой тишине, они оба остаются наедине со своим кошмаром. Сегодня на завтрак подавали запеканку со сгущёнкой. Сахара Рафаил до сих пор панически боялся, как и абсолютное большинство еды. А Саше, видимо, было насрать и на калории, и на сладость пищи, подаваемой в столовой. Он ничего не боялся, ел не из-за малой калорийности продуктов, а из вкусовых ощущений. И размышления об этом были намного интереснее поглощения вязкой субстанции на тарелке. Но Рафаил подумает об этом как-нибудь потом, потому что грозный взгляд из-под нахмуренных бровей Дугара Яковича можно почувствовать за пару километров точно. 18.07. Завтрак: Запеканка со сгущёнкой, чай чёрный, протеиновый батончик, кофе (разрешили воспользоваться кухней). Запеканку съел, понравилось. Чай не пью, потом навёл на кухне кофе. Было невкусно, но выпил. Батончик нормальный, но не люблю вани- Рафаила грубо прерывают от оформления своего дневника питания слова соседа. -Знаешь, так глупо. -Саша что-то листает в телефоне, закутанный в два пледа со своей кровати и один с кровати Рафаила. -Ты тоже заметил этот странный привкус у сгущёнки? -Что? Какой привкус? -Он отвлекается от экрана, Верфской поднимает глаза в ответ. -Крови. Или мяса, не разобрался. А ты о какой тупости говоришь? -Какая кровь? -Какая тупость? -Я сейчас обижусь, ничего тебе не скажу, а потом ты от любопытства выйдешь в окно. -Мозги мне не еби с самого утра. -Рафаил накрывает лицо руками и откидывает голову назад, но, вскоре, добавляет. -Что у тебя там? -Ладно, уговорил. -Романов закатывает глаза, это можно угадать, даже не смотря на него. -Просто очень опрометчиво, что меня поселили в это отделение, хотя я еды не шугаюсь и телом своим не одержим. -РПП может быть разным. -Опуская руки с лица и выпрямляя спину, Рафаил смотрит на собеседника. -Не в этом смысле. У меня же по правде то и РПП нет. Просто заторчал, потому что хотел похудеть. Я же ни голода, ни срывов, ни ано-фазы не испытывал. Ещё и госпитализация добровольная, лишь бы не в рехаб. Приходится задуматься, чтобы ответить хоть что-то Саше. Информация про наркотики не была неожиданностью, потому что только идиот не догадается, почему же его соседа по комнате не от "Улыбашек" ломает, а сам он выглядит, как.... Ну, как наркоман как минимум. Только вот про добровольную госпитализацию, ужасно редкую у больных РПП, и похудение узнать было интересно. Хоть это и секретом под пятью замками не было. Просто как-то так получилось, что при встрече они сначала заговорили про диагноз, а потом, не разглашая причин и симптомов, сразу начали разглагольствовать о литературе. Неожиданно? Неожиданно. А от человека, запнувшегося о порог, упавшего на кровать и выглядящего, как живой труп, ещё более неожиданно. Тем не менее, да. Сначала как-то не задумались, а потом как-то к слову не пришлось. И, слушая всю эту невероятную историю, Рафаил даже не хотел рассказывать свою, боясь прозвучать слишком пафосно. И что бы он сказал? "Сначала я не ел, чтобы почувствовать вдохновение..." - драматично, напыщенно, будто бы он был непонятым гением девятнадцатого века, который так и остался в тени более известных композиторов. "Потом мне начало казаться, что я толстый и выгляжу на фоне остальных так, как будто мне надо лететь на Хиросиму..." - тоже излишне драматично и жаслостливо. Зная натуру Саши, он тут же начнёт говорить, что это был обман, искажённое восприятие, вся хуйня. В итоге Рафаил молчал. Чтобы говорить о своём похудении и том, как всё было, ему надо сначала похудеть. -А с рехабом что не так? -Телефоны забирают и не дают вещи. А ещё там неуютно как-то. Рафаил пускает смешок. -А ещё кириешки при входе отбирают и не дают поиграть в Червячка Слизарио на телефоне терапевта. Саша тоже улыбается. И выглядит он счастливым. -Пункта про кириешки было достаточно, чтобы отказаться, не думаешь? -Да, намного лучше поехать в клинику, где над тобой во время еды стоит бугай-медик, а потом ещё в туалет не пускает. -Про туалет, конечно, было лишнее. Если поклясться мамой, то Дугар Якович туда пустит. По знакомству, конечно. Рафаилу можно было не спрашивать, потому что он хороший человек и не наркоман, а вот Романова не пропускали. Поэтому Верфской говорил сейчас не за себя, а скорее за соседа. -Если бы я знал, что тут такая очаровательная публика, то приехал бы раньше. -Саша подмигивает, на что остается лишь театрально смутиться и деланно отвести взгляд в пол. Воцаряется тишина на пару минут. Рафаил дописывает злосчастный приём пищи в тетрадку, пока Саша роется у себя в тумбе. Безмолвие нарушается лишь тихими шагами в коридоре, шуршанием и стуком кучи вещей в норе Романова и звуками с улицы. И разрушить идиллию, в которой даже свет из окна был каким-то уютным, осмеливается Рафаил. -Почему ты хотел похудеть? Саша останавливается на секунду, но вскоре продолжает. -Мне было стыдно находиться в обществе. Сейчас я понимаю, что даже перед "похудением" был спичкой на ножке. -Он находит то, что искал. Проводные белые наушники, спутанные и посеревшие. -Я влюбился в образ человека из высшего общества. Начитался тяжёлых книжек, наслушался классики и готской музыки, а потом понял, что никакой костюм на мне не сидит. -Слышится смех. Грустный такой, обречённый, но Рафаил ничего не говорит. -Костюмы, конечно, сидели. Я был красивым, немного нездоровым, если подумать, но сейчас я бросился в крайность. Возможно, если выздороветь, то я смогу снова стать нормальным и напялить старомодное одеяние. До ломоты костей захотелось обнять Сашу. И поцеловать в лоб так, чтобы через поцелуй всосать все мысли, потому что их, -ужасных, отвратительных и навязчивых-, он не заслуживал больше всех. -Хорошо, что ты захотел стать здоровым снова. -Рафаил отложил дневник с ручкой и сел лицом к соседу. -Ты заслуживаешь того, чтобы не думать во всей этой хуйне. Романов улыбнулся, тоже сел ровнее и начал распутывать наушники, бегая глазами то по палате, то по проводам. -А ты? -Всё же ответил он, останавливаясь взглядом на Рафаиле. -Что? Я - хуйня? -Верфской выгнул бровь и указал на себя пальцем. -Нет. -Саша закатил глаза. -А ты почему продолжаешь думать о еде "так"? -Как "так"? -Не прикидывайся идиотом. Ты знаешь. -Что знаю? -Рафаилу уж очень не хотелось отвечать на этот вопрос, поэтому что он мог соврать себе, но не Саше. -Что ты до сих пор думаешь о еде в плохом ключе, чтобы не есть. Появилось ощущение, будто бы тяжёлым ботинком его ударили в живот, и боль разлилась по всему телу, заставляя кислород выбиться из лёгких. Это было нечестно. Почему Саша говорит об этом с такой лёгкостью, хотя ему было намного труднее, а сам Рафаил не может и слова вымолвить? -Я не заслуживаю еды. -Крутая кисти рук в рукава свитера и отводя взгляд, таки сказал Верфской. -Мне кажется, что я должен был достигнуть своей цели, прежде чем начать реабилитацию. Мне неприятно ощущение еды в животе. Стало неуютно. Захотелось домой. Рафаил то место, черезмерно светлое и узкое, домом своим до этого не считал. Но помнил времена, когда оно им являлось. Отец был в семье, сестра тоже. Дома всегда было шумно, как в муравейнике, и так же тесно. По вечерам мама, держа на руках младшую, готовила что-то у плиты. Что-то ароматное, насыщенное, как и все цвета в воспоминаниях. Возможно, а тот момент никто из их семьи не был счастлив. Отец с матерью, заперевшись у себя в комнате, лили друг на друга негатив. Младший брат часто плакал и был на плечах Рафаила, но всё детство запомнилось счастливым и ярким. Было место долгим прогулкам, санкам, запаху маминых блинов в десять утра в воскресенье, было место и играм с отцом... А потом место проживания перестало казаться домом. Отец уехал в другой город, забрав с собой младшую сестру Рафаила. И в квартире стало пусто и невыносимо шумно. Шум не был от телевизора, не был смехом или кипящим маслом... Это был белый, безжизненный шум. Он усиливался в его комнате, из-за чего пришлось заполнять его музыкой. Мама была на работе, брат пропадал с друзьями. А Рафаил остался жить в бело-розовой, слишком яркой и маленькой, комнате, которую когда-то делали для его сестры. Он ненавидел белый цвет. Все в комнате стало заменяться тёмными цветами. Чёрные шторы на окна, черный стул с чёрной подушкой, чёрное пианино, занимающее неприлично много места, а ещё чернота одиночества, расползающаяся ледяной коркой по коже. Наверное, Рафаил ненавидел белый цвет и тепло из-за того, что он был тёплым внутри и белым снаружи. Впервые за пару лет захотелось спрятаться в доме, а не в месте проживания. Завернуться в плед, заварить нормальный кофе, а не три в одном, а потом долго смотреть в окно кухни. Оно выходило на кладбище. -Мне кажется, что ты достаточно худой, чтобы достичь цели. -Саша обвёл его взглядом. Рафаил почувствовал себя голым. -Вот давай без утешительных комментариев, а. -Верфской махнул рукой. Он ненавидел лицемерие. -И слова доброго тебе не скажешь. Вырывается смешок. Абсурдно, что худой из них двоих Саша, а успокаивают не его. -А ты? -Что? -У Романова смешно выгибается бровь. С его данными хорошо бы пойти на актерский, учитывая все пародии на врачей и активную мимику. -Достиг цели? -Не знаю. Вроде бы ощущаю себя мешком с костями и серым веществом в черепушке, но все равно хочу похудеть ещё сильнее, чтоб не набрать потом. Было неожиданно, что Саша так просто принял свою худобу. Обычно никто из худеющих, даже находясь на крайней стадии истощения, не принимал себя таковым. "Может, это и есть моя проблема?" - подумалось Рафаилу, но он быстро выкинул эту мысль из головы. Ему нельзя жалеть себя. -Я не думаю, что ты наберёшь вес в ближайшие... Лет так двадцать. -Задумчиво протянул Верфской. -О. -Саша улыбнулся. Наушники в его руках были распутаны. -Будешь? -Он посмотрел на Рафаила исподлобья, из-за чего кровь застыла в жилах. То ли от жути впалых глаз и светлой радужки, то ли от факта того, что сам Александр Романов, повелитель готского (не путать с готическим!) рока, взглянул на него. -Конечно. Во всех обрывистых действиях и словах ни о чём скрывалось желание уйти от недавнего диалога, и по Саше это были прекрасно видно. Рафаил врать не будет; он сам не хотел говорить о весе, худобе и целях, но желание сблизиться с соседом было больше. Ну, насколько ближе вообще можно было, потому что то, что сейчас он лежит на груди того самого соседа в его наушниках и на его койке, было довольно таки близко. До появления Романова в его жизни, Рафаил не любил ни пост-панк, ни готик рок, ни нью-вэйв. Однажды послушал по рекомендации какого-то человека из Интернета, а потом забыл, как страшный сон. Ему больше нравились эмоции, а не тягучие риффы и спокойный голос. Ему нравились визжащие, плачущие, стонущие, кричащие и истеричные вокалы, нравились громкость и тяжесть, а не танцевальный бас. Тем не менее, лёжа на чужой груди, слушать Joy Division было очень хорошо. Но не менее хорошо было бы играть музыку самому. Что-то сдавило лёгкие. Рафаилу показалось, что он предал свои принципы. Он всегда предпочитал играть что-то сам. И, если до этого ему не разрешали ходить в комнату отдыха с пианино, то сейчас то было в полной доступности. Но играть он не мог. Раньше не хотелось. Раньше можно было оправдать это нежеланием портить светлые воспоминания о худобе, садясь на стул жирным задом. А сейчас ему хотелось играть до ломоты пальцев и сжатых губ. Наверное, игра была бы сравнима с оргазмом, потому что он очень долго терпел. Только вот сейчас отсутствие игры было делом принципа. Когда-то Рафаил подумал, что может играть только тогда, когда он худой, и поспорить сам с собой не мог. Хотя, признаться честно, если бы его хорошо попросили, то он бы отступился. Была нужна причина, чтобы начать играть, потому что без неё Верфской не мог даже приблизиться к инструменту. В наушниках, поделённых на двоих, играл грустный пост-панк, в котором был бы уместен эпилептический припадок тощего музыканта, похожий на танец. Саша любил пост-панк, и Рафаилу он тоже начал нравиться. После особенно унылых инструменталов и плачущего вокала и в правду хотелось жить намного больше. -Я заметил странную тенденцию. -Начал Романов, сделал паузу, и, не дождавшись встречного вопроса, продолжил. -Большинство значимых музыкантов не хотели всеобщего признания. Йен Кёртис, -кстати, вокалист этой группы-, впал в глубокую депрессию отчасти из-за хита его группы, который вышел незадолго до его смерти. Он был, как выражаются, "крёстным отцом готического рока", но выпустил всего несколько альбомов... И умер тогда, когда его группа начала получать признание и популярность. Рафаил задумался. Открыл рот, хотел привести пример и сказать, что массовость групп для альтернативных музыкантов зачастую значит мейнстрим и продажность, но не успел. Саша продолжил свою речь. -В Radiohead было то же самое. Там все музыканты разом решили устроить затишье после альбома "OK Computer". Были на грани распада, долго тянули с новым альбомом и в итоге сделали его совершенно непохожим на предшественника. Ты же слышал? -Слышал. Кто вообще Radiohead не слышал? -И он не врал. Все альбомы, а особенно тот самый "Компьютер" были заслушаны до дыр и разобраны посекундно, из-за чего рассказ Саши про дискографию группы не был удивителен. Но Рафаил слушал. Ему нравилось слушать чужой поток сознания. И лежать у кого-то с потоком сознания на груди, ощущая руку в волосах. -Много кто. Несмотря на то, что тот же самый "Creep" ушёл в народ. -Ушла в народ песня. -Пришлось задуматься. Мощный всплеск дофамина от объятий и приятной музыки затмевал рассудок. -А группа осталась только в кругах знающих. -Кривозубые крестьяне. -Саша начал массирующими движениями водить по коже головы, из-за чего глаза сами по себе прикрылись. Круто было иметь друга и хоть иногда довольствоваться пониманием. -А то. Дверь в палату распахнулась. Присев, Саша смотал наушники и уставился на вошедшего, а Рафаил резко отпрянул от тела друга и посмотрел в сторону входа. Увидел Дугара. Снова чем-то довольного, но от этого не менее угрожающего. -Ну что, -Он сделал паузу, улыбаясь глядя на Верфского. - любитель японской культуры, мать твоя к тебе пришла. Сердце сначала остновилось в ахуевозе, а потом сделало тройное сальто назад и неудачно приземлилось. Впервые за всё время, проведённое в клинике, она пришла. В тот самый момент, когда всё стало налаживаться. Рафаил не хотел видеть свою маму. Она посмотрела бы на него с презрением, жалостью или отвращением, начала бы спрашивать о терапии, нарочито радостно говорить, какой он у неё молодец... Пока сам он не мог сказать ничего. А о чём им говорить? О погоде, солнышке, птичках? Тем не менее, если Рафаил не пойдёт, то обидит маму. Она ехала, брала выходной, возможно, чтобы просто увидеться с непутёвым больным сыном. И лучше молчать, чем обижать родного человека. Поэтому пришлось встать с кровати, кинуть в последний раз на Сашу жалостливый взгляд и выйти. Как бы Рафаил ни пытался выбелить себя и сказать, что его мать была неправа, он всё равно не мог испытывать отвращение к ней и злился ради галочки только первую неделю. Она всегда старалась для них с братом и хотела, чтобы всё было хорошо. И было стыдно за собственные эмоции и желание не видеть её. Как ни крути, он соскучился. Дугар Якович идёт рядом и молчит, будто бы понимает, что от его стёба и попыток разрядить обстановку не будет лучше. И вот, они заходят в зал. Сердце падает в пятки, а дыхание перехватывает чья-то сильная рука, не трогая кожи. Мама, снова со своей красной помадой на губах и духом сандалового парфюма, видит его и встаёт с кресла. Дугар останавливает её на полпути к Рафаилу, тихо говорит что-то, а потом разворачивается и уходит из комнаты. Не получается вспомнить момент, когда он так долго стоял в чьих-либо объятиях. В детстве, наверное, было. И сейчас казалось, что всё; расстройство пищевого поведения, игра на пианино, одиночество; всё это не было реальным. Дурной сон, после которого Рафаил проснулся и пошел в спальню родителей. Отца там часто не оказывалось по ночам, поэтому он засыпал в объятиях матери. -Ну, как ты тут? -Она отстраняется, отходит на шаг и улыбается. Натянуто и грустно. Верфской задумывается. Что ему сказать? "Холодно, сложно, но кормят хорошо"? "Наконец нашёл себе друга, но не могу перестать думать, что не заслуживаю его"? Или вовсе промолчать? -Всё хорошо. -Да, по тебе видно, что ты похорошел! -Женщина оглядывает его с ног до головы. Рафаил вспоминает, что впопыхах случайно схватил с вешалки мастерку Саши. -Выглядишь здоровым... Ком отвращения к себе застревает в горле. Наверное, она просто хотела сделать комплимент. Но очень сильно ошиблась с выбором слов, потому что последнее, как хотел бы выглядеть Рафаил - выглядеть здоровым. -Спасибо. А ты загорела. Выбралась куда-то на выходные? -Он давит в себе подкатывающие слёзы и тоже улыбается. Лучше поговорить о солнце, лете и улице, чем о здоровье. -К Роме в деревню ездила, гостинцы бабушке вашей отвозила. Когда он возвращается обратно, Дугар снова молчит. Потому что не знает, как "ты ж живой скелет" с его шутливым тоном помогло бы делу. И всё становится каким-то мерзким. Одежда полнит, запахи отвратительны, кожа жирнится. А люди ведут себя слишком "не так". -Ты довольно быстро. -Саша откладывает телефон на тумбу и вынимает наушник из уха. Рафаил падает на соседнюю койку и стонет в подушку. -Один раз за всё время поговорил с ней, а показалось, что она ежедневно питалась моей кровью и молодостью. Слов не хватает для описания всей жалости и лицемерной обходительности, которую она показывала мне. -Говорит он вымученно. Мама никогда не была такой. Только в детстве, наверное, и то, если её все слушались. Она всегда была прямой, говорила по делу и без любезностей, но грубости не позволяла. И сегодняшний образ идеальной и понимающей матери никак её не красил. -Она сказала что-то не то? -Саша поворачивается к нему лицом, и Рафаил тоже поворачивается к нему, кладя щёку на подложенные под голову руки. -Она сказала, что я выгляжу здоровым. -Ты выглядишь здоровым. -Он попытался то ли успокоить, то ли сделать хуже. И второе, несмотря на намерения, получалось лучше. -Я выгляжу толстым. Тон получился слишком жалостливым, а голос дрожал. Поддерживать Саша умел, но не тогда, когда это касалось тела Рафаила. Ему было проще посоветовать послать всё нахуй, приободрить шуткой или успокоить нежным жестом, но не поддержать поток сознания, связанный с терапией. Верфской снова спрятал лицо в подушку. Белый свет был омерзителен, ему захотелось оказаться у себя в комнате в тишине и одиночестве. Или ту классную штуку, которую делал Саша с его волосами. -И где ты у себя жир нашёл? Покажи, может, тоже найду, а то днём с огнём не сыщешь. Рафаил ничего не ответил, лишь тяжело выдохнул. -Не дуйся. Ты выглядишь относительно здоровым, учитывая то, что, когда я зашёл в палату в первый раз, то подумал, что на койке кто-то двухсотнулся, а убрать забыли. Это заставило улыбнуться. Чувство юмора у Саши было потрясное, как и его словарный запас, от которого иногда было откровенно плохо. Временами такие фразы проскакивали, что казалось, что вместо бывшего торчка над Рафаилом, скрючившемся от смеха, стоит апостол Пётр. И из его уст "здоровый" звучало не как издевательство и поддержка, а как факт того, что внешний вид у Верфского здоровый. Без ожирения последней стадии, мерзких жировых складок, а с более-менее здоровой кожей и живым видом. -Когда ты вошёл в палату, мне показалось, что ты сейчас зарежешь меня за неправильное слово. -Рафаил приподнялся на локтях и тряхнул волосами. -И за масть спросишь. -Что? -Романов выгнул бровь и ошалевше посмотрел на него. -Нормально ты ошибся. -Есть такое. Я так ахуел, когда ты начал распаковывать свой чемодан, а там гардероб Влада Цепеша и Вилле Вало вместе. Конечно, это было ужасное преувеличение. Во-первых, Влад Цепеш вампир только по слухам, во-вторых, Вилле Вало не был готом, а в-третьих, гардероб Саши был похож больше на гардероб Атсуши Сакурая. Но Саша не знал его, поэтому пришлось найти кого-то известного в их кругу. -Вообще не знаю, зачем взял эту кучу вещей. -Можешь по вечерам устраивать мне шоу дрэг-квин. Романов пустил смешок. И Рафаилу тоже стало веселей на мгновение, но он почти сразу вспомнил о недавнем разговоре с матерью. Он опустил глаза, поджал губы и позволил волосам спуститься на лицо. Взгляд был устремлён ровно в пуховую подушку, будто бы пытаясь сделать рентген наволочки и наполнения. -Рассказывай уже. -Ныть Рафаил не любил, особенно по таким пустякам, как "мне показалось" и "я почувствовал". Но одной лишь просьбы не очень ласковым тоном хватило, чтобы он таки начал ныть. -Я уёбок. -Выдохнул он. Саша уже открыл рот, всей своей активной мимикой показал негодование, но Верфской продолжил, отводя глаза в сторону. -Моя мать точно не заслужила того, чтобы её сын лежал в дурке с самым тупым расстройством на планете. Я всегда старался быть лучшим для неё, помогал, -или пытался, не суть-, но в итоге сам стал проблемой. Она там ходит, волнуется, пытается скрыть это от бабушки с дедом и брата, пока я тут отлёживаюсь без прогресса в лечении или игре. Я сто процентов её разочаровал, но она пытается помочь, поэтому я не могу на неё злиться. Но, блять, злюсь, потому что её попытки помочь и понять очень тупые. -Рафаил закончил свою речь тяжёлым выдохом и упал головой на подушку. -Ты не уёбок. -Слишком нежно произнёс Романов. -И уж точно не разочарование. Особенно для своей матери. Она просто расстроена тем, что тебе тяжело. Наверное, Рафаил нуждался в этих словах. Но понимал, что, если они не сменят тему, то он разрывается. -А твоя мать? -Он не помнит, когда они с Сашей говорили о его семье. Саша не врал, просто не говорил без надобности. Всё, что Верфской вычленил для себя из его рассказов, - это то, что у них трёхэтажный дом, две собаки, а отец его какой-то там депутат. Этого было достаточно, чтобы ахуеть и больше никогда не спрашивать. -Моя, наверное, не очень меня хотела. Я для неё только как функция молчания о её хахалях и иногда красивый маникен для фото. -Романов говорит об этом с небывалой лёгкостью, как будто бы привык. Но, наверное, к такому не привыкают. -Какой ужас... -Да нормально. Мы с ней стоим друг друга. -Всё равно несправедливо. Типа, она породила тебя... -Рафаил не успевает договорить. -Она меня и убьёт? Тяжёлый вздох выходит как-то сам, Верфской перекатывается на спину, прикрывает ладонями лицо и протяжно стонет. Саша улыбается то ли со своей шутки, то ли с реакции. -Какой же ты мудак, говорить с тобой невозможно... Теперь же он и вовсе начинает смеяться. Как будто не был ненужным ребёнком. -Я ещё и за дозу трахался. -Что? -Рафаил выгибает бровь и убирает левую руку с лица, чтобы видеть соседа. -И не такое бывало. -У Романова же улыбка не сходит. -А я во время КП ел штукатурку и грифель. -Как можно было до этого додуматься? -Приходится намеренно не думать об образе матери, которая могла заметить его переедание. Это было бы унизительно. -А как можно было трахаться за дозу? -Резонно. Более диалог не клеился. Неловкости и недосказанности не было, а тишина на мозг не давила. Рафаилу было хорошо этим ужасным утром, он уже начал проваливаться в сон, которого так не хватало из-за здешнего графика, но был грубо прерван звуком из колонки над дверью. Раздражающе высокие ноты мелодии зазывали в столовую, и ему идти не хотелось, и возможность остаться в палате была, но он всё равно встал. Потянулся, прохрустел спиной, словил от Саши комментарий об обилии хруста, перепутал их мастерки, решил не исправляться. В коридоре на контрасте с нагретым воздухом палаты и тёплым одеялом было намного холоднее, чем раньше. Даже Дугар Якович приоделся, натянув под халат непонятное одеяние. Или халат, или бондаж-устройство. Наверное что-то народное. Это, конечно, не осталось без их с Сашей внимания, несмотря на то, что терапевт даже не глянул в их сторону в столовой. На позднем завтраке раздавали яблоки, салат из свеклы и неопределённую жидкость с запахом фруктов. Если салат Рафаил не съел из-за своих предпочтений, напиток попробовал и решил не пить, то яблоко оставалось целым. Саша последовал его примеру. Но и яблоки им съесть не удалось, потому что Романов, руководствуясь только своими навыками циркача (очень хуёвого), решил научиться жонглировать на них и схематично разъебал одно своё яблоко, одно яблоко Рафаила и яблоко от Дугара, которое тот решил пожертвовать Рафаилу. А потом, протерев стены и пол от кусков плода, сел читать Булгакова с важным лицом. С очень красивыми, кстати говоря, важным лицом. Саша был красивым. Красивым прям по-модельному. Глаза у него были светлые, а ресницы и брови тёмные. И волосы у него всегда лежали не кудрями, а аккуратными волнами. Конечно, в образе его до сих пор сквозила мертвятина жуткая, но она только красила, добавляя вечные синяки под глазами, скулы и типаж главного героя фильма Тима Бёртона. Конечно, если снять с него дурацкие прямоугольные очки и пирсинг с губ, потому что они никак не вписывались в образ изнеженного ребёнка викторианской эпохи. Рафаил смотрел внимательно, пропуская слова актёра какого-то фильма мимо ушей. Заметил, что у Саши верхняя губа вздёрнута так, будто бы он чем-то недоволен. Что на переносице есть два шрама от прокола, а ресницы у него растут прямо, придавая глазам уставший вид. Линия челюсти чёткая, но не углообразная. В Романове преобладала мужественность, но она не исключала элегантность и плавность. Он был эталоном. Раньше Рафаил думал, что самые красивые люди в его жизни - тощие рок-звезды девяностых из Японии, актёры старых фильмов и его мама, но сейчас, встретив психбольного бывшего наркомана с богатыми родителями, -казалось бы, каждый факт по-отдельности уже пиздец-, он понял, что никого красивее никогда не видел. Саша красиво смеялся, кривил верхнюю губу, если что-то не нравилось, красиво делал всё, за что брался. Рафаил хотел бы сказать, что рядом с ним ощущение собственного ожирения и уродства усиливается, потому что на фоне Романова он - толстый ребёнок, но сказать не может. Мерзко. Опомнившись, Верфской переключает внимание на экран телефона и поправляет наушник в ухе. "Прекратите ухмыляться, мистер Далтон" - рапортует голос, прежде чем Рафаил начинает мотать назад. Опять он пропустил самый интересный момент фильма. До обеда они с Сашей коротают время так, что есть хочется уже через час после второго завтрака. Ради правды, Рафаил не планировал делать то, чем они занимались. Просто хотел посмотреть фильм, заснуть под него, а потом проснуться в обед от звонка, но у Романова на него были другие планы. В коридор категорически запрещалось выходить без тапочек. Но плитка, гладкая и блестящая, так манила к себе, будто бы шепча "прокатись на мне, используй меня, как последнюю шалаву...", что было принято решение начать въебываться в стены с разбега и ещё один раз в вахтёршу, которая пришла по зову камер и нарушению дисциплины. Заставила разбежаться по палатам, пригрозила кулаком, а потом ушла на свой первый этаж. После, как Саша выразился, "леблядиного озера", имел место быть отдых. Ради которого в один ряд были сдвинуты все шесть коек и отодвинуты тумбочки. Дугар зашёл на секунду в их палату, посмотрел сначала на кровати, потом на них самих, затем на бананы из передачки Романова, лежащие на тумбе, закатил глаза, открыл рот, чтобы что-то сказать, но ничего не произнёс, а далее вышел. Рафаил с Сашей пытались угадать, что же он хотел им передать, ещё минут десять. Варианты были разные. От "я в чайхану, вам что принести?" до "два понедельника вам жить, черти". Сошлись во мнении о том, что это был неудачный зевок. После отдыха и восполнения сил снова захотелось что-то сделать. Была идея зашторить окна, выключить свет и играть в какую-нибудь пугалку, но она быстро отпала, только прозвучал звонок, знаменующий начало обеда. Приём пищи был откровенно странным. Дугар почти всё время смотрел на них из-под своих могучих бровей взглядом, читающимся как "только попробуйте ничего не съесть", половины женского отделения не было, а вторая половина почти не выёбывалась, что было очень удивительно. До этого стабильно каждый день у кого-то случалась истерика, кого-то выводили, а кто-то рыдал от насильной кормёжки. -Как думаешь, чего он недовольный такой? -Саша перегнулся через стол и сказал это так тихо, чтобы никто, кроме них двоих, не услышал. Рафаил пожал плечами и продолжил ковырять ложкой мисо суп. Сегодня их баловали азиатской кухней, что было очень удивительно. Конечно, в клинике еда была намного вкуснее и разнообразнее, чем в больнице, но настолько изысканные блюда были очень редки. Пару недель назад подавали смузи из клубники и банана, что уже заставило ахуеть и не расхуеть, а тут уже мисо суп. -Он всегда злой. -Не надо мне тут, утром был добрее Деда Мороза. -Наклонясь обратно под суровым взглядом объекта обсуждения, Романов тоже взялся за ложку. -Может, он просто потерял половину отряда и расстроился? -Рафаил намекнул на пропажу доброй половины женского крыла. Саша поправил очки и улыбнулся. -Неудачное жертвоприношение. Завтра жертвами станем мы. Саша ошибся. Жертвами они стали сегодня. Причём сразу после обеда и во время сончаса, в который Рафаил собирался хорошенько проспаться и выпить чаю. Оповестили их тогда, когда он уже улёгся в постель, накрылся пуховым одеялом и закрыл глаза. Кажется, изначально Дугар хотел сказать что-то иное, но, снова увидев пять кроватей, сдвинутых в один ряд, нахмурился и изменил направление своих мыслей. "Бегом в четыреста второй, там сейчас групповая консультация, вам полезно будет" - прозвучало, словно гром среди ясного неба. От безысходности хотелось закричать в подушку, но Рафаил обошёлся вымученным стоном, а Саша - закатанными глазами. Как оказалось, даже терапевт, ведущий консультацию, не знал о том, что к нему придут ещё два человека. В кабинете по ощущениям собралась вся больница. Несколько человек из наркологички, всё отделение расстройства пищевого поведения, человек десять из отделения общего типа и ещё мелочь. Конечно, габариты комнаты, которая была размером с квартиру Рафаила, не мешали расположению в ней полсотни человек, но приятно не было. И с Сашей их рассадили по разным углам, из-за чего находиться в помещении стало вообще невыносимо. Если Романову повезло, что ему выделили кресло, то Рафаил мучился на диване между двумя ано-бабочками, пытаясь не смахнуть рукой капельницу одной из них. Место было откровенно унылое. А ситуацию усугубляла ещё и общее спокойствие вкупе с сонливостью Рафаила, из-за чего казалось, что досидеть до конца сеанса совсем невозможно. Тем не менее, ситуация оживилась, стоило включиться в работу, не забывая о переглядываниях с Сашей. Тот тоже не был в восторге от обстоятельств, но работал. Сначала задания были слишком простые. Удобно сесть, закрыть глаза, откинуть голову назад. Немного напрягала оптимистичность ведущей и идеализация мира, но ничего не было отвратительно. В клинике такими были все взрослые, которые видимо считали, что больной человек - это тупой человек, которому надо разжёвывать прелести жизни и то, как хорошо, что светит солнышко. Рафаил, конечно, тепло любил, но из принципа говорил, что ненавидит. -А теперь представьте идеальное место для своего отдыха... -Заговорческим тоном прошептала ведущая и сделала паузу. -А теперь я буду спрашивать вас всех поочерёдно. Слушайте внимательно, глаза не открывайте. Изначально была мысль о том, что женщина была или рабочей отдела кадров, или гадалкой, потому что ни разу имён она не спросила. Но на место занимательным теориям о ведьмах и пророках пришло разочарование. Господи, каких только прилагательных Рафаил не слышал... Изначально он думал, что немного подремлет, пока остальных спрашивают, но игра "угадай что выкину" от ведущей была интереснее. "Замечательная девушка в очках с рыжими волосами", "очаровательный мальчик с пластырем на шее", ещё куча комплиментов и обобщённых описаний... Кто-то из толпы назвал своё идеальное место шумным торговым кварталом в Америке, кто-то сказал, что не прочь жить в горах... Рафаил не хотел ни в Америку, ни в горы. Его идеальное место было иным. Холод, мороз, поднимающийся от моря, камни и одиночество... Излишняя драматизация, наверное. Он хотел жить в своём доме. Чтобы паркет был ёлочкой, пол всегда был прохладным, а в комнате, обязательно тёмной и большой, у кровати лежал пушистый ковёр. Чтобы было тихо, чтобы далеко от людей и красиво. Он хотел спать на большой кровати у окна, чтобы ночью раскрывать шторы и по-долгу смотреть на простирающуюся темноту. Хотел, чтобы в комнате не было ничего, кроме спального места, подоконника, служащего тумбочкой, и огромного шкафа. Хотел долго лежать под ватным одеялом в холодной комнате. Хотел, чтобы под пледом его грело маленькое пушистое тельце. Может быть и большое, ушастое и шумное... Хотел не быть одиноким совсем. Хотел часто готовить на кухне ранним утром для кого-то, иметь блюдце с перстнями и постоянно путать их. Хотел часто смотреть на чьё-то лицо в лучах лунного света из открытого окна. Хотел играть на пианино в большой комнате, не боясь никого разбудить или помешать. Хотел, чтобы не было заметно его топота ног и того, как паркет прогибается под весом. Хотел готовить и не есть, чтобы не толстеть. Хотел не замечать жира на костяшках пальцев, гладя чужое лицо под светом луны. -Ангельской внешности молодой человек с белыми волосами? -Тянет конец ораторша. Рафаил понимает, что обращаются к нему. -Идеальное место... Берег моря, снег и камни. -И всё? Нет, не всё. Губы с серебряными колечками, взгляд уставших глаз, чёрные жилетки, рубашки и ногти. -Всё. -Верфской говорит ровно. Дальше он не слушает. Дремлет, обнимая себя руками и закрывая лицо волосами. Угораздило же его. И из лёгкой дремоты вырывает его знакомый голос. -Крайний Север, возможно, Заполярье. Очень отдалённое, безлюдное место. Дом в стиле классицизма с большими потолками, вид на пристань. -Мурчит Саша. Он, наверное, тоже успел устать за всё это время. Рафаил думает о том, как могло бы выглядеть описанное место. Думает, что пристань не бетонная и не плиточная, а определённо деревянная. Из тёмного дерева, на сваях и такая, с которой можно свесить ноги. Дом обязательно бело-голубой и с большими окнами. Вымощенная дорога от крыльца до пристани. Саша, наверное, будет прыгать с разбегу в море и кидать в него камни блинчиками. В доме у него абсолютно точно высокие потолки и увесистая люстра. Огромные чёрные шкафы с ящиками из стеклянных панелей будут стоять в библиотеке, а около них мягкий диван с пледом. Готический домик, печатная машинка, напольные лампы и граммофон. Солнечный свет, проникающий через витражные окна, переполненные окурками пепельницы. Саше подходило это возвышенное уединение больше, чем кому-либо ещё. По окончанию деления мыслями снова приходится открыть глаза. Веки кажутся тяжёлыми, норовят снова закрыться, но Рафаил усиленно сопротивляется своему желанию откинуться на спинку и задремать. Лишь ставит локоть на колено, закатывает кисти в чужую кофту и делает всё, лишь бы не смотреть чуть правее ведущей. Он вспоминает своё мысленное описание Сашиного дома. И в голове проскакивают непростительные, ужасно неприличные и пошлые вещи. Не задумываясь, Рафаил представляет следы от сигарет на своей коже. Сам он не курит, но Романов, как выяснилось, был заядлым курильщиком. Только вот сигареты в передачках ему не носили, из-за чего он был вынужден бросить. Это, конечно, к лучшему. Курить плохо и вредно, Саша точно не заслуживает рака лёгких или что там ещё бывает, но ради острых ощущений Рафаил хотел бы почувствовать, как окурок прожигает его кожу. Окурок, который только что курил самый красивый человек на свете. Пока ведущая толкала мотивационную речь, Верфской успел просверлить отверстие диаметром в примерно два сантиметра в чьей-то ноге. Ему не стоило настолько глубоко задумываться о предполагаемом желаемом месте жительства друга. Это как минимуму заезженная пошлость, а как максимум просто глупо. Он не настолько мазохист, чтобы об него тушили окурки. Как минимум хоть какое-то самоуважение у него присутствует. -... Здоровыми членами общества. -Рафаил выплывает из своих размышлений только тогда, когда ведущая начинает прощаться. -А на этом моменте я хочу попрощаться со всеми вами, замечательными, но потерянными детьми. Знайте, что здесь вам каждый врач сможет помочь даже вне сессии, если будет тяжело. До свидания. Выпрямляясь и встряхивая волосами, Верфской поднимает глаза и ищет ими Сашу. Тот стоит у своего места и смотрит в ответ, будто бы взглядом говоря "пойдём отсюда быстрее, я сейчас усну". Выглядел он ужасно недовольным и заспанным. Наверное, они оба задремали во время сеанса. Подождав, пока соседка выкатит капельницу, Рафаил встаёт и широкими шагами идёт к другу. По всей видимости, идти сейчас к выходу - ужасная идея. Куча заторможенных и слишком активных пациентов толпилась у дверей, а капельницы выкатывались с отвратительным звуком битья колёсиков об порог. -Сколько сейчас? -Рафаил встаёт рядом и потягивается, хрустя спиной. С недавних пор он начал разваливаться. -Нормально, два часа до полдника. -Саша поправляет пальцем очки и кутается в голубой свитер. Не свой, конечно. -Спать идём или кофе пить? -Спать, наверное. Я думал, что прям на диване засну. -Тоже самое. -Ещё бы тебе не заснуть. Царское ложе выделили сыну депутата. -Собеседник наконец улыбается. -Связи, дорогой, связи. -Он откидывает волосы назад изящным жестом и подмигивает. Почему-то это "дорогой" ощущается намного теплее, чем уже давно произнесённые прилагательные. -Капиталисты ебаные. Разговор не клеился. Да и толпа пациентов разошлась, что значило, что они могут наконец пройти на выход. В коридоре было тихо. Их крыло было самым отдалённым от всех кабинетов и помещений, а в самом крыле они были вдвоём. Единственным доступным досугом являлась комната отдыха, разделяющая их с женским корпусом, но стена, отделяющая их, была несущей, из-за чего никакой звук не мог проникнуть к ним. Два кабинета, туалет, душевая и две палаты - всё, что было у них. В коридоре, конечно, можно было посмотреть телевизор и посидеть на диванчиках, но ничего интересного не показывали. Были два новостных канала, один христианский и "Карусель" с глупыми мультиками. Рафаил бы предпочёл "2Х2" или "Дисней", но ни того, ни того персонал добавлять не собирался. Говорили что-то про политику заведения, триггеры и эмоциональное состояние... Впрочем, как всегда. Тогда Рафаил спрашивал про то, когда ему отдадут телефон. И получал ровно такой же ответ, только с припиской того, что ему надо добиться хоть какого-то успеха в терапии. -Надо потом поговорить про архитектуру. -Прерывает молчание Саша, и слова его звучат на весь коридор, несмотря на тишину голоса. -И про интерьер. -Добавляет Рафаил ещё тише, но это не спасает. Они заходят в палату. Воздух снова холодный, из-за чего никто даже не думает о том, чтобы снять кофты. Рафаил падает поперёк сдвинутых кроватей так, в одежде, а потом стаскивает со своей кровати, давно расстеленной, одеяло. Накрывается до носа, подкладывает под голову подушку, а потом смотрит на место рядом с собой. Саша тоже примостился, но уже под двумя пледами. -Можем обратно передвинуть, если хочешь. -Верфской падает головой на подушку и сразу ощущает тяжесть мозга. -Не. Коротко и лаконично. Нравится. Засыпать с ощущением тепла рядом, может и на расстоянии полуметра, тоже нравится. Сон шёл так, как будто он не спал пару недель так точно. Матрасы, на которых можно было растянуться в неведомых положениях, казались невероятно мягкими и удобным. Дома у Рафаила была ортопедический матрас, большая подушка и плед с рукавами, но это не имело значения, ведь сейчас он спал на самом удобном месте на земле. Он кутается в одеяло и тычется лицом в изгиб локтя, засыпая. Встать получилось. А проснуться - нет. Рафаил сидел в столовой над фруктовым салатом и не до конца осознавал свою сущность. Он забыл расчесаться, прийти в сознание тоже забыл. И Саша был не лучше. Взлохмаченный, без очков и щурящийся от света. Откуда-то подходит Дугар. Промелькнет мысль, что он является Шефом местного разлива, только доктором, не чёрным и не толстым. А ещё не поющим пошлые песни. -Зашёл во время обхода к вам. Такое сонное царство устроили, аж к вам лечь захотелось. -Рафаил даже глазом не ведёт в сторону терапевта. -Саус Парк. -Тихо говорит он, покачивая вилкой в руке. -Что? -Дугар Якович чуть наклоняется. -Мы живём в Саус Парке. Саша немного дрожит от смеха. -Не проснулся? -Наверное, это не было обращено к нему. -Разве не заметно? -Слышится голос Романова. Две пары глаз пялят в сторону Рафаила. -Даже слишком. Ладно, не отвлекаю. Скажи ему, чтоб ел. Огромная тень, загораживающая свет, уходит вдаль. Этот вечер будет долгим. Верфской просыпается только ближе к своему приёму у психотерапевта, но теперь уже не хочет вставать. Может, спать ему больше не хочется, но нападает такая неимоверная лень, что сил нет даже для того, чтобы достать ручку и записать свой приём пищи в дневник. А Саши в палате нет. Он у своего психотерапевта. Из-за давящей тишины накрывает поток мыслей. Думать Рафаилу нравилось. Он всегда подвергал всё сомнению и пытался посмотреть на что-то под другим углом, найти опровержение собственным мыслям, но очень часто это не играло на руку. Каждый раз, когда он оставался наедине со своими рассуждениями, сомнения выводили его на самоанализ. Он думал о том, что он толстый, ему надо худеть, но каждый раз натыкался на вопрос о том, правда ли это. Часто думал о том, что его диеты слишком жёсткие, но пресекал эти мысли фразой "жалость к себе - удел слабых". Слабым Рафаил не был. Физически? Несомненно. Но у него была воля. Он не ел днями, часто играл, даже если не хотелось. У него были цели, и он их достигал. Сейчас же его жизнь, некогда яркая впечатлениями и музыкой, превратилась в существование. Он не ставил себе цели выучить что-то или скинуть до определённой цифры на весах. Выздороветь он тоже не очень хотел, но всё чаще ловил себя на мысли о том, что хорошо было бы не думать о своём теле и себе плохо. Терапия, наверное, удавалась. Или Саша, изо всех сил старающийся уйти в ремиссию, на него так действовал. Просто жить стало проще. Рафаил переводит взгляд на часы, висящие над дверью. Ему пора идти на приём. Встаёт с кроватей, хрустит спиной, пальцами. Суёт ноги в пушистые тапочки и надевает кофту. Свою. Застегивается до конца и выходит в коридор. Саша не перепутал их кофты, и это в какой-то мере разочаровывает. В их крыле тихо, и кажется, что никого в здании нет. Можно закрыть глаза, насладиться покоем и сбавить шаг. Чтобы потом со всей силы вписаться лбом в дверь и выругаться, кажется, на всю клинику. После терапии настроение неожиданным образом поднимается. Сеанс прошёл хорошо, не было никаких острых вопросов, Оксана Яковна не наседала и спрашивала о любимой музыке и детстве. Детство у Рафаила было счастливое, воспоминания были красивыми и полными детской радости, а музыка занимала отдельное место в сердце, если не всё сердце полностью. Давно он себя таким одухвотворённым не чувствовал. Шагая по коридору в гробовой тишине, Верфской думал о том, чем поделиться с Сашей. Он знает, что стоит зайти в палату, и начнётся мытьё мозга друг другу. И что же сказать? Терапия была скучной, мы обсуждали ровно то, о чём ты успел от меня наслушаться? Мне дали очередной бесполезный дневник эмоций, заставили рисовать какие-то кружочки? О поведенческом эксперименте, который будет проведён над ним и из-за которого состояние ухудшится? Из всего оговоренного внимания стоило лишь последнее. И то, только из-за вопроса о том, что же ему такое "триггерное" включат в рацион. Ураниум, берёзовую кору, учебник по химии? Для Рафаила вся еда в принципе была триггерной, если так посмотреть, поэтому казалось, что ему правда добавят что-то несъедобное. -Вечер в хату, салага. -Кидает он, заходя в палату и на ходу скидывая тапочки куда-то под кровать. Саша сидит на самой дальней койке, подложив себе под спину все подушки и пару свёрнутых одеял. -Сегодня без оскорблений достоинства и рода? -Он шуршит страницами книги, а после и вовсе захлапывает ту, кладя на тумбу. Рафаил падает рядом на подушки и сшибает своей рукой эту же книгу. -Посмотрим по обстоятельствам. Как приём? -Выдыхая между фразами из-за невероятных усилий, приложенных к поднятию книги с пола, спрашивает Верфской. Саша молчит, снимает очки, трёт переносицу, складывает те в открытый чехол, а потом тяжело вздыхает. Любил же он напустить пафоса. -Просто невыносимо... -Он упирается руками в свой лоб и вплетает пальцы в корни волос. -Почему всегда так необходимо давить на болевые точки и брать на слабо? -Мотивация? -Предположил Рафаил, укладывая голову на подушку в опасной близости с чужим плечом. -"О, давай ты оближешь слоновую ногу внутри Чернобыльской АЭС, ты же сильный, правда?" или как? -Саша уже начинал кипеть злостью, и с каждым словом тон его повышался. -"Я не думаю, что ты сможешь закончить терапию, у тебя же совсем нет успехов"! Ахуеть, спасибо! Вот это мотивации насыпала, завтра же в пять утра на твою терапию пойду, потом спортзал и чтение книг по психологии восемь часов! -Тише, не кричи. -Рафаил положил ладонь на его предплечье и провёл вниз. -Может, она и добивалась того, чтобы ты разозлился и пошёл ебать мотивированный на поправку? -Да понял я, только не каждый же сеанс мозги сношать этой мотивацией... -Под конец Романов выдыхает и откидывает голову вниз, а Рафаил осмеливается обхватить его руку объятиями. Сейчас ему сложившаяся ситуация напоминала перемену после урока с бесячим преподавателем. Обсуждения несправедливо поставленных колов, причитания по поводу двойных стандартов и родное "у неё просто мозг в бампере её широченном находится, а в голове помои". Обсуждения такие были частыми, и часто сам Рафаил принимал участие. Больше он нигде в жизни класса не светился. Учился? Учился. Общался? Общался. С несколькими людьми - постоянно, и ими чаще всего были различные соседи по парте. На каждом уроке разные, но оставалось неизменным одно - место. Четвёртая парта первого ряда, прямо за самым широкоплечим одноклассником. Рафаил долгие года не общался с кем-то так тесно, как с Сашей, причитающим о бесячем терапевте. -И как с мотивацией? -С одной стороны, её выкидоны дают мотивацию быстрее закончить терапию и вправить мозги, но, как подумаю, что это только ради того, чтобы я так думал, уже как-то не хочется. -Романов сгибает руку с локте и проводит пальцами по кисти Рафаила, заставляя улыбнуться от пробежавшего холодка. -А у тебя как? -Он поворачивает голову вбок и смотрит в упор. Верфской резко перестает улыбаться, ненавязчиво отодвигается и убирает ладонь. -Да как обычно. Новый рацион у меня будет, добавят жареных змей и линолеум в маринаде. -Говорить без запинок выходит с трудом. Наверное, он позволил себе лишнее. -О, слышал о такой терапии. Но мне казалось, что тебе уже добавили всё "запретное". -Саша заканчивает фразу, но меньше, чем через секунду, щёлкает пальцами и приоткрывает рот в смешке. -Или Дугар на оленях прискачет с краснокнижным животным? -Из Австралии. -Мысли глобальнее. Из Чехословакии. Как бы Рафаил ни пытался, улыбки не выходит. Какая-то смертельная тоска сковывает лёгкие и отказывается выходить. Иногда бывает, что безо всякой на то причины становится так плохо, что блевать тянет. В такие моменты хочется уйти в комнату, открыть окно, лечь на кровати спиной и закрыть глаза. Дышать глубоко, прямо, а думать только о чём-то хорошем. Включить музыку с каким-то пошлым текстом, чтобы не думать. Рафаил перестать думать не мог. Новость о добавлении запретного продукта не была оценена в момент оглашения, из-за чего до него только сейчас дошло, что он станет жирным. Сейчас его тело и без того стало в два раза шире, чем до попадания в клинику, а потом оно разрастётся до состояния бочки. И за что людям его любить? До того, как попасть в больницу, Рафаил думал, что его могут любить за внешность. Тогда он выглядел более-менее, был в своём минимальном весе, носил то, что нравилось и смотрелся хорошо. Когда наступал момент отвержения собственной внешности, поступала замена. Его можно любить за музыку и каноны, сыгранные на пианино. Сейчас же ни то, ни то не было главным. Тело было невероятно огромное, и маленькие привычки, формировавшиеся с давних пор, причиняли боль. Сомкнуть пальцы вокруг запястья было возможно, но не было настолько много пространства, чем раньше. Трогая свою шею, Рафаил все чаще ощущал на ней куски жира, а пижамные штаны, некогда нуждающиеся в шнуровке, чтобы не падать, сидели на тазовых костях плотнее. Верфской помнил времена, когда ему было хорошо, из-за чего становилось хуже. -Господи, как я ничтожен... -Рафаил злился не на мать, сдавшую его в клинику, не на врачей и не на психотерапевтов. Он злился на себя за то, что позволил себе поддаться влиянию извне и правда подумать о том, что его отношение к телу нездоровое, и ему нужна помощь. -Включай Radiohead, я так больше не могу. -Получается натянутый смешок, вместе с которой из-под слизистой оболочки глаза просится слеза. Саша, наверное, удивлён. Ему должно быть неприятно в окружении человека, мотающего сопли на кулак под депрессивное нытьё для инцелов. И Рафаил порывается встать с койки, уже хватается пальцами за угол тумбы, опираясь, но останавливается. Чужая рука плотно вцепилась в край его кофты, а отпускать не планировала. -Почему ты ничтожен? -На грани различимого говорит Саша, и слушать его не хочется. Да, идеальный-идеальный Саша. Саша с золотой медалью, Саша сын депутата, Саша, который хочет вылечиться и добровольно уходит в клинику. Саша, всегда понимающий и блещущий своей идеальностью. Саша был идеален и добр, из-за чего на него, идеального, давить собственными мыслями не хотелось. -Отцепись. Ничтожен и ничтожен. -Казалось, что от каждого слова слёзы подступали с ещё большей силой. Плакать Рафаил ненавидел. Примерно в той же мере, что ощущать еду у себя в желудке, если не больше. Тем не менее, он прекрасно понимал, что плач - обычное явление, такое же, как хруст позвоночника и ли кашель. Вызывается какой-либо причиной или просто из-за того, что давно не плакал. Но плакать было хорошо только перед сном, когда слёзы еле заметным холодком спускаются по щекам и впитываются в наволочку. Плакать без причины или из-за усталости, но никак не из-за жалости к себе при людях. Ладно, при человеке. Морда будет опухшая, глаза красные, как и шнобель, а настроение на нуле. Нет, Рафаил точно не собирался сейчас рыдать. -Лучше расскажи, я сделаю всё... -Слишком загнанно для своего положения говорит Саша и ослабляет хватку. Теперь давит не физически, а морально. -Всё, что попросишь, Рафаил. Верфской останавливается на секунду в раздумьях, а после окончательно выдёргивает свою руку из охвата чужой. Не говорит ни слова, накидывает кофту и выходит. Идёт по коридору, вытирая глаза рукавом, и с досадой замечает, что снова надел чужую вещь. Пару часов назад это могло бы развеселить и умилить, но сейчас же ощущалось давящее чувство вины. Вины перед матерью за то, что не оправдал её ожидания и загремел в клинику, вины перед собой за то, что так и не достиг цели, но больше всего вело к ружью чувство вины перед Сашей. Перед человеком, который стал первым настоящим другом и скрасил будни, перед тем, кто услужливо предлагал своё плечо в качестве подушки для нытья и клялся в исполнении всех желаний. Перед идеальным, понимающим и добрым Сашей с щенячьими глазами, смотрящими снизу-вверх. Рафаил не заслуживал ничего из всей этой доброты. Ни делёжки одних наушников, ни совместных просмотров фильмов, ни игр в карты, ни смежного гардероба. И даже взгляда не заслужил. Заходить в туалет приходится тихо и медленно, чтобы два врача, беседующие на диване в коридоре, ничего не заподозрили. Рафаил не очень хотел объясняться, почему он плачет, потому что сам того не знал. В санузле все кабинки настежь открыты, что даёт ложную надежду на то, что никто не услышит эти судорожные попытки успокоиться. Рафаил смотрит в зеркало. Час назад ему было плевать на собственный вид, а сейчас он казался отвратительным. Волосы лежат грязной волной, глаза красные и опухшие, а щёки... Являются щеками, а не скулами. Шея толстая, на её фоне голова является будто бы продолжением линии, а пальцы, хватающие корни волос в попытке растрепать и продать объем, больше похожи на сосиски. Большего чудовища свет не видал. Наплевав на волосы, Рафаил выкручивает кран холодной воды на полную мощность и умывается; трёт глаза, проводит кончиками пальцев по скулам и вискам сверху-вниз, пытаясь согнать отёк, но в отражении меняется только выражение. Гримаса отчаяния, ужаса и неимоверной печали искажает лицо. Оно кричит о помощи, тонет в беззвучном вопле, а вскоре скрывается. Рафаил выключает воду и скатывается вниз, утыкаться глазами в изгиб локтя. Плитка холодная, по ногам бежит мороз, но он мало волнует. Под веками скачут солнечные зайчики, а после скатываются осколками зеркал по наклонной. Лучше умереть от этого же осколка, вонзившегося в горло, чем стать толстым. Больше всего Рафаил не хотел стать толстым или чтобы Саша зашёл в туалет. Ужасный стыд заставлял нервно смеяться в перерывах между всхлипами. Так стыдно ему не было никогда, потому что ни разу Верфской не плакал перед кем-то без причины. В детстве, наверное. И больше никогда, потому что каждый раз при попытке заплакать, когда было прям уж совсем невыносимо, никогда не получалось. Рафаил слишком много чувствовал, каждое слово в его адрес, каждая нота и каждый помысел вызывали в нём бурю рассуждений и эмоции, и именно из-за обилия чувств он не мог ни плакать, ни по-настоящему весело улыбаться. Это нельзя было объяснить, просто плач, смех и ярость ему всегда заменяла музыка, поэтому и было ощущение бездонной ямы в районе лёгких. И кирпича в желудке. Успокоиться долго не получается. Вернее, рыдать Рафаил перестаёт уже через минут десять, но не может заставить себя встать. Сквозняк мирно обдувает щиколотки, а отражение в зеркале будет помятым и вспухшим. Если он встанет, то уже больше не заплачет. Если встанет, то пойдёт обратно твёрдой походкой и будет улыбаться, поэтому этот момент сомнения - последний, когда можно дать волю отчаянию. Верфской встаёт. Встаёт, смотрит в зеркало, видит в нём нечто среднее между толстым младенцем-азиатом и алкоголиком с разбитым лицом, снова выкручивает вентиль холодной воды на полную и плещет ей в лицо, забрызгивая волосы. Долго смотрит на отражение, позволяя ледяным потокам стекать на воротник футболки, распускает низкий хвост, взлохмачивает у корней, а потом, утерев остатки влаги, всё таки выходит. Идти в палату не хотелось. Что он скажет Саше? "Заебись порыдал без тебя рядом, пошёл-ка ты, Александр, нахуй со своей помощью"? Конец фразы Рафаил попытался перевести в шутку, но сам не заметил, как от собственной грубости захотелось снова заплакать. Не заплакал, сдержался. Сел на диван у окна, скинув тапочки вниз, обнял колени и спрятал в них лицо. Врачи, некогда беседовавшие на этом же диване, разошлись. И не успел Рафаил подумать о том, как ему повезло с тишиной и безлюдностью в коридоре, как дверь с лестничной площадки хлопнула. Послышались лёгкие шаги, и из-за поворота выскользнула огромная тень. Дугар снова штурмовал коридоры, как всегда не вовремя и по обычаю с кофе в руках. -Эй. -Сказал он, стоя в нескольких метрах и не разворачиваясь всем телом. -Чего здесь сидишь? Саньку прибил и раскаиваешься в преступлении? -У терапевта, как подметил Рафаил, настроение всегда было, как у рубля. Нестабильное. Пару часов назад Дугар ходил мрачнее тучи, утром был в состоянии солнышка, а сейчас так вообще шутеечками кидался. -Устал от него. -Ангарский всё таки разворачивается полностью, стоит с секунду на одном месте, а после подходит и падает рядом на диван. -Жизнь в браке, да, она такая... -Отпивая кофе из пластикового стаканчика, выдыхает терапевт. -У Оксаны Яковны окно сейчас, если договориться, то сможет тебе внеплановый сеанс устроить. -Что? Нет! Этого ещё не хватало. -Рафаил хмурится, а после, понимая, что его и без того заплывшее лицо с нахмуренными бровями смотрится глупо, снова утыкается лбом в колени. -Просто извиниться надо бы. -Так чего не пойдешь? -По мне не заметно, но у меня есть и стыд, и совесть. -И в правду не заметно. -Врач улыбается, это заметно по голосу. -Ладно, пойду дружка твоего мучить. Кровь у него взять надо, а ты, так и быть, живи. -С барского плеча. -Фыркает Рафаил, ощущая, как на макушку ложится огромная ладонь. Ничего не говорит, только терпит отцовский ласковый жест. В детстве отец однажды кинул его в стену до сотрясения мозга. Случайно, кончено. И с нежностью прикладывания об стену Ангарский треплет его волосы, а после встаёт. Саша был бы по-аккуратнее в таких вещах. Ну конечно. Сравнил ладонище Дугара размахом в пару метров и изящную кисть Саши, которой тот двигал только выверенными движения и только мягко. Так и сидел Рафаил несчётное количество времени на диване. Казалось, что задремал, потому что такая пустота в голове может быть только во сне, но слышал всё. И приглушённую речь, и хлопок двери, и удаляющиеся шаги. А после была тишина. И в этой тишине мысли, тревожные и навязчивые, стали обретать голос. Сначала Рафаил вслушивался в щебет птиц, но между тонким пищанием стали промелькать сначала еле различимые, а после и кричащие фразы. Обособленные, без контекста и связи друг с другом, но трогающие до глубины души. Они были о человеческой никчёмности, о разочаровании, о том, что нельзя жалеть себя и о том, что надо бы извиниться перед всеми. Перед братом и сестрой за то, что был холоден, перед мамой за то, что доставил столько беспокойства и проблем, но сердечнее всего - перед Сашей. За собственный вид, пытающий глазные яблоки каждый день, за излишнюю молчаливость и холод, за слёзы и за всё, что могло причинить неудобства. За своё неуклюжее существование. Рафаил пытается снова задремать, чтобы не думать и не чувствовать, но прерывается громким хлопком двери и шаркающими шагами. Всем сердцем надеется, что идёт точно не Саша, но знает, что никто, кроме него здесь не может быть. Ощущается давление слева от просевшего наполнения матраса. А после выдох. Точно Саша. По ощущениям проходит вечность. Романов мнётся, это заметно, а Рафаил просто не старается говорить. Но для сподвижения поворачивает голову вбок, закрывая всё лицо, кроме глаз, волосами. Всё таки диалог начинается. -Почему не идёшь в палату? -Как всегда заботлив, добр и не в обиде. Рафаил вздыхает. -Не могу найти слов для извинения. А, нет. Не очень то Саша и добр. -Тебя в детстве часто головой об стену били? -Он злится, но всё равно беспокойно стучит пальцем по колену. -Один раз было. -Это был риторический вопрос! -Лирическое отступление, чтобы перевести дух. -Всё, пойдём уже, не извиняйся. Вставая с дивана, Романов поворачивается обратно и выжидаще смотрит сверху-вниз. Рафаил закатывает глаза. -Не смотри на меня, у меня морда опухшая и уродская. -Говорит он, намекая то, чтобы Саша повернулся обратно. -Ещё что сделать? -Пытается нагрубить Романов, но всё равно отворачивается в сторону двери, скрещивая руки на груди. У него никогда не получалось быть грубым, несмотря на то, что нахуй Рафаил ходил стабильно несколько раз на дню и ещё пару раз выходил в окно. Верфской встаёт, суёт стопы в тапочки и не сразу осознаёт, как затекли его мышцы от сидения в одной позе. Снова присаживается, матерится сквозь зубы, двигает занемевшими ногами, и только потом делает шаг. Саша идёт впереди, открывает дверь и даже не думает повернуться обратно, но Рафаил всё равно продолжает закрывать лицо волосами и опускать голову вниз. В горле неприятно оседают невысказанные слова извинения, которое всё таки должно было прозвучать после такого скандала. В палате тепло. Только зайдя в помещение, не оснащённое кондиционером, Рафаил понимает, как замёрз в коридоре. Поэтому сразу же скидывает тапочки, кидает кофту на спинку одной из коек и падает на расстеленную (на самом деле, просто никогда не застелающуюся) кровать, накрываясь пледом. В голову не лезет ни одно слово, поэтому он просто молча наблюдает из-под волос, спадающих на лицо, как Саша неспеша садится на свою постель и устраивается с книгой в полуметре от него. Опять этот Булгаков. И опять замалчивание проблемы, несмотря на давящую тишину и дрожащие кончики пальцев. Или опять нездоровится? Даже если пальцы дрожат, то какие пальцы дрожат! Тонкие и длинные, по-аристократически сложенные и с мозолью на среднем пальце. Руки очень отвлекали от мыслей. Рафаил перевёл взгляд на свои кисти и спрятал те в пледе. -Как себя чувствуешь? -Почти равнодушно произносит Романов, не отрывая взгляда от книги. -Нормально. А к чему вопрос? -Голос хрипит. И давно ли? -Ты плакал. -Утверждение укалывает куда-то вниз рёбер. Как будто это в порядке вещей и то, чём надо делиться пренепременно. -Может, тебе что-нибудь нужно? Рафаил задумывается? Ему что-нибудь нужно? Нужно. Первая цифра "четыре" на весах, здоровые волосы, дом, желательно на отшибе у моря. И немного прикосновений, если возможно. Он уже порывается высказать всё, но осекается. -Ничего, спасибо. -Выходит слишком вымученно. -Как знаешь. Золотисто-розовый свет падал на дужку чужих очков и волосы, играя на чёрном цвете коричневыми пятнами и желтизной. Рафаил не хотел спать, он хотели провалиться куда-нибудь. Без мыслей, людей. Просто с образом и силуэтом, маячущим на горизонте, словно эфемерная сущность. Но стойкое ощущение неправильности ситуации и желание забыть всю неловкость стояло тенью где-то за плечом. Резкое движение прерывает дрёму. Саша возносит руку вверх, а после мягко кладёт её на макушку. Не свою, конечно. Рафаил про себя улыбается, сжимает губы, радуется ужасно, но, чтобы успокоить истеричку внутри себя, думает "чего вы все к голове моей так привязались". -Не смотрит на меня так, мне тебя жалко. -Перелистывая одной рукой страницу, жалуется Романов. -Как "так"? -Рафаил бы поднял бровь, но он был слишком изнежен для лишних движений. -Как собака, брошенная на дороге. В частности породы "Русская Псовая Борзая". -Если не нравится, ты всегда можешь выдавить мне глазные яблоки. -Не посмею. Такие надо бережно вырезать, чтобы ни один капилляр не пострадал. -Это комплимент или план действий? -Скорее первое. -Саша смущается и отводит взгляд в сторону, учитывая то, что до этого даже не смотрел в сторону Рафаила. Наверное, он покраснел. -Оригинально. Делай так чаще. Рука на голове начинает медленно двигать пальцами, то сжимая, то разжимая корни. Приятные поглаживания так разморяют, что вскоре Верфской совсем забывает о том, что для имитации наличия собственного мозга, нужно смотреть куда-то кроме глаз своего друга. Поэтому смотрит бессознательно, лишь раз в несколько минут подмечая перемены во взгляде или мелкие детали. Млеет он недолго, Саша вскоре перестает быть хорошим человеком и, отложив книгу, убирает руку. -Куда? -Скорее в шутку, а не с укором спрашивает Рафаил и приподнимается на локтях. -Никуда, осточертел ты мне, пойду в другую страну перееду. -И резким движение прижимает голову к матрасу, чтобы вскоре снова начать круговые движения. Хочется грязно (как обычно) выругаться от прошибающей боли в виске, но как-то невдомёк. Саша сидит с минуту, глядя в потолок, а потом, вздохнув, начинает говорить. -Такая скука. Даже не почитать. -Почему? Ты же только на середине книги. -И в правду. Закладка лежала почти ровно посередине. -Мне этого Булгакова надо до конца августа растянуть. Никто мне носить их не будет как минимум до двадцатого числа. -В каком смысле? -Рафаил представлял ситуацию в семье Романовых смутно. Сначала Саша говорил, что родители его обожают, что у него в комнате выход в домашнюю библиотеку, что он сам души не чает в своих собаках, что у него всё в жизни ахуеть как ахуеть, а потом и дом отчий не мил, и сам он разочарование семьи, и собаки только держат его на этом свете. В конце концов он отрекался от первой и второй точки зрения, чтобы увести всё в третью - аскетизм. И почему-то у Рафаила было ощущение того, что мать Саши - содержанка, всегда дома, а отец работает с восьми до пяти с понедельника по пятницу. И время как будто должно было оставаться на любимого, -возможно, разобраться в этом было сложно-, сына. -В Египте отдыхают. -Зато раба по возвращению привезут. -Рафаил пожимает плечами, насколько это было возможно. -Мне и тебя хватает. -Я хотя бы не спал за дозу. -А за шпаклевку с грифелем? -Саша резал без ножа, и из-за этого было смешно. -Штукатурку, бездарь. -О, значит, будешь. -Он смеётся. Рафаил улыбается и думает, что ни за какие деньги не стал бы спать с кем-то. По крайне мере, в ближайшие пять лет, пока не пройдёт юношеский максимализм и фаза псевдоинтеллектуальства, во время которой хочется говорить пафосными фразами по типу "коснись меня, не касаясь моего тела, потому что истинное прикосновение идёт через душу". На фоне рассказов сверстников, да и того же Саши, он казался прям невинным ангелом с боязнью секса и прикосновений ниже пояса. -Я ещё и заплачу сверху. -Приходит на ум. Не заплатит, конечно, а заплачет. -Бесстыдник. -Романов театрально отмахивается и отворачивается, но вскоре снова смотрит вниз. Рафаил смотрит в ответ единственным глазом, виднеющимся из-под волос. Смотрит пару секунд тяжело, осматривает лицо, а после поджимает губы. Наверное, хочет сказать укор. Даже интересно, что там будет, учитывая то, что почти все недостатки у себя Рафаил нашёл ещё года два назад, и что-то новенькое мелькало очень редко. -Ты не уморился? И этого он точно не ожидал. От чего уморился? От бесконечного похудения? Немного. От своего лица? Да, несомненно. -Ты о чём? -Всё таки было интереснее услышать это напрямую. -Убери волосы с лица, я будто со всевидящим оком разговариваю. -О, вот оно как. -Если я их уберу, то ты будешь разговаривать с рыбой-каплей, а не с оком. -Мне тебя налысо побрить? -Ну, подожди пару часов, пока отёк сойдёт. -Боже, да какой отёк?! -Воскликнул Саша, а после, привстав, приложил обе руки на виски Рафаила и начал тереть те, расстрёпывая волосы и мотая голову из стороны в сторону. -Лицо у тебя как с обложки журнала! -Продолжал настаивать он под аккомпанемент матерных криков. -Пусти, нелюдь! В конце-концов, оказались они в ужасно смущающей позе и при странных обстоятельствах. Саша, используя всю красу русского языка, выразился бы "играл с писюном - проиграл", но сейчас был как-то подозрительно тих. Ага, как же ему ещё сидеть сверху на Рафаиле, держа его лицо в ладонях и с намотанными на пальцы волосами. Верфской тоже молчал. Но только из-за того, что со всей силы приложился затылком к стене и заработал себе церемонию отпевания из местной церкви у себя в голове. Колокольный звон в ней стоял соответствующий. И как-то всё смущение из-за слишком близкого разглядывания своего лица сошло на нет. Просто щёки покраснели, а в висках напекло от прикосновений горячих ладоней. Глядя в чужие глаза и не осознавая всей ситуации, Рафаил со всей силой молил о том, чтобы момент не прирывался. Но Дугар Якович на хую вертел эти слёзные мольбы, поэтому в ту же секунду, в которую сознание начало проясняться, распахнул дверь. -Ужин! Техник сломал ещё и зво -Замялся он. -Вставайте давайте, чего вы тут мордобой устроили. Встать Рафаил смог. И то ли от удара затылком о бетонную стену, то ли от волшебной стрелы Купидона (из Южного Парка, конечно) не мог забыть картину, минуту назад стоящую перед глазами. Она была при закрытии век, отпечатывалась на зелёных стенах и из головы не выходила, поэтому волей-неволей были проанализированы все детали. Саша нависал с абсолютно безумными глазами. Его очки скатились на нос, а под нижней губой были видны четыре маленькие дырочки. Он снимал пирсинг во время сна. Чёлка сбилась и лежала невероятными вихрами, а ключица, выпирающая из-под футболки с "The Cramps", блестела светло-розовым светом из окна. И весь пейзаж был в тёплых закатных оттенках, почти конфетных. "В таких конфетах слишком много калорий" - подумал Рафаил, вертя шоколадный батончик у себя в одной руке, а в другой болтая яблочный сок. Ужин не баловал ничем, кроме избытка сахара на ночь глядя. Саше же на энергетическую ценность было плевать. Конечно, он же худой. -Так непривычно есть сладкое. -Рафаил отвёл взгляд в огромное окно столовой. За стеклом кишила жизнь ровно такая же, какая была в помещении. Скудная и тихая. -Есть такое. Особенно в клинике. -Ответил Саша, поворачивая голову в сторону, в которую смотрел Верфской. -Кстати, ты когда-нибудь в лагерях был? -Трудовых? -Пришлось оживиться с назревающей темы. -Концентрационных. -Не приходилось. -Ладно. -Саша закатил глаза.- А в летних? -Никогда. -Исправлять это не хотелось. Конечно, возможно интересно будет прочувствовать атмосферу и общность с кем-то, но Рафаил практически полностью уверен, что и недели не продержится. Даже если говорить про физиологию, его кожа не создана для длительного нахождения под солнцем, а глаза часто устают от яркости окружающего мира. И если заканчивать конкретно личностью, то Верфской сначала будет рад и полон энтузиазма (продержится это до вечера первого дня), потом постарается привыкнуть и быть более-менее социальным, а после, к вечеру третьего дня, сойдёт с ума. Он был законченым одиночкой и презирал общество, и именно из-за этого, даже если брать в расчёт солнцезащитный крем и очки для удовлетворения физиологических потребностей, не смог бы найти в лагере ту атмосферу и то общение, о котором говорят люди. -А что? -Просто нашёл на мысль, что клиника - почти лагерь, только без такого жесточайшего контроля. -Без жесточайшего контроля? -Рафаилу вспомнилось, как его кормили из трубки, как закрывали туалет после еды и до недавних пор не предоставляли доступ к собственным вещам. И телефон, кстати говоря, так и не отдали. -Не в этом смысле. В лагере у тебя поминутно расписаны действия, вплоть до пяти минут на уборку в тумбе. -Саша махнул рукой, сбивая чёлку с лица. -За весь день даже часа нет на нахождение в корпусе без дела, не считая послеобеденного сна. А к нам подход "плывите, сосиски", лишь бы на терапию вовремя приходили. -Бедные дети... -Рафаил прикрыл рукой рот в поддельном испуге. -У них нет пяти часов на деградацию... -Не говори. Как хорошо, что мы не такие. И снова, как будто по привычке, из-за соседнего стола выплыл Дугар, склоняясь над их почевальней. -Ну, тунеядцы? Сегодня самолётиком не кормить никого? -Он записал что-то а блокнот. Наверное, удивлён, что сегодня обе тарелки с ужином были пусты. -Давай для разнообразия тебя покормим? -Повернувшись в три четверти, съязвил Саша. Рафаил же положил шоколадный батончик в карман. -Очень неуважительно. Давайте лучше поговорим о том, как Вы в палате со своим товарищем кувыркались. -Хорошо покувыркались. Спину себе размял, товарищ мой укладку себе заработал. -Саша указал рукой в сторону названного "товарища". Дугар же покорно посмотрел. Нахмурился, сверкнул глазами. Наклонился ближе. Верфской смутился такого внимания к себе. -Не обижает тебя? -Спросил он серьёзно, но отчего-то захотелось пошутить. -Невероятно. Боюсь его до ужаса. -Грустно выдохнул Рафаил. Все из диалоги с приходом Ангарского превращались в сюр. -Ну смотри мне. -И снова повернулся к Саше. -Я угрожать не люблю, но это была угроза. -Господи, ладно. Врач, явно недовольный ответом, всё равно ушёл. Иногда невозможно было воспринимать Дугара Яковича, как настоящего врача. Вроде бы он был брутальный, под два метра, с мускулами настоящего богатыря, но в разговоре казалось, что он - комик, напяливший серьёзный еблет и докторский халат. Ну или просто стандартный одиннадцатиклассник-бугай. -Не пинай ногами только. -Рафаил отпил из стакана чай и проследил глазами за уходящим врачом. -Размечтался. После ужина было свободное время для посещения комнаты отдыха и спортзала. Покумекав водиночку, посоветовавшись со своим консильери и взвесив всё на весах богини правосудия, Рафаил решил, что спортзал не для него, а пытать себя воспоминаниями о пианино попросту жестоко. Саша же, побегав по санитарам в разных частях больницы за куревом и не найдя то, тоже остался в палате. Рисовал что-то в толстой тетрадке на сто листов, потом прибирался в тумбе, а потом подсел к Рафаилу и, положив на койку тетрадь, принялся придумывать изысканные ругательства и выражения. Такой досуг был интересен обоим, из-за чего листы вскоре пополнились такими плодами воображения, как "Членистоногий Нахуйник", "Подблядовый Мудазлом" и многими другими. А потом пришло время сосать друг у друга мозг и давиться, от чего предостерегал Мистер Китинг из недавно просмотренного фильма. -Не верю, что ты в один день просто проснулся и подумал "о, самое время найти себе психотерапевта и лечь в дурку". -Рафаил повернул голову в сторону Саши и подпёр ту рукой, вплетая пальцы в волосы. -И почему не веришь? -Собеседник положил ручку, которой некогда писали непотребные слова, между листов тетради, готовый к продолжению диалога. -Мне кажется, что больные люди не могут осознать то, что они больны. Особенно зависимые. -Возможно, это так. -Взмахнув рукой в элегантном жесте, Саша взял двумя пальцами дужку очков и снял те, а после положил туда же, куда и ручку. -Мне казалось, что мне не нужна помощь. Что я справляюсь, что остановлюсь, когда достигну цели, но эти мысли мелькали только в редких случаях прозрения, когда мозг забывал о необходимости дозы. -Он потёр пальцами переносицу и зажмурился. -И это; и установка на свободу от зависимостей, и бесконечные списки препаратов, и бесконечная "последняя доза"; всё это было огромной игрой в контроль, когда моя воля разрушалась под натиском зависимости, а я убеждал себя в том, что брошу, когда захочу. В конце-концов, когда я уже перестал думать о цифре на весах и наконец понял, что мне надо выбираться, я решил запереться в доме. Вспомнил, что в "На Игле" было так же. -Отпущенный куда-то вниз смешок был полон горечи. Рафаил никогда не думал, что испытает жалость к наркоману. -И в приступе, наверное через пару дней, решил, что лучше умереть, чем мучаться. Взял нож и полоснул по ноге с такой силой, что лезвие наполовину исчезло в коже. -В горле встал тот же нож, что встал в плоть Романова пришлось приложить усилия, чтобы с глотнуть его, теперь уже раздирающего внутренности. Рафаил знал, что больше всего Саша ненавидит жалость к себе, поэтому беспричастно отвёл взгляд куда-то, лишь бы не показывать всей той скорби. -Потом понял, что натворил. Заштопался, удивился от того, что не задел артерию, и поковылял в клинику. Наверное, от меня очень скверно пахло. Повисло молчание. Из-за того, что Верфской полностью его понимал, немыслимым становились фразы по типу "ты молодец, что справился с этим" или "я понимаю твои чувства". Чаще всего люди, использующие подобные выражения в качестве поддержки, ничего не понимали, ничего не знали и говорили только для того, чтобы заполнить давящую тишину. -Пизда-а... -Тянет Рафаил, отводя взгляд в матрас. -Вот это ты стальной человек. -В плане? -В плане "сказал - сделал" и тем, что живёшь с желанием стать здоровым. -Я скоро в Тибет уйду и стану монахом с таким уровнем самопознания. -Саша улыбнулся или от нервов, или от абсурдности сказанного. -Тебе надо будет подбриться налысо. -Может и не уйду. -Не уходи. -А ты не указывай мне. -И снова он стал таким же, как раньше. Язвой избалованной. -Я ни с кем не общаюсь кроме тебя. -Признался Верфской. -И чья тут вина? -Людей, долбаёбы они все какие-то. -О, значит я теперь и долбаёб? -Да не ты! Ты гуманоид, немного бесишь, истеришь, но не долбаёб. -Ещё лучше! Спасибо, что не мудло с золотой ложкой в жопе! -Есть немного. Саша рассмеялся. Не нервно, а так, будто бы ему правда весело. А после уронил голову на матрас и посмотрел снизу-вверх на Рафаила, убирая волосы со своего лица. Выглядел он воодушевлённо, почти влюблённо, а руками обнимал себя. -Ну, не обижай меня. -Почти плачущим голосом молил он, хотя в глазах оставалась хитрая искра. -Заплачь ещё. -Тебе ли говорить о плаче? Рафаил помолчал несколько секунд. Стало стыдно, хотя недавно он вообще об этом не думал. -Не тебе ли говорить об обидах? -Парировал Верфской, массируя корни волос круговыми движениями. Это успокаивало. -Когда я в последний раз тебя обижал? -Полчаса назад на этой же койке. -"Надо бы расчесаться". -О, а оскорбили тебя мои слова о твоей внешности с обложки модного журнала. -Нет, меня оскорбил твой курс укладки Вельзевула. -Рафаил измученно выдохнул. Что оскорбления, что комплименты к его внешности уже давно перестали вызывать хоть какие-то эмоции, кроме раздражения. Комплименты чаще всего шли или из вежливости, или от близких, что всегда поддержат, а к оскорблениям он перестал прислушиваться тогда, когда наплевал на то, что о нём говорят. И Сашины комплименты воспринимались в штыки. Поэтому проще сказать, что излишне грубые прикосновения к волосам обидели тонкую душевную организацию, чем снова слышать "я же не лицемер". -Зачем они у тебя такие прелестные, если не для укладок? -Романов протянул руку к лицу Рафаила. Дыхание перехватило, будто бы шею обмотали той же толстой прядью волос, что он крутил у себя на пальце, перебирая и поглаживая. Пара десятков секунд прошла в тишине, пока ладонь не отпустила небольшой завиток и не спустилась на плечо. Саша смотрел опьянённо, но не в глаза. Куда-то в ключицу, наверное. Проглотив мерзкое волнение перед неизвестным, Рафаил таки нарушил молчание. -Это комплимент такой? Несмотря на сонный вид Романова и всю его безучастность, с которой он водил ладонью от шеи до плеча, тот ответил скоро и бодро. -Нет, я сказал, что тебе лучше побриться налысо, потому что я хочу парик из твоих волос, чтобы иногда ночью представлять, будто я играю пуделя на сцене Мариинского театра. -Спасибо, воздержусь. -Рука скользнула вниз, упала на кровать, а после Саша снова положил её под свою голову. Это был очень странный жест благой воли. Они снова молчали. Долго, по ощущениям несколько минут, во время которых Рафаил очень старательно избегал чужих глаз, хотя замечал пристальный взгляд на себе. А потом Саша снова заговорил. -На самом деле, тогда была не первая моя попытка самоубийства. Первая была ещё в девятом классе, а между ними ещё несколько рецидивов. И после таких, не самых радостных и хороших, новостей не хочется говорить вообще. Если попросить рассказать в нарочитой нежном тоне, то это только закопает Сашу. Поддерживать же тоже бесполезно, потому что попытки самоубийства уже произошли, и ничего нельзя сделать. -Зачем? -Выдавливает Рафаил, всё таки останавливая глаза в чужих, глядящих напрямую. -Я не знаю. -Саша пожимает плечами. -Просто в одни моменты было невыносимо жить, понимаешь? Создавалось ощущение, что всё, что я делаю - бессмысленно. Что взрослый мир ужасен, и я в нём не выживу. -Он понимал. Он до обиды хорошо понимал, как страшно взрослеть и принимать решения в жизни, хотя сделал это ещё давно. Рафаилу хотелось остаться таким, какой он сейчас. Играть на пианино днями, быть поглощённым музыкой, не есть, быть худым и говорить с Сашей по ночам. В голове иногда не укладывалось, что мечты об отдалённой жизни у моря никогда не осуществлятся, и мозг засосёт в оборот скучных счетов, цифр и бесконечных "надо". Взрослеть было опасно, рискованно и неразумно. На кону стояло абсолютно всё, потому что или ты живёшь мечтами и эмоциями, или ты взрослый. И по Саше, всегда чем-то увлечённому, иногда впадающему в детство, немного избалованному, но невероятно интересному, этот страх был заметен ярче, чем у других. Рафаил хотел остаться в мире, где нет старости и времени, лишь бы всегда лежать на жёсткой койке в палате, в которой на крючке висела Сашина кофта. -И ты здесь не первый раз, да? -Таки осмеливается на слова Верфской. -Первый. -Разве ты не должен был... -Саша перебил его, явно раздраженный. -Слушай, мне по каждому пустяку в дурке лежать? -В смысле "пустяку"? -Ну, в прямом. Недорослью был неразумной, чего драматизировать? -О, прекрасно, теперь попытки самоубийства - драматизация. -Говоришь так, будто я должен при каждой плохой мысли ложиться в клинику. -Ты только что сказал, что тебе было невыносимо жить! -Рафаил хотел добавить яркое слово в конце, обращённое к собеседнику, но осёкся. -Ну, максималистом я был, и чего теперь? -Ничего, мудазлом членистоногий. -Подблядовый, грамотей! -Ещё лучше. -Они оба вздыхают почти в унисон, Саша трёт переносицу двумя пальцами, а Рафаил поправляет волосы. Театральная пауза. -Ты же до сих пор хочешь? -Что? Убиться? Нет. У меня появились причины для жизни и ушёл распорядок дня белки в колесе. Не могу дождаться дня выписки, чтобы, наконец, прогуляться. -Счастливый человек... -Выдыхает Верфской, проводя кончиками пальцев по коже своего лица. У таких, как он, было много особенностей организма. Из-за отсутствия меланина его кожа часто обгорала на солнце, а находиться под прямыми лучами было вовсе опасно. Поэтому на улицу Рафаил выходил или в закрытой одежде, или не выходил. Чаще всего, конечно, второе, но при ужасной необходимости (батарейки в мышку вставить, чтобы продолжить игру) приходилось натягивать штаны, рубашку, распускать волосы и малевать харю двойным слоем солнцезащитного крема. Какой бы красивой ни была кристально чистая белая кожа, поддерживать её состояние, болтающееся между "более-менее" и "рак кожи, пиздец" было очень сложно. -Проспонсирую тебе черный зонт и личного носильщика для него, если пойдешь со мной до Северодвинска. -Саша пожал плечами. -Романтика... -Влюблённо выдыхая, Верфской заправил прядь волос за ухо. -Я, ты, насильник и пятьдесят километров пешком. -Разве не мечта? Носильщика только забыл. -Он прыскает со смеху. -О, кстати о романтике! Последующие часы прошли очень странным образом, потому что не каждый человек может рассуждать о собственных попытках самоубийства, крася лаком чужие ногти, а потом и позволяя красить свои. В любом случае, Саша справлялся. И с уговором Рафаила на покраску ногтей чёрным лаком, и с потоком сознания, и с матюками после того, как Рафаил влез свежим лаком в плед, смазав тот к чертям. Он вообще умницей был. Даже фразы о пальцах-сосисках не отпустил, хотя не заметить те было невозможно. Только вот бил он не прямыми укорами, а даже не задумываясь. Но больнее было в разы. Саша пытался умереть несколько раз. Топиться и резаться не собирался - смерть болезненная и ненадёжная. Зато вешался так, будто бы гирлянду развешивает. Крепкой верёвкой на помпезной люстре в своей комнате, стоя ногами на стуле, принесённом из гостинной. У него в комнате стулья были слишком низкие, чтобы помочь достать до трёх с половиной метрового потолка. От гротескности описанной картины хотелось смеяться. В богато обставленной комнате на люстре, под самым небом, висит стобальник по литературе с принятым заявлением в ГИТИС. Даже убивал себя Романов со вкусом, что дыхание сбивалось. Падать с крыши он тоже не хотел, потому что высоты боялся и не мог забраться по пожарной лестнице выше третьего этажа. Поэтому остальные разы глотал таблетки. Только вот мамины, какие-то дорогие, тяжёлые, гормональные, брать побоялся. Наглотался один раз парацетамола, запив старым вином из хрустального стакана, а потом, через год, когда от него спрятали всё, что могло травмировать, ради этого пошёл в аптеку. Взял дорогие таблетки с тяжёлым действием, болеутоляющие какие-то, и вина не пожалел. Выгреб половину литровой бутылки, но снова откачали. И только в последний раз прибег к тому варианту, который всегда считал ненадёжным. Но, что иронично, передумал. А потом хотел рассказать о том, как чувствует себя сейчас, но прервался на "куда ты, блять, рукой полез! Остоёб, аккуратнее можно было?" и принялся причитать о размазанном лаке. Может, оно и к лучшему. Рафаил боялся услышать, что Саша до сих пор хочет умереть, потому что не знал, что сказать ему на это. -... Ну, так или иначе, хуй на даче, пизда, Версаче. -Заканчивает изречение Саша, махая рукой рад свой головой в попытке подсушить лак. -Это поговорка такая? -Верфской лениво приоткрывает глаз, лёжа лицом в подушку. Его часто клонило в сон ближе к вечеру из-за таблеток, хотя от них же соседу по ночам было ужас, как весело. -Народная мудрость. -Он усмехнулся, потом, по звукам, повернулся всем телом в сторону, потом в другую сторону, а после послышался хруст и выдох. Саша разминался перед чем-то большим и грандиозным, но с кровати не вставал. Посидел пару секунд, глянул на Рафаила, наблюдающего за другом одним глазом, нахмурился. -Двинься. -Зачем? -К тебе лечь хочу. -У нас пять коек. -Рафаил против не был, но повздорить было делом принципа. -Я к тебе хочу. Всё, давай, освобождай перину свою. Тяжело вздохнув, Верфской переворачивается на спину и упирается затылком в ещё одну подушку, подложенную под стену, чтобы было мягче биться об неё головой во сне. Хотел бы он быть внутренне столь равнодушным, сколь был снаружи. В желудке трепетали в беге лапки пауков, а лёгкие были запутаны паутиной. Подумать только. Саша захотел лечь с ним без ведомой причины. Нежность накрыла одеялом. Какая прелесть. Будет ещё лучше, если в его голове не появится коварный план по укладке Вельзевула или укусам коней. Романов лёг рядом не безучастным телом, а самым настоящим... Человеком? Слишком добрым и милосердным человеком, который, превозмогая отвращение к жиру, плёл свои сети рук, обвивая тело. Рафаил лежал, боясь пошевелиться и вслушиваясь в чужое сердцебиение, потому что волей случая оказался прямо над грудной клеткой. И стучало сердце так, будто бы Саша сначала бежал, потом отжимался, а потом спасал из горящего дома бабулек, весящих по четыре тонны каждая. То есть, неумолимо громко и быстро. Или это было его собственное сердцебиение? Осмелившись на ответное действие, Верфской положил свою ладонь, пальцы который были перемазаны лаком, на чужую, накрывая ту и слегка стискивая. Вопрос напрашивался сам по себе. -Не думай, конечно, я не против, это классно, но почему ты так липнешь ко мне? Саша, кажется, опешил. Дернулся, а потом, выдержав фразу, неуверенно заговорил. -Нельзя, да? -Можно. -Рафаил закатил глаза. Сейчас золотой медалист Сашенька был до того мил, что злость подступала. -Так? -Просто хочется. А что не так? -Игра "ответь вопросом на вопрос" начала бесить. -Ничего. Можешь делать это чаще, если хочешь. -И хотелось замолчать, но Романова потянуло на разговоры. -Раньше я, когда мне было грустно, обнимал собак. Пушистые тощие борзые, они были очень ласковы, радовались всему. Скучаю по ним. -Саша выдохнул. Несмотря на всю напускную театральность, эксцентричность и иногда грубость, он чаще тосковал по дому и родным. Говорил, что, да, мать его - дура и изменщица, отец - слишком строгий, но не там, где нужно, а дом, сверху до низу заставленный и захламлённый, несуразен, но соглашался, что скучает непомерно. Рафаил же скучал скорее по ощущению одиночества, пустому животу и своей комнате, вечно холодной и тёмной. Сейчас ему меньше всего хотелось видеться со своей матерью, а больше всего - сесть за пианино. -Ты скоро выйдешь в любом случае. -Верфской погладил костяшки чужих пальцев, ощущая острый рельеф костей. -Думаешь? -Саша вздрогнул, а после лишь сильнее сжал кулак. -В тебе достаточно мотивации. Ты хочешь стать здоровым, поэтому и пришёл. -Не думаю, что и в правду хочу. Пытаюсь себя убедить в том, что имею желание лечиться, хотя совсем не хочу и не знаю, что делать. Саша был титаном. Не эпохи Возрождения, конечно, а если и Возрождения, то только северного. Отчужденного, яркого, безумного. Потому что был титаном воли, мысли и сознания. Слушать его было подобно лекции, говорить - погружаться в красоту и бесконечность, а думать - хуже всего. Если он занимал мысли, то абсолютно все. "Из Саши вышел бы талантливый лектор" - подумал Рафаил, хотя чаще всего начал замечать, что Саша ломался. Постепенно погружался в свои мысли без способности выразить, молчал и громче смеялся. -Если ты не захочешь, ты не восстановишься. -Я знаю. Но не понимаю, правда ли я этого хочу. -Романов нервно застучал пальцем по руке Рафаила. -Мне было приятно думать о том, что я скоро умру. Это было безрассудно, глупо, не отрицаю... Только вот свободы было настолько много, что даже мысли в голову не приходило. Я до сих пор хочу почувствовать эту грань жизни и смерти, знаешь, ужасно хочу! Меня держит этот мир и мысли о том, что бы я хотел видеть каждый день, но осознание того, что бы больше не проснёшься, оно такое... -Он замолчал. Казалось, что у Саши в первый раз не хватило слов для описания своего состояния. Рафаил тоже молчал за компанию сколько то было нужно, ощущая подрагивающую руку у себя в ладони. -Чего ты хочешь от жизни? -Таки спросил он. -Не знаю. Выучиться, наверное. Потом купить себе нео-готическую просторную нору и завести огромную пушистую собаку. Ты подойдешь на эту роль. -Романов улыбнулся, кажется. Это можно было почувствовать затылком. И хотелось бы до смерти обидеться на прилагательное "огромный", фактически сказанное в адрес Рафаила, но почему-то не хотелось. -Пожениться. Без детей. -А вот слова про женитьбу укололи ревностью. Необоснованной и глупой, из-за которой что-то затряслось в лёгких. Рафаил вообще не представлял кого-то в отношениях с Сашей. Ни женщину, ни мужчину, ни труп, ни собаку. Казалось, что партнёрами, -и половыми, и романтическими-, были у него исключительно неодушевлённые, но духовные вещи. Музыка, литература, чёрный цвет, филология. И никак не красотка викторианской эпохи или эталон мужской красоты Тима Бёртона. Саша будто бы был выше всего этого "людского", и секс ему нужен был только для дозы в состоянии помешательства. Ещё и с девушкой, как оказалось. -На ком уже жениться надумал? -С силой выдавил из себя Рафаил, хотя сгорал от интереса. -Пока ни на ком. -Саша сделал паузу, а потом вздохнул. -Если вопрос о предпочтениях, то... Хочу, чтобы она была с острым языком. Спорить любила, но в унижения и себя, и меня не бросалась. Чтобы знала, когда замолчать, но поднимала настроение. Чтобы музыку любила. Не обязательно, чтобы мою. Чтобы разбиралась, была наслушанной и начитанной, любила эмоции. Внешность значения не имеет, все люди красивые, но мне не нравятся открытые наряды. Рафаил слушал, как заворажённый, и радовался, что лежит спиной к Саше. И не хотел, чтобы "она" имела принципиальное значение, потому что любое указание на женский род вставляло нож в болевую точку и прокручивала, царапая лезвием внутренности и образовывая дыру. Это было неприятно, ощущалось предательством, но ничего сделать с этом было нельзя. Они знакомы от силы пару недель, и никаких обещаний друг другу не давали. Просто много говорили, трогали друг друга и копались в головах с пристрастием патологоанатомов. Саша ничего ему не обязан и на верность не присягал, но всё равно было до немого крика больно. Потому что Рафаил лежал в его объятиях и слышал о желании другой женщины. -А ты? -Без задержек мысли спросил Романов. И ответ последовал незамедлительно, хотя Рафаил долго думал до этого, с кем хочет идти по жизни. Он хотел того, кто не будет обращать внимание на его внешность, не будет идеально покладистым, будет интересным собеседником и будет ощущать музыку, кино, искусство в принципе всей своё натурой. Хотел объятий без намёка на пошлость, чаепития, чтобы дом был большим и холодным, а руки - мягкими и тёплыми. Наверное, он хотел Сашу. Наверное, банальной любви и понимания. -Не знаю. -Слова давались тяжело. -Никогда не думал об отношениях, мне противно от любого проявления сексуальности. -Ох, понятно... -Романов, будто бы назло, прижался лбом к плечу и крепче стиснул руки. Играл на клавишах, барабаны которого стучали прямо по страшным гематомам на теле, проносясь ещё большей волной боли. -От всей без исключения? От сношения тоже? -От сношений... Ещё больше. -Представляя, как Саша спаривается с какой-нибудь из своих пассий, Рафаил был готов удушиться. А потом, представляя, как сам, раскинувшись жировыми складками на постели, занимается тем же самым ещё с кем-то неопределённым, хотел сделать это ещё сильнее. Не заниматься спариванием, конечно. Удушиться. -Не думаю, что когда-нибудь буду настолько близок с человеком. Это грязно, неприятно. -Да ты однолюб. -Протянул Саша. -Это очаровательно. -Ничего очаровательного. Умру девственником в окружении инцелов. -Ещё и пессимист. -Смотрю на вещи трезво. -И на твоей улице будет праздник. Найдешь ты свою любовь, и она тебя найдёт. Рафаил не пессимист и не идиот. Он абсолютно уверен, что единственный близкий и правда понимающий человек не на уровне "географичка заебала" даже не думает о нём. Если не Саша, то кто вообще? Потом будет институт, надо будет отдаться учёбе. После института - работа. Коллектив женщин среднего возраста и дедулек. И там уже находи свою любовь, основываясь на половых предпочтениях. -Обнадеживающе. -Выдохнул он, всем видом показывая скепсис. -Глаза только не закатывай. Такого унижения я точно не переживу. И снова они молчали. Саша стучал пальцем, а Рафаил думал о своём. О своей музыке. Сам он не писал, конечно. Попытки были, но оканчивались крышкой, бахнутой о корпус пианино, и пинком шкафа. Не получалось. И подражать, и вдохновляться не получалось. Он мог восхититься своей же импровизацией, записать ноты, запомнить, а потом сыграть снова. И понять, что в музыке дуракам не место. Прослушать самую красивую композицию в своё жизни, раствориться в ней, а потом прийти к тому же выводу. После написания музыки даже прослушивание становилось адом. Потому что всегда найдётся азиат, который делает всё лучше тебя. Рафаилу получалось сыграть хотя бы вполовину хуже только тогда, когда его желудок был пуст, в остальных же случаях был полным нулём. Снова он о желудке. Даже тогда, когда ничего не предвещает самокопания. Когда Сашины руки, всегда лезущие в интимные места (нет, не за хер хватающие), лежат на грудной клетке, а к ногам ни единого прикосновения. Наверное, зависимость от пустоты была такой же зависимостью, как Сашина. Только Саша пробыл месяц в палате для буйных, потом перевёлся в обычную, схватил пару рецидивов и ходит теперь счастливый, а Рафаил начал ломаться только через несколько недель после начала лечения. Неожиданно из раздумий вывел голос. -Ты собираешься спать? Пораскинув мозгами, что именно от него требуется, Верфской ответил: -Нет? -Хотел напомнить, что через минут так пять нам надо стоять с полотенцем в зубах у Дугара под шконкой. При косвенном упоминании душа сразу же изо рта вырывается вымученный стон. Рафаил любил принимать душ, лежать в ванне, просто стоять под теплыми струями воды и думать. Любил мыть голову или думать о своём, присев на бортик... Но не тогда, когда за шторкой стоит чудовище в халате, которому лишь бы поторопить. Да и само помещение ванной комнаты больше напоминало камеру смерти в концлагере, в которой точно пару человек умерло (неестественным путём). И сейчас, во время, когда кондиционер шпарит так, что яйца стекленеют, не было вопроса о том, как бы быстрее помыть голову в постоянном "реще давай", а был вопрос о том как потом с этой же мокрой головой дойти до палаты и не стать похожим на Снежную Бабу. -Ненавижу кондиционеры... -Вымучивает из себя Рафаил, а после переворачивается на другой бок. В последнее время тазовые кости стали мешаться и колоться. Оказывается он лицом к лицу с голой окровавленной женщиной с альбома группы "Lifelover". Она смотри в ответ замыленным взглядом, растягивая руки по скалистым камням, даже не пытаясь прикрыть наготу. Сначала Рафаилу становится стыдно за столь пристальное разглядывания нагого женского тела, а потом ещё хуже, потому что рассматривает он его в положении, в котором любое движение уже смущает. Саша прижимает его к своей груди рукой и гладит спину. Дружеский жест поддержки в трудный период, когда надо вставать с нагретого места и идти в холодный коридор, чтобы искупаться в ледяной ванне и пойти обратно под морозным сквозняком. В любом случае, Рафаилу хочется считать этот жест дружеским, потому что мурашки ощутимо прокатываются по позвоночнику. -Ненавижу здешние ванны...-Продолжает Саша. Они могли бы манифестировать о ненависти к окружающему часами, но его уже не остановить в помыслах о полотенцах и шконках. Романов встаёт медленно, потом растягивается, как каракатица... И снова сгибается, чтобы достать из тумбы банные принадлежности. Рафаил тоже поднимается. Сидит пару десятков секунд, смотря в одну точку, потирает глаза и тоже лезет в тумбу, по пути оглядывая лак на ногтях. Наверное, излишки на кутикуле и фалангах отпадут во время мытья головы. Ощущение было такое, будто бы электрик пытался починить кондиционер, но умер, не дойдя до кабинета. Или где он там сидит. Просто в голове не укладывалось, как в стране первого мира, в областном центре со своим портом и месторождениями алмазов, приносящих кучу денег, в одной из самых лучших больниц области мог сломаться кондиционер. Не трубу прорвало, даже пробки не выбило. Просто кондиционер. Пульт от которого лежит на вахте. Должен был лежать, во всяком случае, потому что, наверное, если бы он там лежал, то им бы воспользовались. Каменный, ёбаный его в рот, век. У Рафаила не то, что яйца, у него сердце замёрзло, пока он сушил феном, -на котором нет банального тёплого режима-, волосы, находясь полностью одетым, но продрогшим до костей. Украсило его предсмертное состояние лишь появление Саши. Такого же промозглого, ещё не одетого и совершенно несчастного. -Контора пидорасов, я скоро сам пойду чинить эту адскую машину... -Задрожал он, вставая за ширму и скидывая полотенце. Нет, Рафаил точно не хотел смотреть на силуэт, проглядывающий через тонкие стенки и становящийся чётким из-за освещения. Но он смотрел. Саша был тонким, изящным, аристократичным... Он был в любом случае красивым, даже в огромных мешках, но с таким телом ему было противопоказано носить эти самые мешки. Рафаил стоял босыми ногами на мокром полу, держа в руке включённый фен, и не мог отвести взгляд. Все мысли о холоде, "конторе пидорасов" и том, что существует за рамками раздевалки, перестали стучаться в голову. Теперь долбилось в мозг только осознание того, что он находится в одной комнате с человеком, стоящим на ступень ниже Бога. Саша - ангел, не меньше. Залитая светом ширма придавала чёткость силуэту, можно было рассмотреть то, как выступают лопатки, а острые плечи поднимаются. Одевался Романов неспешно, будто бы знал, что на него смотрят, но говорить не переставал. -... Правда, зачем стоять подле ванны? Что вообще можно сделать, имея бутылку шампуня и мочалку? -Возмущался он, натягивая штаны. Футболку будто специально не надевал. Рафаил хотел остаться так ещё на пару минут, чтобы рассмотреть все изгибы и углы чужого тела в мельчайших подробностях, чтобы заучить кости и суставы, выступающие неровностями... Рафаил хотел, непримиримо хотел смотреть на Сашу. Но отвёл взгляд на себя, когда тот надел огромный свитер. Продолжил сушить волосы. Своё лицо казалось приближённым не на ступень к Богу, а на пару ступеней ниже гориллы. Хотел бы он себе другую кожу и жировую прослойку. -Удавиться шампунем, повеситься на мочалке... -Перечислил Рафаил свои догадки. Романов выплыл из-за спины с улыбкой. Будто всё знал. -О, смертельно смертельные вещи. Никто не выжил. -Он встал рядом и взял в руку расчёску. Сегодня голову не мыл, видимо. -На ужин пиздюли Дугара. Никто не выживет. -Рафаил снова перевёл взгляд на себя. Покраснел, стыдно. Аморально. -Тебе долго волосы сушить? -Долго. -Очевидно наврал. -Ждать тебя? -Не надо. Иди, постели расстели. Рубит ужасно. -Ещё что сделать? -И, взяв свои вещи с полки, вышел. Стыд пожирал изнутри. Зато Рафаил согрелся им, хоть и не понимал, откуда именно взялся этот самый стыд. Как будто бы друзья не смотрят друг на друга. Как будто бы силуэт человека - что-то запретное и ужасное, что нельзя видеть - настолько интимность высока. Просто... Неправильно всё это было. Именно неправильно, другое слово даже не опишет. Неправильно было пожирать взглядом живого человека и думать о его костях и коже как о чём-то интимном, а не о генетике и сложенности организма. Неправильно было обращать внимание на своего друга так, чтобы рассуждать об ощущениях при прикосновении к телу. Неправильно и глупо. Саша был привлекателен, красив, это было бы опрометчиво отрицать, но казалось, что представлять его обнажённым и тем более видеть таковым - незаконно. Рафаил сам не заметил, как досушил волосы и съел свои губы. Суть была не в том, что Саша - мужчина. Суть была в том, что Рафаил не был достаточно хорош, чтобы думать о нём. Даже если похудеет, то не будет достаточно хорош, поэтому не стоит пытаться. Он задумывается о том, каково иметь идеальный вес. В сочетании с идеальным весом ему всплывают девушки. Они красивые всегда, независимо от ситуации, если любят себя. Рафаил видел рядом с собой именно ту, что не занижает и не возвышает себя над другими. Что худеет, набирает вес, качает мышцы не из-за выдуманного идеала, а из-за того, что хочет стать здоровой. Он не хотел себе девушку с идеальной кожей, без мимических морщин, без лишнего веса. Хотел ту, что является олицетворением слова "здоровье", потому что на анорексичек уже насмотрелся сполна. Девушки были красивые. У них были мягкие формы, тупые углы тела. Или просто Рафаил слишком любил классицизм, в рамках которого женщина была нежной нимфой. Только вот идеал своего тела он не мог видеть. Представлял себе лишь урывки. Ключица - острее ножа, хрупкая и выступающая. Ребра - резкие, угловатые, выставленные напоказ. Ноги - тощие, из-за оптики кажущиеся длиннее. Видел и запястья, тонкие-тонкие, будто сломанные. Чаще всего Верфской просто видел красоту человека и хотел забрать её себе. Дэвид Боуи, Эндрю Элдрич, Ким Карлсон, Граф фон Бафомет, даже те японцы, стонущие в микрофон! Они все были тощими, длинными и угловатыми! Рафаил просто не мог понять, почему он не может выглядеть так, как они, потому что, даже скинув до критически малого веса, был надутым шариком, закованным в узкую одежду. Загвоздка была в том, что все в мире были красивыми, кроме него. -Ебаные пирожки, там фен старше земли. -Жалуется Верфской, заходя в палату. После сушки феном его волосы нещадно сыпались и оставались на расчёске целыми клочками. Саша поворачивается на спину и привстает на локтях. -Здесь могла бы быть шутка про наркотические вещества, но мы с тобой в завязке. -Я то с чего в завязке? -Рафаил вешает полотенце на спинку кровати и перелезает через ту, устало падая на матрас. -Одному оставаться не хочется. Ответ приходит в голову с промедлением. Одно лишь ощущения горизонтальной поверхности и тепла сморило разум. -Ты выбрал себе очень плохого компаньона. Саша же с приходом вечера наоборот оживляется. -И с чего же? Рафаилу кажется, что, если он даст развёрнутый ответ, то от него перестанут что-либо требовать. Переворачивается на бок, подтягивает одеяло, натягивает то до носа, а после, приоткрыв глаза, говорит всё, что на уме. -У меня нет силы воли, я не люблю выходить из зависимостей, я постоянно ною, как и сейчас, а ещё я, когда лишаюсь чего-то стабильного, становлюсь нервным. Когда я вынужден надевать что-то, что подчёркивает мои, -выражение "подчёркивает мою фигуру" смотрелось бы ужасно пафосным, учитывая её отсутствие, -жировые складки, то мне хочется запереться дома и рыдать, поэтому я буду ужасным компаньоном в выходе из зависимости. И обнимает подушку, пряча половину лица в сгиб локтя. Даже неожиданно, что появились силы на такое количество слов. Саша поджимает губы, уводит взгляд, в после придвигается ближе, почти вплотную. Рафаилу кажется, что ему неудобно лежать на стыке двух кроватей. "Когда-нибудь ты поймешь, насколько ты красив в моих глазах" - слышится через сон. Наверное, Оксана Яковна будет ругаться, когда узнает, что Верфской пропустил второй ужин только потому, что уснул. Примерно в середине июля, ранним утром, когда только-только открыли комнату отдыха для пациентов, встающих рано, Саша поднялся для Рафаила на ступень выше, со "смешной сосед" до "я бы ему жизнь доверил". Просто вышло так, что в один день сошлись все звезды на небе в форме слова "удача", а планеты устроили парад вне графика. Во-первых, утром чувствовался отвес. Стоя у зеркала в туалете, Рафаил, наверное впервые за пару недель, поднял футболку, встал боком и обрадовался тому, что увидел. Неожиданно впалым был живот, а кости неожиданно сильно выпирали. Во-вторых, он проснулся с чистой головой о вечерних данных процедур, и волосы не образовывали собой форму члена, из-за чего расчесать их было достаточно для того, чтобы уже почувствовать себя красивым. В-третьих, их с Сашей настроения совпали. Ничего удивительно, в принципе, но приятно. И в-четвёртых, наконец Дугар обрадовал его возвращением изъятых гаджетов. Банально глупая причина для радости, учитывая то, что Рафаил почти два месяца жил без телефона. И суть заключалась не в аутичном "надо в игрушки поиграть", а в возвышенно-пафосном "идите-ка сюда, гигабайты музыки". Впервые за всё время пребывания в клинике, ему удалось вдоволь насладиться тем, чем дышалось и жилось до этого. Но не время распинаться о значении музыки и слухового оргазма от её звучания. Потом пошёл сильный ливень. Забарабанил по окнам с желанием выбить их, поэтому, чтобы не рисковать, пришлось распахнуть их настежь и запустить в палату ледяной ветер. Не прекращался он до самого рассвета, удерживая собой скачущие диалоги и поддерживая мелодию в наушниках (снова поделённых на двоих). И во время рассвета, когда обилие чувств, вызываемое обстановкой, было невозможно скрывать, у Рафаила начали нещадно ныть суставы пальцев. Это нельзя было почувствовать физически или найти обоснование. Ощущение было скорее психосоматическим, передающим одно единственное желание - играть. Играть с такими чувствами, как никто никогда не играл, вкладывать мозг целыми кусками под клавиши, натягивать нервные окончания в попытке настроить расстроенное пианино, а ногами сдавливать душу, путая её с педалями. Играть животно и дико, не ограничивая себя академизмом. Возможно, создать что-то своё, пропитанное возвышенной печалью. Возможно, колотить кулаками по деревянным лакированным дощечками и биться головой об корпус. Или вести кончиками пальцев по нотным листам, желая сыграть то самое произведение, откликающееся в груди. Рафаил, если бы был художником, то точно фовистом. Но рисовать - прерогатива Саши, умеющего увидеть красоту момента, истины или чем он там вдохновляется. Рафаил же останется здесь, имея лишь собственные чувства. Даже не стараясь включить свет и сесть на стул, Верфской стоял над музыкальным инструментом горбясь и не видя ничего, кроме очертания корпуса. "Опыт не пропьёшь" - однажды сказал Саша после того, как рассказал наизусть монолог Чацкого. И эта фраза ужасно подходила к ситуации, в которой оказался Рафаил, бешено стуча пальцами по клавишам. Всё началось с мысли вслух о желании занять чем-то руки. Он отыгрывал какофонию из отрывков разных произведений, забывая про педали и интонации. Звучало откровенно плохо, громко и пошло, но удовольствие приносило такое, что все мирские блага не сравнятся. Саша сказал "почему же на пианино не поиграешь?". Где-то внутри рвалось и болело. Но предательство собственных принципов заглушалось обилием эмоций, приносимых желанной игрой. Рафаил предал себя, не оправдал собственных ожиданий. Опозорился перед самим собой, прикоснувшись к инструменту до полного похудения. Только вот недели голода стоили того, чтобы ноги подкашивались от удовольствия игры. И как люди могут считать, что секс лучше? Саша спросил "ты любишь пианино, да?" Да, да, именно. Рафаил любил пианино, но бежал от него. Он бежал от всего, бежал всю жизнь. Бежал от людей, запираясь в спальне и играя на пианино. Бежал от мыслей, перенося те в кончики пальцев и играя на пианино. Бежал от себя, стараясь не думать и играя на пианино. Бежал от голода... Бежал от матери, разговоров, отражения в зеркале... Играл на пианино. А потом бежал от игры на пианино. К Саше. И бежал бы к нему от людей, мыслей, себя, голода, матери, разговоров, если бы Саша был всегда рядом. За пару месяцев он стал равноценен пианино, стоящему на переднем плане с первого класса. В принципе, неплохо. Рафаил погрустил от этого часок, поплакался на плече соседа по поводу своей безвольности, получил в лоб, а потом уснул, чтобы уже через пару часов проснуться для принятия колёс. И с тех пор игра на пианино стала практически ежедневным ритуалом, хоть и хотелось делать это чаще. Раз в пару часов, как-то так. Только вот новым делом принципа была пустота помещения с пианино, и случалось это опустошение ужасно редко. Даже при критической вовлечённости пациентов в занятия всё равно у них будет свободное время, из-за чего комната отдыха постоянно полнилась компаниями людей. И Рафаил публику не любил. Просто одной ситуацией была игра на занятиях музыки в школе. Все в классе, перед которым приходилось играть, были профессионалам. Знали, где ошибка, как должны краситься интонациями ноты, как сложно произведение... Даже если не знали, то оценивали беспристрастно. Потому что по себе знали, каково это - заниматься музыкой. А публика в клинике, даже не обращающая внимания, даже под транквилизаторами, была чужой. Могла не любить каноны, могла не любить пианино, могла не любить музыку вовсе. А Саша пианино любил. Прошупывать почву Рафаил стал ещё давно, когда ему предоставлялась возможность включить на телефоне что-то своё во время их традиционного прослушивания музыки. Спрашивать напрямую было бы слишком эгоцентрично, будто бы в музыке, которую играет непосредственно Рафаил, было что-то особенное. Спросить "любишь ли ты пианино" и спросить "любишь ли ты, когда тебе играют на пианино" - абсолютно разные вещи, хотя первое абсолютно точно влияет на второе. Во всяком случае, считывание невербальных знаков было чем-то притягательным и интересным, дарящим ощущение таинства, поэтому Верфской, посоветовавший с голосами в голове и духом Рахманинова, принял решение, что спрашивать Сашу по поводу пианино не будет. По выстроенным по кирпичику догадкам можно было сказать, что Романов любит пианино. Стук пальца во время партий клавишных, улыбка и прикрытые глаза, а потом восхищение вслух не были очевидными доказательствами, да. И поэтому игралось при Саше изначально с опасением. Конечно, со всей присущей ему вежливостью и обходительностью, Саша просто не мог послать Рафаила и его пианино нахуй, но тихого укора в его глазах могло бы хватить, чтобы больше никогда не садиться за инструмент. Только вот ни укора, ни презрения, ни раздражение или чего-либо там не выражалось им ни в какой форме. Доброта подкупала, но после пряника всегда ожидался кнут. Саша терпеливо сидел рядом, изредка подходил сзади и трепетно смотрел, улыбаясь. А Рафаил не мог поверить в то, что это наяву. -В чрево матери. Сил моих больше нет! -Верфской содрогается с испугу и оборачивается. Саша без нежностей задвигает какую-то книгу в ряд и всплескивает руками. -Мы нашли "Сумерки", нашли ебливого "Колобка", а нормальных книг нет! Что-ж, что правда - то правда. Библиотека в клинике хоть и была приличного размера, но ничего приличного в ней не было. Всего несколько категорий книг. Первая - учебники, вторая - детская литература, а третья - бульварные книженции. А Саша нуждался в бумажной кипе слов, потому что те несколько книг, взятых им из дома, были зачитаны, разобраны на цитаты и выучены отдельными абзацами наизусть, из-за чего голова болела и у Рафаила, и у самого Саши. -Я тебе предлогал читать на телефоне, что тебе мешает? -Верфской устало трёт переносицу и прислоняется спиной к шкафу. -Принципиально не собираюсь. -Саша недовольно фыркает. Хочется разбить ему лицо. -Иди, блять, "Курочку Рябу" читай, раз такой принципиальный. -Рафаил машет рукой в сторону секции с табличкой "сказки". -Ладно, к чёрту. Сыграй мне. И так было каждый день, когда Сашу что-то не устраивало. Или веселило. Или ему было скучно. Или "вставьте любое слово, обозначающее расположение духа". Конечно, это тешило эго и льстило так, как не льстил любой комплимент, но Рафаил же тоже человеком был, у которого тоже есть эмоции и настроение. А настроение, учитывая постоянное откармливание, вечный контроль и бесполезную терапию, чаще всего было плохим. Тем не менее, Рафаил ни разу не отказал, даже если в комнате отдыха собралась половина дурки. С Сашей было спокойнее играть на публике. Возможно, что из-за того, что он постоянно стоял рядом и часто клал руку на плечо. Возможно, что из-за своей смертельной зажатости Верфской просто утерял навык самостоятельности. Так или иначе, на пианино он играл, и играл довольно часто. Но не худел. -Ты мне как бальзам на душу. -Рафаил лежит на животе, отдыхая после недавнего приступа танцевальной чумы. Оказывается, что довольно удобно лежать лицом вниз, когда твои тазовые кости не пытаются вылезти за рамки тела. -Mon Amour, это очень хорошо, но в каком месте? -Саша лежит на полу. Как они закончили вальсировать, так он и свалился. -Как только ты пришёл, я начал относиться ко всему с точки зрения "в принципе, плевать". Кажется, что Романов улыбается. Он точно заметил противоречие слов и действий, заключавшихся в стабильных причитаниях о набранных килограммах. -В каком же месте? -В его словах чувствуется едкая издёвка. И Рафаил приготовил в доказательство своих слов неоспоримое доказательство. -Когда я ем, когда смотрю в зеркало и далее по своему анорексичному списку, я чаще всего думаю "ладно, похуй, в пизду это всё", а не иду блевать или что я там ещё делаю. Саша молчит пару секунд, потом вздыхает, а после встает, кряхтя. Потягивается и подходит к кровати Рафаила, заставляя того выгнуться практически на сто восемьдесят градусов, лишь бы уследить за действиями. -Как-то ты переоцениваешь моё влияние в твоей жизни. -И, повернувшись к кровати задом, падает на ту, укладывая ноги на железные прутья. -До знакомства с тобой у меня был нулевой прогресс и желание вскрыться, лишь бы не посещать обед. -Рафаил передвигается вниз, чтобы поровняться с Сашей. -До знакомства со мной ты лежал здесь всего две недели, большую часть из которых был под трубками и капельницами. Ясное дело, что у тебя не было прогресса. -Ругается Романов, с хрустом выгибая спину. -Ты понял, о чём я. -Рафаил хотел бы сказать, что до этого у него не было друга, что Саша в его глазах стал музой, энергетическим напитком и романтическим интересом единовременно, но не желал строить из себя всеми покинутого идиота, который бросается на каждое проявление тепла. И Саша, видимо, понял слишком многое, даже то, что Рафаил говорить не желал. -Бля, подрезать надо. -Верфской заплетает волосы в низкий хвост одолженной у девочки из другого отделения резинкой. -Ты и без этого очарователен. -Саша бреется, смешно перегибаясь через раковину. -Как мило. -Очевидный сарказм. Потому что на тонких волосах длина будет выглядеть так, будто на голову набросили мочалку, которую до этого пару десятков раз кинули собаке на растерзание. -Я серьёзно. Если вылечить твои... -Романов делает паузу, чтобы провести лезвием в опасной близости со ртом. -Волосы, то ты будешь неотразим. С твоим черепом хоть лысым ходи. -Как ты к этому вообще пришёл? Штангенциркулем замерял ночью? -Прислоняясь бедром к раковине, Рафаил скрещивает руки на груди. У Саши утренние процедуры всегда занимали много времени. -Ночью не получилось. -Оглядев себя, Саша продолжает. -Пришлось на глаз определять. -Он дергает кран и ныряет под струи воды. -Как немец в сороковые. -Выдыхает Рафаил. Заглядывается на собеседника. Саша часто надевает ободок на банные процедуры, из-за чего можно разглядеть его истинно аристократичный профиль. Красивый, как дьявол этот Саша Романов. И характер у него под стать. Коварный, властный. Даже мысли себе забирает, и даже те, что пролетели в голове ровно на секунду. Как и мысль о том, зубная паста в розовом тюбике с изображением клубники должна быть приятной на вкус. -Ещё недавно я был блокадником, что дальше? -Саша вытирает лицо полотенцем, снимает ободок, встряхивает волосами. И выглядит при всём этом так, будто бы прямо сейчас убил Бога и встал на его место. По крайней мере, тот Бог, что когда-то был в Рафаиле, лежит изувеченной тушей где-нибудь в подвале. -А дальше Бога нет. -Абсолютно без контекста говорит Верфской, резко краснея и уводя взгляд. Он снова засмотрелся. Саша приближается угрожающе, встает напротив и практически зеркалит позу. -А он был? Рафаил облизывает пересохшие губы и пожимает плечами. Становится очень некомфортно под таким давлением, но хочется пробыть под ним ещё немного. -Сейчас узнаем. -Выдыхает Саша заговорчески, а потом резко приближается. Верфской не сразу осознаёт, что вообще происходит. Руки как-то сами цепляются за раковину, а бетонная стена притягивает с невероятной силой. Он хочет упасть, сымитировать обморок, сделать хоть что-то, лишь бы остановить то, что происходит. Неправильно. Поцелуй их неправильный, место лучше вообще не запоминать, а сам Рафаил даже не был готов. Но держался за раковину, представляя, что сжимает чужую футболку во время объятий. Вышло грубо, жадно. Больно. И губы жжёт не от тепла, а от маленьких ран. Рафаил хочет взять свои вещи с полки и, грозно зыркнув, уйти, но остаётся смотреть на Сашу, пока тот не начинает двигаться. Начинает извиняться, отходит и уводит взгляд в пол. А Рафаил не знает, сказать ему о желании большего или промолчать. -Ничего. -Улыбается он. -Я рад, что ты забрал мой первый поцелуй. -Забрал. Не украл тихо и незаметно, не бережно взял то, что положили на блюдце, заманивая сладкими речами. Саша забрал первый поцелуй Рафаила со своей наглостью, будто тот принадлежал ему по праву. Поцелуй или Рафаил? Наверное, оба. "Я надеюсь, что между нами ничего не изменится" - говорит Романов, не понимая, что эти слова режут больнее, чем его зубы во время кровожадного слияния. Они обозначают, что поцелуй не имел смысла или чувств. Просто Саше захотелось воспользоваться тем, что ему принадлежит. Смотря через призму времени, можно понять, что мысли про принадлежность были правдой, но с огромным упущением. Саша тоже, как оказалось, принадлежит Рафаилу. Да настолько, что любая собака проиграет в преданности и верности. Ходил вокруг да около, целибат держал... Много что делал, если так поглядеть. Впрочем, неважно. И Санкт-Петербург, и целибат вынужденный, и жизнь совместная - в будущем, а Рафаил здесь, в клинике. Пытается понять, какой век на дворе и кто он такой. -Дугар Якович, а на территории больницы людей насиловать можно? -Саша лениво вертит вилкой, подпирая рукой голову. -Никак нет. Кого ты там насиловать собрался? -Ангарский, будь он неладен, обращается к Саше, но смотрит конкретно Рафаилу в глаза. Странно, в туалете же камеры не висят. -Уточнил просто. -Верфской опускает голову вниз и отпускает смешок. Сегодня он поклялся себе, что не скажет ни слова. Просто так, для комедийного эффекта. Или чтобы не впустить в свой рот чужой язык, грязно двигающегося в попытках найти сердце. Рафаил тихо смеётся куда-то в плечо, а потом показывает Дугару в сторону Саши, лицом показывая весь спектр эмоций разом. -А Рафаил, вот, так не считает. Говорит, что плохой ты человек. -Врач скрещивает руки на груди и стреляет глазами по сторонам. Наверное, смотрит, не засовывает ли себе кто-нибудь хлеб в рукава. -Рафаил? -Деланно удивляется Саша, оборачиваясь на Верфского. Рафаил тоже оборачивается. -Так нет же его здесь. -Как нет? -Дугар тоже театрализирует, кладя руку на сердце. -Выписали? -Нет, реабилитируется от совершённого насилия. -Становится до взрыва глазных яблок смешно. Но плакать хочется не от смеха. Рафаил не хотел, не хотел этого поцелуя. И холодно брошенной "я надеюсь, что между нами ничего не изменится" тоже не хотел. Он хотел мечтать о первом поцелуе, мечтать иногда о руках на шее и болючих пощёчинах, но ужасно боялся воплотить в реальность всё, о чём думал. Дугар вздыхает, кажется, трёт пальцами переносицу. -Доедайте и с глаз моих долой. -И уходит. Рафаилу смешно. Он прикрывает рот рукой. Разве не забавно, что он надеялся на внимание Саши? Но по-настоящему стало смешно в середине августа, когда можно было праздновать начало третьего месяца в клинике и месяц безнадёжной влюблённости. В тот день весы, на которых всегда взвешивали всех РППшников, сломались, и из недр ада были вытащены, наверное, самые раритетные весы больницы. Такие, в которых стрелка сама мечется между показателями, а сами они весят больше среднестатистического человека. В любом случае, цифры на них были видны. И фатальной ошибкой было ставить именно их именно в то крыло, в котором все так заботятся о своём весе, потому что до этого все измерительные приборы были бесплотными и без любых показателей. Всё строго транслировалось в компьютер врача и скрывалось от пациентов семью замками и Дугаром Яковичем. И Рафаил хотел бы списать всё на килограммы одежды, на старые весы или что-нибудь ещё, но в глубине души понимал, что пятьдесят два килограмма были именно его, а не какого-нибудь шизоида со второго этажа. Это было немыслимо, очень больно и унизительно. Верфскому хотелось разрезать себя пополам и вырезать весь жир, чтобы снова ощутить ту лёгкость и нежность тела, с которым он сюда прибыл. Пятьдесят три килограмма. Начинал худеть он с шестидесяти двух. Эти глупые цифры на весах и стали ахиллесовой пятой для него, хотя Рафаил считал, что уже ничего не заставит его вернуться к тем же мыслям, что и пару месяцев назад. Случилось это практически по щелчку пальцев. В один день он позволяет себе есть сладкое, прикасаться к себе и ходить по клинике в футболках, а на следующий... На следущий вечер Дугар ставит ему ультиматум, по итогам которого Рафаил должен или пойти с набитым животом к себе в палату и тыкать пальчиком в телефоне, или с пустым желудком глядеть в стену от нехуй делать. Но Ангарский ошибся. Не предусмотрел сломанный пополам рычаг давления. Рафаил подумал, что хорошей гипотезой стал бы недопуск в комнату отдыха, потому что он снова начал зависеть от пианино, или перевод его от Романова куда-нибудь в другое отделение. Но мысли решил не озвучивать. Пришёл в палату довольный собственной победой интересов, а потом случайно заплакал. Сам не понял, почему это случилось, и в какой момент произошёл резкий перепад настроения, но от Саши, как в прошлый раз, решил не убегать. Посидел, поплакался в жилетку, выслушал причитания о "или у тебя глаз нет, или мозгов" и попытался ответить на вопрос "да кто тебе вообще в голову вбил, что с таким весом можно выглядеть, как бочонок с салом?". Потом посмеялся, потом послушал какую-то из многочисленных песен Роберта Смита, а потом уснул. Думая о том, как бы похудеть незаметно для всех. И о том, как мерзко плакать при ком-то, даже при Саше. И в конце-концов, через неделю усиленных попыток скинуть вес, из-за которых Дугар становился злее, а Саша печальнее, загремел в палату неотложной помощи, когда упал в обморок. И Господь хранит этого самого злющего Дугара Яковича, что решил не ставить зонд, а обойтись капельницей, потому что ещё одну порцию унижения внутрижелудочно Рафаил бы не вытерпел. Пролежал он два дня в неотложке. Два скучных, отчаянно злых и невыносимых дня. "Думал, что кони двину от скуки. Мне из всего разрешённого Конституцией Российской Федерации можно было только ходить по коридору, и то, не всегда" Каждая минута под капельницей была сродни изнасилованию, о котором шутил Саша. Рафаил не хотел есть, даже если "еда" поступала внутривенно. Он хотел лежать, закрывшись одеялом с головой. Прятаться от глаз, от мира, от зеркал и ощущения наполненности. Даже без еды в желудке ощущалась эта тяжесть живота. Не было слышно того, как вливаются жидкие калории в вену, но уши хотелось закрыть. И глаза, и нос, и свернуться как можно плотнее. Стать незаметным, чтобы продолжить спокойное существование без капельниц, медсестёр, еды. Стать маленьким и худым, как раньше. "И вообще, там как в камере пыточной было. Стены чисто-белые, стерильность, как в хирургии, о, а ещё звуки эти мерзкие. За стенкой кто-то на аппарате жизнеобеспечения лежал, представляешь? Через розетку всё было слышно, так достало за всё это время" Минута казалась часом при равномерном пищании электроники в соседней палате. По ночам он будто становился громче, и так хотелось снова оказаться двумя этажами выше, где ночью были только живые звуки. Тихое дыхание, машины на улице, иногда - музыка в наушниках. Не провода и не чистая тишина. Даже стены молчали, траурно склоняясь над постелью Рафаила. "Скучал по тебе ужасно. Но хорошо, что тебя не пускали. Мне было бы стыдно" Скучал, скучал, невообразимо сильно скучал! И до сих пор скучает, хотя сидит в полуметре и смотрит в глаза. Скучал по молчаливой поддержке, по объятиям и музыке, а ещё сильнее - по голосу. Он мог бы немного разогнать стерильную тишину палаты, если так хорошо разгонял плохие мысли. "Что может быть стыдного?" Рафаил ощущал себя жирным наощупь и толстым визуально. Он снова был в глупой тёмно-зелёной пижаме, с грязной головой, грязными мыслями и ощущение такого глубокого несчастья, что никто не испытывал. Он бы не подпустил к себе Сашу даже на расстояние пушечного выстрела в таком состоянии. "Я там овощем лежал, мне дрянь какую-то кололи" Ничему его не кололи. Кроме жидких калорий, конечно. Ни транквилизаторов, ни нейролептиков, ни наркотических веществ. Рафаил просто не хотел подпускать к себе никого, не хотел видеть, слышать, чувствовать. Хотел быть инвалидом без любых органов чувств, чтобы не было так больно. Поверхностные ощущения, не держащие за собой ничего - пытка, подобная капельной. Всё раздражает; тело, звуки, люди, мысли, зацикленные на одном и том же. Рафаил сорок восемь долгих часов не хотел ощущать свою оболочку и открывать рот даже для того, чтобы вдохнуть полной грудью, но в первую же минуту упал в объятия и начал говорить. Весь прогресс в лечении оказался ложным, если не считать сломленной воли и ослабшего характера. Чувство вины за каждый съеденный кусок вернулось резко и ощущалось остро, больно. Только вот раньше можно было избавиться от этой мерзости посредством голодания, а сейчас он не мог даже пропустить приём пищи. Оксана Яковна ничего не знала, мама тоже, и только Саша оставался молчаливым наблюдателем этого глупого компульсивного переедания. Отвращение, разочарование. Безбожие. Рафаил не мог остановиться. Он ел бесконтрольно, всё, что подавали. Калораж едва превышал его суточную норму, но ощущался так, будто бы кусок ураниума в глотку запихнули. Его тошнило от одного лишь принципа избытка еды. И компульсивное переедание было намного хуже того, с чем он боролся. Лучше умереть от голода, чем от разрыва желудка. На пианино не игралось, слова не лезли, музыка надоедала, тело откровенно бесило. Большую часть времени Верфской проводил в постели, замотавшись в кокон из одеяла и смотря в окно. Саша оставался рядом безмолвной тенью, что лишь вздыхает и притягивает наушник. И получает отказ. От безысходности хотелось выть и кричать. Как тощие японцы в длинными волосами. Они снова встречаются на обеде на привычных местах. Крайний левый ряд, четвёртый стол, место у окна. Рафаил ближе к окну, а Саша напротив, чуть поодаль. Ему в очки часто отражало солнце и слепило глаз. Сегодня сильно хотелось есть, но напротив всплывали воспоминания о недельном голоде полгода назад. Как будто два разных человека. Изящная ана-бабочка и бомба, летящая на Хиросиму. Толстяк, да. Но, борясь с желанием и настраивая себя на национальных подход к пище, Рафаил даже не старался есть. Сидел с вилкой, склонившись над блюдом, и то и дело порывался взять с тарелки что-то, но останавливался. Он точно хочет есть? -Снова вооружённое сопротивление оказываем? -Дугар появился неожиданно ожиданно, как и всегда. Рафаил задумался. -Я думаю, что не хочу есть. -Всё таки сказал он, приняв окончательное решение. Лучше без еды. -А думать тебе кто разрешал? Ешь давай, у нас в столовой такие слова под запретом. -Метал искры терапевт, хмурясь. И долго заставлять не пришлось. Рафаил перехватил вилку, которой пару секунд назад крутил, и наколол на неё кусок... Чего бы то ни было. Отправил себе в роли, проследил глазами за Дугаром Яковичем, а потом отложил прибор. Подпёр голову рукой и уставился в окно. Саша осуждающе смотрел из тени. -Тебе лучше съесть это. -Возможно, от этого станет хуже. -Тебе станет хуже, если тебя снова сплавят в другое крыло. Или если ты умрёшь от голода. -Раньше Саша не слишком заботился его приёмами пищи, чем подкупал. -Резонно. Потом поговорим. -И начал есть. Лишь бы Саша не ругался и не беспокоился. И не бесил своим контролем. "После плотного обеда, по закону Архимеда, нужно срочно покурить" - сказал Саша, а потом вспомнил, что бросил курить и находится в одной палате с несовершеннолетним существом, поэтому предложил просто выпить кофе. На кухне всё равно не было дежурного врача, из-за чего можно было поговорить, обсудить всё и вдоволь насмеяться без посторонних ушей. "С каждым днём мне становится всё хуже и хуже. Я не хочу нормализовать своё состояние, я хочу остаться таким, каким был до попадания в клинику. Но я не могу даже день просидеть на той диете, на которой сидел тогда. У меня не получается контролировать свои приёмы пищи, мне кажется, что я становлюсь толще. Я не хочу умирать, я не хочу толстеть, не хочу думать о каждом куске хлеба в формате калорий и жиров, я не хочу расчитывать калории в своих таблетках. Я хочу лечить голову, а не тело, потому что не хочу бросаться в крайность. Ты меня восхищаешь своей тягой к выздоровлению и избавлению от пагубных установок, только с тобой я забываю о собственном весе и том, сколько ем, но меня пожирает зависть изнутри. Иногда мне кажется, что проще умереть, чем стать нормальным. Я чувствую себя инвалидом, неполноценным и нездоровым. Я не могу играть на пианино, говорить о еде, вести себя, как обычный человек. Каждый день причиняет всё больше боли и отвращения, я не знаю что делать с собой, что делать с тобой и с влюблённостью в тебя" - хочет сказать Рафаил, но все слова вылетают из головы. Только лишь мышцы рта и язык бегут вперёд мыслей, заставляя озвучить самое сокровенное и постыдное. И только Рафаил порывается встать, как Саша говорит: -А что с ней можно поделать? Ты уже удвоил её и передал другу. По интонации кажется, будто бы сказано это с едкой иронией, даже с издёвкой. И в глазах уже темнеет от всплеска адреналина, как приходит осознание сказанного. Это прямо сейчас Саша ответил взаимностью на спонтанное признание в любви? -Что?! -Неожиданно громко говорит Рафаил, всё таки вставая со стула. Стол от этого дёргается, и кофе из чашки брызгает на деревянную поверхность. У Романова же лицо или кирпичом, или такое, будто его ударили кирпичом. Только лишь щёки слегка покраснели от крошки. -Я сказал, что ты мне очень сильно нравишься. -Почему ты так спокоен? -Рафаил же сейчас не понимает, чего именно хочет. Или вдарить кирпичом по кирпичному лицу, или поцеловать эти кирпичного цвета щёки. -Признание было делом времени. Я уже успел покричать в подушку и покататься по полу, думая о том, как это произойдёт. -Неспешно отпивая из чашки кофе, мурчит Саша. У него на губах проскакивает еле заметная улыбка, он отводит взгляд. -Пока тебя в палате не было, конечно. -Мы знакомы два месяца. -Рафаил, эти два месяца мы вели жизнь идеальной супружеской пары, видели истерики друг друга, у нас один диагноз, одни препараты, один вкус в музыке, и ты сейчас сидишь в моей футболке. Мы практически встречаемся два месяца. -Саша излагал свои мысли так, что Верфскому было неожиданно стыдно за свои рациональные замечания. Он то и дело всплёскивал руками и жестикулировал. -Два месяца мы спим на сдвинутых кроватях, везде ходим вдвоём и буквально не имеем рамок разговоров и юмора. -И всё равно это пиздец странно. -Рафаил садится обратно на стул и разглаживает переносицу. Если бы его волосы не были и без того белыми, то он бы поседел за эти два месяца с Сашей. -Ладно, и что предлагаешь делать? Романов поставил чашку на стол и взял в руку телефон. -Сейчас кофе допью, и гулять пойдём. -Саша! -Понял. -Он убрал мобильный в карман и установил зрительный контакт. В глазах у него плясали не черти, а всадники Апокалипсиса. -Я буду рад, если ты согласишься... -Саша не успел договорить, будучи прерванным дежурным врачом, вошедшим в комнату. -Вам ящик с ножами открыть? -Константин, если читать по бейджику, встал у двери и полез в карман. -А, -Останавливается в замешательстве Рафаил. -нет, спасибо, мы уже уходим. Кидая на Романова строгий взгляд и жестом торопя, Верфской наблюдает за тем, как тот одним глотком допивает свой напиток и идёт к раковине. Идёт за Сашей. Приваливается тазом к тумбе, скрещивает руки на груди, а потом отдёргивает себя. Неприятные воспоминания об их первом поцелуе застилают голову. -Кстати, сегодня же новая серия "Южного Парка" вышла. -Он зарывается рукой в свои волосы и взлохмачивает те. -Вместе посмотрим? -Саша проводит мыльной губкой по чашке, и выглядят его напряжённые руки, объятые водой, очень притягательно. -Куда я от тебя денусь. -Убежишь в страхе от услышанного ранее. -Никогда не видел вживую человека с отрицательным показателем эмоционального интеллекта. -Я безусловно рад, что ты находишь меня необычным, но где ты у меня отсутствие эмоционального интеллекта углядел? -Выливая из кружки остатки воды и встряхивая руками, Романов поворачивается на сто восемьдесят градусов. И или свет шалит на впалых щеках, или в мутной воде тому привиделись голые... Люди неопределённого пола? В зависимости от предпочтений. Но Сашино лицо было таким красным, каким от смеха никогда не было. Рафаил решил не уточнять причину. -Минуты две назад. -Сказал он навскидку и тоже повернулся. Саша уже стоял и держал дверь. -А что мне надо было сделать? -Как минимум не предлагать прогуляться. -О, так ты не идёшь? Каждая минута разговора с Романовым в стрессовой ситуации забирала у Рафаила год жизни. Поэтому бровь его решила, что будет жить отдельно, своей жизнью, и решила задёргаться. Пару секунд подумав над ответом, который должен был быть очень грубым, Верфской всё таки выдал мысль. -Иду! -Вот и славно. -Саша завернул на лестничную площадку и побежал вверх. Наверное, хвастался хорошим гемоглобином и таким же отличным настроением. Но далеко он не убежал. Остановился, перегнулся через перила, посмотрел вниз, прямо на Рафаила. -Через минуты три обсудим. Верфской выдохнул. Ну, хоть что-то. -Замечательно. И три минуты пролетели слишком быстро, чтобы придумать что-то, что можно сказать во время "обсуждения". Первую минуту мысли быть только о том, как Саша со своим то характером живёт в этом мире девятнадцатый год, вторую минуту Рафаил пытался вспомнить, записал ли он вчерашний поздний ужин в дневник, а третья минута в принципе была бессмысленной, потому что в голове всплыл текст какой-то песни, и мозг штурмовал полочку с дискографией "The Smiths" чтобы понять, что за песня эта была. Поиски ни к чему не привели, поэтому пришлось прямо во время "обсуждения" заниматься поисками песни со строчкой "And although I ended up with sore lips". -Так что ты делать предлагаешь? -Рафаил присел на край кровати и сложил руки на колени. Саша сел рядом, почти вплотную, и тяжело вздохнул. -Не знаю. Точнее говоря, я знаю, чего я хочу, -о, я очень хорошо это знаю!-, но не думаю, что ты согласишься. -Мозги мне не делай. Говори. -Надежда на диалог без увиливаний и несерьёзности сыпалась сквозь пальцы, хотя Рафаил понимал, что Романов то же волнуется. -Слушай, я правда не думаю, что это - хорошая идея. Мне кажется, что я занимаюсь чем-то незаконным, когда думаю о таком. -Звучал он правда беспокойно, а пальцы сминали край футболки. -Ты скажешь или нет? -Я хотел бы, чтобы мы начали встречаться. Никакого эффекта неожиданности это не произвело. Как будто бы закономерным событием между двумя людьми, которые друг другу нравятся, будет начало отношений. -И ради этого весь цирк... -Не говори так, я ужасно волновался. -Да, это заметно. -Прям настолько? -Только по поведению аморального ублюдка. -Это было грубо. -В таком случае, чтобы сгладить свою вину, я сам предложу тебе встречаться. -Как-то резко они поменялись ролями. На самом деле, именно в характере Рафаила было отрицать отношения, особенно между ним и ком-то, но сейчас как-то к слову пришлось. -Так значит, что это будет единственная причина наших отношений?! -Теперь уже негодовал Саша. -Значит, что моя чистая и бескорыстная любовь не считается? -Для пущего абсурда ситуации пришлось выделить прилагательные. -Считается... Ладно, мы встречаемся? -Было сказано без надежды. И, если бы они были в мелодраме или в подростковом кино, то поцеловались бы, упали на кровати и начали бы порочные и ужасные вещи. Но Рафаил боялся даже взять его за руку, а Саша просто был слишком вредным, чтобы всё было идеально. -Да, мы встречаемся. -Верфской поставил локоть на колено и зажал между пальцами руки переносицу. Этот разговор отнимал у него по десять лет за одну минуту. -Мы встречаемся! -Саша наклонился и обнял его, утыкаясь носом в шею. -Встречаемся. -Подтвердил Рафаил. Какими бы счастливыми они не были, счастье ограничивалось правилами. Первое правило - "Саша, не трогай меня ниже пояса". Саша не всегда повиновался. Хватался пальцами за бедро, гладил... Господи, какая же пошлось. Рафаил был слишком смущён, чтобы оказывать сильное сопротивление, поэтому просто старался избегать. В такие моменты становилось отвратительно от себя и своего синдрома "недотроги", казалось, что выдержать лёгкое поглаживание по неприличному, но не интимному, месту - не так уж и сложно. Потерпеть немного, немного подыграть, и всё. Но каждый раз подкатывало это тошнотворное чувство, будто бы грязь вперемешку с песком пихали в горло толстыми пальцами. И в итоге Саша сам останавливался, наверное, от ощущения того, что он трогает практически труп, который не дышит и не двигается. Второе правило - "не спрашивай меня о моих бывших партнёрах, это было под психотропными и неправда". На самом деле, Рафаилу было ужасно интересно услышать о любовный похождениях, в первую очередь, своего друга. Даже не из-за дикой ревности, из-за которой надо было сначала убедиться, что все бывшие Саши мертвы или парализованы, а из-за дикого интереса. Любая история Романова абсолютно всегда была интересной и забавной, и Рафаил мог поклясться, что бывшие партнёры его - ещё та сенсация, из которой можно высосать все соки, приправив щепоткой доброй, хитрой насмешки. И третье правило - "я не сомневаюсь, что твои кольца в губах дают новые ощущения, но, пожалуйста, давай не будем целоваться". Верфской чувствовал себя неполноценным и униженным, когда говорил, что им лучше не целоваться. И особенно плохо было от того, что Саша беспрекословно согласился и правда перестал пытаться поцеловать. В тот момент Рафаилу хотелось получить по лицу, поспорить, поссориться, получить хоть какую-то негативную реакцию в конце-концов! Он хотел, чтобы Саша выпустил пар, чтобы перестал молча глотать все эти бессмысленные правила, встать на его место и почувствовать отвержение. Но он даже обиды в ответ не получил, хотя абсолютно точно знал, что на такие вещи стоит обижаться. Помимо основных трёх заповедей у них были ещё правила. Запрет на прикосновения на публике, на комментирование приёмов пищи, на слишком откровенные позы и ещё по мелочи. Бытовые, которые применялись с самого начала их общения. И чаще всего они были из-за того, что Рафаил являлся богопослушным недотрогой и скромником. Нет, не SCP-ебакой, а трусливым ребёнком. И это было стыдно. Даже по меркам человека, который ел шпаклевку и грифель. Так или иначе, они с Сашей встречались. Да, с тупыми правилами, да, их отношения не было похожи на отношения, но ощущение того, что можно было подойти сзади и без контекста сказать "обожаю тебя, буди меня утром по-чаще и сиди рядом со мной, когда я играю" безо всякого смущения уже было чем-то дорогим. Но Рафаил плохо умел говорить, а о себе - тем более. Для него нихуёвым таким испытанием было даже начать рассказывать что-то о себе Оксане Яковне, а тут уже надо говорить о чувствах и всяком... Людском. Смущающе. Стыдно. Хотя Саша не требовал ничего запредельного. Как будто бы ничего не изменилось после по ошибке произнесённого признания, и это было приятно. Именно такими Рафаил представлял себе отношения. Переходящие из крепкой дружбы, без лишних обязательств, без давления, с множеством и множеством обсуждения всего сущего. Даже что-то манящее было в отсутствии различий между дружбой и любовью, -какое же пафосное и громкое слово всё таки-, что витала в воздухе не тяжёлыми восточными ароматами, а металлическим привкусом, раскрывающимся только на языке. Они с Сашей не целовались взасос, не отвешивали грязные комплименты друг другу, на людях не ворковали, много не говорили, а о постели даже косвенных мыслей не было. Они, как и раньше, лежали вобнимку, только чуть ближе и чуть чаще, иногда проскакивали и мягкие слова, не приправленные матершинными речевыми оборотами, а на душе становилось чуть спокойнее. -Всей своей прогнившей душой ненавижу жару. -Саша сидит на кровати напротив и что-то усиленно чертит в своей тетради. Три дня подряд по больнице будет ходить проверка, поэтому Дугар настоятельно попросил, цитируя, "передвинуть на места это ложе Люцифера и убрать разведённый бедлам". Попросил вежливо, уважительно, потому что через стол сидело начальство. Пришлось послушаться и пожертвовать полем проведения "Советского Эксперимента со Сном" и нагретым местом для обжиманий. -Всего десять градусов. -Лёжа в позе эмбриона, Рафаил даже не пытается взглянуть на Сашу. -Я о ситуации в целом говорю. Остоебла плюсовая температура, зиму хочу. -Рановато ты о зиме задумался. -У них в палате не было календаря, но можно было с уверенностью сказать, что в данный момент август. Примерно. -Хочу уже тебе за шиворот кидать снежки и ловить обморожения. -У меня есть фото, где Роман по снегу бежит от соседских гусей. -Почти беспричастно говорит Рафаил. -Брат твой? -Ага. Забавный молодой человек. -Наслышан уже. Потешный. -Ладно, я тоже ненавижу лето... -Я о непосредственной жаре говорил, а не о лете. -Попытался вразумить его Саша, но не учёл того, насколько огромной была ненависть Рафаила к лету, поэтому потерпел сокрушительный проигрыш. -...Самое бесполезное для меня время года. Играть лень, учиться лень, выходить на улицу только под зонтом или с солнцезащитном креме. Сижу за компьютером и обжираюсь, как сука. Три месяца просто нахуй потрачены. Я с таким же успехом мог бы и зимой посидеть. -Бесновался Верфской, уже привстав на локтях и смотря на Сашу. -Ну, не злись. -Улыбается же Романов в ответ, откладывая тетрадь. -Вот погоди пару годиков, я стану первым актёром России, буду зашибать миллионы в месяц, и будут у нас жить рабы-вьетнамцы. И будут они возить тебя на своих горбах на всё лето за полярный круг. -Ещё лучше. -Выдохнул Рафаил и снова упал на подушку. -Давай ты будешь зарабатывать миллионы и обеспечивать меня, а я буду трудиться где-нибудь в театре в оркестровой яме. -Долг за коммуналку будешь натурой отдавать. -А можно вьетнамской? -Только поморской. -Вот чёрт. -Это я ещё чёрт?! -Саша показал на себя пальцем и нахмурился. -А кто из нас снимал своего брата во время побега от гусей?! -Ты, конечно. -Невозмутимо сказал Рафаил, потягиваясь. Воцарилось молчание. -Негодник. -Я ещё и детей маленьких совращаю. Повисла тишина, в которую Саша, видимо, пытался не взорваться со злости. Странные отношения у них. Бесят друг друга, надоедают, кричат. -Это в мой огород камень был?! -А в чей же ещё? -У нас два года разницы. И тебе есть шестнадцать. -Я ощущаю себя на все семь. -Скажи, когда будешь ощущать себя эмбрионом. Мне по-моложе нравятся. -Ради тебя хоть стволовой клеткой стану. -Рафаил хрустит спиной, переворачивается на живот, цепляется руками за железные перила и стонет в подушку. Он уже который час уговаривает себя встать с кровати и пойти играть, но никак не может пересилить лень. -Очаровательно. -Раздражённо выдыхает Саша, а после резко встает, заставляя Верфского одним рывком разогнуться и сесть на кровать. Подходит ближе, замахиваемся свёрнутой в трубку тетрадкой, но опускает ту. Присаживается рядом. Склоняет голову и упирается ей в ладони. -Господи... -Тянет Романов так жалостливо, что сердце болит. -Я не смог унизить тебя в этом глупейшем споре, я деградирую на глазах. И вся жалость вмиг улетучивается. Рафаил за секунду до его слов хотел придвинуться, положить руку на спину, сказать что-то доброе. А сейчас хотел дать затрещину. У них обоих был слишком бурный темперамент. -Ещё что хотел? -Смитов послушать и потанцевать. Верфской выдыхает, позволяет себе отпустить полный нежности взгляд на Сашу, зная, что тот не заметит. -Я тоже. Месяц, проведённый в ночных припадках безудержного смеха, спёртого подушкой, абсолютно наплевательского отношения к терапии и наплевательского отношения к себе, прошёл быстро. Рафаил уже и забыл, что ему надо будет выписываться из этого места и выходить в общество. Не хотелось. Хотелось слушать старую британскую музыку и постоянно спать из-за транквилизаторов. Или из-за понимания того, что, когда наступит время надевать школьную форму или говорить с людьми, Рафаил снова начнёт думать о своём теле и похудении. В клинике как-то не думалось. Саша мешал, излучая такое магнитное поле, что даже тень мысли не заберётся. Только вот беспокойство, приходящее вместе с мыслью, -только если Саша не рядом-, о новом учебном годе, было непривычным. Точнее, его непривычно не было. Форма не будет смотреться? В пизду, что-нибудь придумает. Придётся выйти через месяц после начала учёбы? Да он в середине февраля дольше болеет. Снова будет ходить по школе с кислым лицом и без друзей? Зато через остановку от учебного заведения живёт друг, который не учится и в теории сможет встречать после занятий. Рафаил набрал ужасное количество килограмм во время реабилитации? Вообще плевать. Впрочем, всё было как всегда. Только начинался десятый год обучения, и появился человек, с которым правда можно было общаться и мозги друг другу не есть ложкой из-за непонимания. Придавало это немного уверенности в том, что Рафаил не загнётся антисоциальным оленем от одиночества и голода. Если, конечно, всё произошедшее не окажется сном в коматозном состоянии или курортным романом на месяц. Но факт оставался фактом. Как бы грустно не было уезжать, он не мог остаться в больнице навсегда. Саша, конечно, в последнюю ночь, словно чёрт на плече, нашёптывал разные варианты продления летних каникул, но слушать его - себя не уважать, поэтому пришлось смириться. И, даже заранее зная о дате отъезда, они всё равно достойно не попрощались. Потому что Рафаил прощания не любил. И именно из-за этого пришлось всё откладывать на потом. Но тогда, когда Дугар зашёл в палату и сказал "Верфской, отбытие", Саши рядом не было. И Бог знает, что это переодевание из пижамы в уличную одежду и упаковка всех вещей в сумку были самыми медлительными в мире, а по лестнице никто так по-черепашьи не ходил. Рафаил напоследок пожал Дугару Яковичу руку, улыбнулся брошенной "чтоб больше я тебя здесь не видел'" и перекинул сумку через плечо. Саша так и не пришёл. И только у дома, прямо в подъезде подключившись к вай-фаю, провибрировали два сообщения от незнакомого номера. "Кошмар, что-то на слёзы пробило." - сомнений в личности отправителя не было. Только настоящие псевдоинтеллектуалы с больной головой пишут с точками. "Удачи тебе там. Вози передачки, звони смотрителю. Или мне." Улыбка сама по себе появлялась на лице, когда Рафаил шагал на свой пятый этаж и смотрел в экран телефона. Конечно, он будет звонить. Квартира, уже переставшая быть домом, встретила непривычным запахом и освещением. И только одно оставалось неизменным - бегущий Роман. Только недавно Рафаил вспоминал, как тот убегал от гусей, и вот опять он куда-то бежит. Несмотря на невероятную тоску по всему и по всем наполняющим квартиры, в первую очередь хотелось пойти в свою комнату. Комната была обычной. Но не такой, какой оставалась в июне. Кровать была заправлена, в воздухе не было ни пылинки, а каждая поверхность, даже стол, были чисты и пусты. Пахло чистотой, капсулами для стирки и немного выпечкой. Мама опять что-то пекла. Разбирать сумки было мучительно, но Рафаил понимал, что, если не сделает этого сейчас, то не сделает и потом. Даже разобрав все вещи и сложив всё по местам и в стиралку, он надеялся, что Саша по ошибке сложил свою футболку с голой женщиной с обложки альбома "Lifelover" к нему. Но ничего не было. Ничего не напоминало о Саше, ничего не напоминало о былой жизни. Особенно в этой комнате. В тщетных попытках навести уют Рафаил заваливал стол тетрадями и ручкам, ставил на пианино нотные листы и сминал постельное бельё, но ловил себя на мысли о том, что без очков на тумбе и томика какой-нибудь классической литературы место выглядит неполным. Особенно учитывая то, что из комнаты убрали зеркало. И, как оказалось при дальнейшем осмотре, кухонные и обычные весы. Как будто бы зеркала в прихожей не хватало для умозаключения о собственной полноте, как бы Оксана Яковна не говорила о том, что его вес до сих пор находится между нормой и недовесом. А говорить она это будет два раза в неделю на втором этаже той самой клиники. *** -Значит, что первое, что ты сделал по приезде домой, - устроил бардак в комнате? -Они уже пару лет не упоминали события того периода, потому что всё, что можно было обсудить, было обсуждено. -А ты бы так не сделал! -Рафаил смахивает волосы со лба. Класть плитку в ванной оказалось той ещё задачей, учитывая сложности с узором и белой затиркой. -Я собак сначала обнял. -Саша же сидит на стиралке и пьёт чай. Через минут десять тоже будет работать, учитывая то, несколько ему нечего делать. -Как мило. -У меня в комнате ничего и не трогали. -И ты там даже не убрался? -Почему же. Убрался. -Подгибая под себя ноги, он обнимает те и опирается спиной на стену. Как будто не знает, что чёрная футболка с "Lifelover" замарается шпаклёвкой. -Половину комнаты вынес, мебель перекрасил, потом ещё потолок побелил. Для Рафаила всё, что было связано с ремонтом, теперь вызывало нервный тик. "Давай", - говорил ему Саша, -" у меня квартира маленькая есть, от бабки досталась. Чего тебе в общаге жить? Сделаем у меня ремонт косметический, потом жить будем". Сделали ремонт, ага. Только если бы Рафаил знал, что "косметический ремонт" в понимании Саши - это снос стены, замена окон, полов, косяков с наличниками и работа с отоплением и водоснабжением, то, наверное, пожил бы в общаге. Потому что сейчас они доделывают полы в ванной, а на очереди вся квартира. Зато в спальне огромная кровать с балдахином. Гротеск. -Делать тебе нехуй было, да? -Было. Я же за тобой ещё каждый день заходил после школы. -Ну... -Верфской задумался, выпрямился. -Три раза в неделю. В остальные дни ты работал. -А ты в остальные дни занимался самобичеванием и игрой на вот этой бабуйне огромной. -И пианино у них тоже стояло. Ну, не пианино. Рояль Сашиной бабушки. Раритетный, но в удивительно хорошем состоянии, хотя настраивать надо было чаще, чем любой другой рояль. Тоже гротеск, учитывая то, что гостиная, где он стоял, была без пола, обоев, вся в коробках и заваленная строительным мусором. -И что изменилось? -Рафаил прислонился спиной к боку стиралки и откинул голову назад, чтобы поймать взглядом Сашины глаза. И всё же он не изменился. Только оброс бронёй от внешнего мира, сменил оправу очков и стал чуть спокойнее. -То, что я теперь постоянно отвлекаю тебя от этого. Саша правда отвлекал его много от чего. Что раньше, что сейчас. Поэтому тогда, когда он уехал учиться в Петербург, стало так ужасно плохо. И снова вернулись ужасные мысли, от которых когда-то приходилось лечиться. Они были в сто раз хуже из-за непривычности и осознания собственной никчемности, когда даже старания не сдвинут вес с мёртвой точки. Полгода Рафаил правда пытался похудеть, а остальные полгода думал об экзаменах. И как-то это всё забылось, когда, поступив в музыкальную академию в том же самом Петербурге, он снова встретился с Сашей. Не на Новый Год, не из-за каких-то важных дел с документами, а так, как раньше. Когда обоим нужно, когда ломает и болит. Так, как будто общество друг друга - наркотик.