Настоящий немец

2 октября 1834

— Фрида! Где ты ходишь, мать твою? Пиво само себя разносить не будет! Пока хозяин, господин Кох, не заметил, Фрида спрятала небольшой мешочек с монетами в мешок под юбкой из грубого льна и игриво стрельнула глазками в Карла, поправляя блузку и фартук. — Приходите после закрытия, дорогой друг, — шепотом произнесла она, а затем, отвернувшись, уже совсем не нежно рявкнула: «Иду я, иду!» Под ногами захрустели опилки, которые почти скрыли под собой грубые, потемневшие от времени и пролитого пива доски. Фрида двигалась осторожно, чтобы не задеть закопчённые грязные стены, белить которые всё равно не было никакого проку — от керосиновых ламп свежая стена потемнеет в два счёта. Да и бравые вояки, заседающие в зале со своим дешёвым крепким табаком, положению не помогали. Непривыкшему к «ароматам» кабака тотчас бы сделалось дурно. Господин Кох, стоящий за стойкой, смерил её недовольным понимающим взглядом. — Оставь шашни и иди работай. Ребята за тем столиком из-за тебя ждут своё пиво уже десять минут. Давай-давай. Фрида взяла поднос, натянула сладкую улыбочку и подплыла к столику, где обосновалась довольно шумная компания из нижних чинов пехоты. Синие мундиры со стоячими воротничками, цветными погонами, латунными пуговицами, брошенные на колени шинели, кожаные лакированные кивера, висящие на крюках в стене — такие молодчики были ей по душе, они тратили деньги охотнее. К тому же они явно находились в хорошем расположении духа: кто-то стучал по столу, двое сидящих рядом мужчин слегка покачивались, приобняв друг друга за плечи и все нестройно, но весело распевали похабную песенку. —…Нету денег у меня, но зато в шинели тесной есть монетка для невесты, — завёл молодой ещё русоволосый парнишка с жиденькими усиками. Его боевые товарищи тут же подхватили: — Эх-ля-ля, солдатский грош! Лизка, встреть нас поудобней, завтра марш — сегодня можно! — компания загоготала. Фрида выпрямила спину и подошла к ним, уже рассчитывая сколько чаевых можно поиметь с загулявших вояк. — Хорошо поёте, солдатики, но всяка песня слаще звучит под пиво, — она расставила кружки с подноса на стол, как бы невзначай мимолётно коснувшись чужого плеча под одобрительное улюлюканье. — Может бравые воины проголодались? Принести вам закуски? — Шетхен, господь мне свидетель, ты читаешь мои мысли. Уважь ребят, принеси хлеба и сыра. — Для тебя, сокровище, ничего не жалко, — Фрида подмигнула самому симпатичному из мужчин, скуластому брюнетику и помчалась обратно к стойке, где передала заказ хозяину. Господин Кох стал нарезать сыр, бдительно оглядывая зал в поисках дебоширов. Она тоже оглянулась и тут же поморщилась. — Сколько этот тут сидит? Если б не открытые глазёнки, решила бы, что он давно заснул. Ещё и страшный такой, подойти боязно. Я-то уж надеялась с прошлого раза, что он больше не придёт. Вечно мрачный такой. — Ну и дура, — фыркнул хозяин. — Вот те отчего такие весёлые сидят? Знамо дело, сейчас нагуляются, а потом по домам, утешаться к жёнушкам в объятья. Глянь на них, явно неказарменные. Всё-то у них хорошо. А этот господин, — Кох кивнул на одинокую мрачную фигуру в углу, — как домой отпускают всегда к нам приходит. Думаешь почему? А потому что в одиночестве даже боль не запьёшь. Человеку нужен человек. Отнеси этим шумным закуски и иди спроси у него, нужно ли повторить? Фрида, отдав сыр и хлеб гостям, поплевала через плечо и подошла к одинокому мужчине в самом дальнем углу. Вокруг него всегда образовывалось пустое пространство, да оно и понятно: внешность его была отталкивающей, он напоминал призрака с горящими рубиновыми глазами. Но не только белый волос и неестественный цвет глаз отталкивали людей, рядом с ним даже дышать, казалось, становилось тяжелее. Посетитель был явно из тех, кто приходил сюда быстро убить время и медленно — себя. Он никогда не участвовал во всеобщем веселье, не присоединялся к солдатам, хотя выправка у него была отчётливо военная, (по крайней мере, до тех пор, пока он оставался в состоянии ровно сидеть), лицо всегда выражало мрачную отрешённость. — Господин желает чего-нибудь ещё? — довольно робко спросила она. Мужчина стукнул глиняной кружкой по столу. Движение было замедленным, пьяным, но этот гость никогда не устраивал лишнего шуму, не лез драться, никогда не пил в долг, исправно оплачивая всё сразу, чем определённо покорил и без того не особо суеверного, прагматичного хозяина кабака. Вот почему его не выгоняли до самого закрытия. — Повтори. Голос Фриде тоже не нравился. Сухой, довольно твёрдый для кого-то пьющего уже третью кружку, но очень резкий, даже, пожалуй, скрипучий. — Сейчас сделаем, — пообещала она, забирая кружку, стараясь при этом не касаться чужой руки — деньги деньгами, но словить проклятие или сглаз ей не хотелось. Однако, прежде, чем она успела огласить заказ хозяину, дверь со скрипом открылась и внутрь вошли двое. Вся шумная компания тут же затихла и насторожилась: не проверяющие ли? Но вошедшие не проявили интереса к ним, лишь завидев угрюмого постоянника, уверенно направились к нему. Кох насторожился. — Надеюсь, не долги пришли выбивать. Фрида поправила чепчик. Мужчины были хороши собой: высокие, широкоплечие и статные. Один — повыше и блондин — особенно ей понравился. У него было мужественное лицо, даже шрам рассекающий бровь и проходящий по правому глазу и щеке практически до линии челюсти не портил его, а делал брутальнее. И волосы. Волосы! Длинные, собранные в аккуратный хвост, с единственной торчащей прядкой у неповреждённой половины лица. Красавчик. — Может мне сходить, спросить молодчиков, чего они хотят, господин? Второй вдруг повернул к ней голову, словно мог услышать её и улыбнулся. Фрида смущённо опустила взгляд в пол. Этот был пониже, да и волосы имел на порядок темнее, не совсем идеал, как первый, но зато выглядел куда дружелюбнее. — Не лезь в мужское дело, — осадил её Кох. В самом деле, о чём бы ни зашел у них разговор, он явно очень быстро стал агрессивным. Красавчик-блондин резко дёрнул беловолосого на себя за воротник. Его товарищ, видимо, попытавшийся смягчить ситуацию, потянул красавчика за локоть, что-то шепча ему на ухо, что-то, что вызвало только раздражение. Голубые глаза мужчины быстро пробежались по залу, словно выискивая угрозу и остановились на них. Фриде стало не по себе. Кох сурово взглянул на новичков в ответ. — Мне здесь драки не нужны, — мрачно произнёс он. Красавчик прищурился, моргнул и за мгновение абсолютно переменился, кивнув хозяину кабака в знак уважения. — Какие драки, уважаемый? Эта пьяная свинья наш кузен. Его матушка отправила нас на поиски, чтобы мы вернули его домой. А то, как видите, сам он вернуться обратно уже не в состоянии. Не злись, добрый человек, мы уже уходим, мешать не станем. — А что с твоим кузеном не так? Чего он белый такой? — задал интересующий всех вопрос брюнетик, что больше всех понравился Фриде из шумной компании. — Цыганка прокляла. Весь побелел и хрен теперь не встаёт, — с усмешкой отозвался красавчик. Несмотря на то, что звучал он не слишком серьёзно, по кабаку тут же поползли шепотки. Одни сетовали на цыганских ублюдков, которые занимали рабочие места, которые могли достаться честным немецким рабочим, другие сочувствовали бедному немощному. Даже если он выглядел как пособник нечистой силы. — Ну, всем хорошего вечера, господа, — подал голос второй «кузен», подхватив шатающегося белявого под руку. С другой стороны, тоже самое сделал блондин со шрамом. — Думаете, правда кузены? — шепотом спросила Фрида, провожая их взглядом. — Нет, конечно, глупая. Но нас с тобой это не касается, иди лучше к вон тому столику, спроси не подать ли ужин.

***

Гилберта отчаянно тошнило и тот факт, что его так небрежно тащили, никак делу не помогал. — Гессен, он же сейчас… — Вижу, не слепой. Его оттянули куда-то в сторону от входа, и чья-то рука грубо схватила его за волосы, заставив наклонить голову. От этого рвотный позыв стал ещё сильнее, и он, не выдержав, вытошнил на грунтовую дорогу всё содержимое желудка. Не успев толком отдышаться, Гилберт оказался вынужден плестись обратно к кабаку, направляемой всё той же жёсткой хваткой. Ему едва удалось выцепить мрачное лицо Баварии чуть поодаль, пока Гессен не развернул его в другую сторону, а затем одним резким движением макнул лицом прямо в старую бочку с цветущей водой чуть в стороне от двери. Желтоватый лист, плавающий в ней, едва не угодил ему в глаз. Не готовый к подобным развлечениям, Пруссия мгновенно захлебнулся. Тогда Гессен рывком вытащил его голову из бочки, но стоило ему прокашляться и сделать несколько судорожных вздохов, опустил обратно. При следующем таком заходе Гилберт расставил локти, сопротивляясь очередному погружению. — Ты что творишь, ублюдок?! —Знаешь, что сказал пруссак, очутившись на дне? «Ого, это же таможенный союз!» — ядовито пошутил Вольф, наконец, перестав пытаться его утопить. Пруссия с некоторым усилием самостоятельно встал на ноги и повернулся к братьям лицом. Хотя, конечно, он предпочёл бы не иметь родственных связей с такими уродами. Ничего не поделаешь, семью не выбирают. — А я тебя уверяю, так и будет, если ты не придёшь в себя. — А. Вот в чём дело, — в тон ответил Гилберт. — Но, если мне и пришлось бы заглянуть на самое дно, я бы увидел там только твоё место. То самое, которое указал я, — он ткнул себя пальцем в грудь. — Так что привыкай к виду снизу-вверх. Лицо Вольфа потемнело, и он явно намеревался его ударить, когда занесённую руку перехватил Бавария. — Не надо. — Вот-вот, бери пример с Ульриха. Получил право варить мутную жижу c пошлинами и сидит довольный. — Я передумал. Бей, — поджал губы Бавария, отпуская руку Гессена. — Скажем, что он упал по дороге. Раз так пять. Пьяный ведь, ничего Ансильон не докажет. — Ансильон? — с ноткой тревоги переспросил Гилберт. Рядовые жители Берлина могли считать, как им заблагорассудиться, но он, как воплощение государства, прекрасно понимал, что министр иностранных дел фактически управлял страной через очередного слабовольного сосунка, севшего на трон. Пруссия даже перестал считать, скольких он пережил, всё равно никто из них со времён старого Фрица не интересовался его мнением или желаниями как личности, а не как специфического политического инструмента. — Представь себе, — с усмешкой развёл руками Гессен. — Твой дорогой министр попросил нас, раз уж мы, к большому моему сожалению, братья, поискать тебя и напомнить, что завтра у нас собрание. Очевидно, он уже не строит насчёт тебя никаких иллюзий, раз просит нянчиться с тобой. — Меня здесь вообще бы не было, если бы необходимость убедить Баден, — фыркнул Бавария. — Не хочу, чтобы всё пошло прахом. Австрийский гульден меня устраивает ещё меньше, чем прусский талер. — Ц, — Вольф раздражённо дёрнул уголком губ. — У меня аллергия на заносчивость Родериха. Даже больше, чем на эту пьяную рожу, — он кивнул на Гилберта, который, вот мерзость, всё больше трезвел. — К тому же, после того, как он поступил с Карлом… — Заткнись, — прошипел Пруссия, мгновенно вскинувшись от одного только имени. Почти тридцать лет прошло, но что стоили каких-то три десятилетия для того, кто жил уже шесть с лишним веков? Его руки всё ещё помнили чудовищно небольшой вес детского тела, дрожь, сотрясавшую его при копании могилы. Священная Римская империя был старше его, но Австрия выбирал себя, всегда выбирал себя, душа самостоятельность Карла, любую возможность развития. Родерих загнал своего воспитанника в стагнацию, высосал все соки, а когда пришёл Наполеон не сделал ничего, чтобы ему помочь. Сколько бы Эдельштайн не сотрясал воздух, пытаясь убедить его, что он любил Священную Римскую империю, что он испытывает такую же боль, подобно той, что терзала самого Гилберта, Байльшмидт не поверил ни одному его слову, потому что слова не стоили ничего. Дело в поступках. — Что, только тебе можно скорбеть? — неприязненно спросил Гессен. — Между прочим, это твой дружок приложил руки к смерти нашего брата. — Я думаю, он перестал считать меня другом, когда я воткнул меч ему в живот, — холодно глянул Пруссия. Но, Вольф, конечно, был прав. Когда-то Франция и Испания стали его отдушиной. Хотя дружба эта зиждилась не на сильной любви к друг другу или взаимном уважении, а на злобе, направленной на весь остальной мир, других друзей у него не было. То есть, конечно, был Фриц, но человеческий век так короток, что та тёплая эпоха казалась Гилберту мимолётным счастливым сном, а то и вовсе выдумкой. — В любом случае, сделай одолжение, подготовься к завтрашнему собранию и не опозорь нас. Пожалуйста. Не уверен, что ты справишься с таким сложным поручением, если что, я могу зайти за тобой с утра. Ну, знаешь, ещё раз тебя освежить. При необходимости. — Забери его с глаз моих долой, — злобно выдал Пруссия, повернув голову к Ульриху. Бавария скрестил руки на груди. — Вообще-то, он прав. И я тут подумал, какой смыл тратиться на гостиницу, когда мы можем переночевать у тебя. — Вот уж увольте, — брезгливо поморщился Гилберт. — Если хотите, обратитесь к Ансильону, пускай предоставит вам квартиру. Или можете переночевать под мостом. Мне всё равно. — Нужны ещё какие-то доказательства, что он в качестве главного воплощения это катастрофа? — спросил Гессен, повернувшись к нему спиной. Бавария только тяжело вздохнул. — Пойдем, Уль. Отпробовали мы с тобой прусского гостеприимства. На вкус оно такое же отвратительное, как и его пиво. — Чтоб у тебя язык отсох за такое святотатство, — искренне возмутился Байльшмидт, провожая их удаляющиеся спины взглядом. Но в одном эти придурки были правы: к завтрашней встречи нужно было быть как огурчик.

***

3 октября 1834

«Дубовый зал» конторы Берлинской коммерческой Депутации

Встречу не афишировали: она была только для воплощений государств, без надоедливых недолговечных людей, к тому же, никто из собравшихся не желал привлекать к себе внимание Австрии. Несмотря на смерть Карла, его влияние в Европе оставалось неоспоримым. Пока что, добавлял про себя Гилберт. Пока что. Дубовый зал получил своё имя из-за тёмных древесных панелей до потолка, идеально чистых, покрытых масляно-смоляным лаком. Из высоких окон открывался вид на аккуратные ухоженные крыши берлинских домов и шпиль Николайкирхе. В углу покоился старый глобус, прячущийся за витриной с образцами товаров: прусская шерсть, саксонский фарфор, баварский хмель… Центр зала занимал массивный дубовый стол, покрытый зелёным сукном. Байльшмидту было почти больно от устроенного на нём хаоса. Свечи в канделябрах оплыли, тут и там горки документов, тарифные справочники, проекты соглашений, жалобы купцов, чернильницы с перьями, пепельницы. На кожаных креслах различной степени потёртости восседали воплощения, действующие члены таможенного союза и те, кто только вёл переговоры для вступления в него. Ядро собрания Гилберт хорошо знал. Бавария, яростно готовый отстаивать свои привилегии, чуть более спокойно настроенный Вюртемберг, прагматичный спокойный Саксония, явно не желающий здесь находится Гессен, (который тем не менее, был вынужден играть лоялиста), сомневающийся Баден. Другие… Пруссия не особо к ним присматривался, даже не стремился запомнить их лица или имена. Они были не больше, чем раздробленные останки, по какой-то причине продолжавшие существовать, когда их участь предрешена заранее. От бесконечных «Саксенов» и «Шварцбургов» у него побаливала голова, и обращался он к ним просто «герцогства». — Чёрт бы побрал эти прусские кресла, — простонал Гессен, уронив голову на стол. — Тверже их гранитных тротуаров. Мы можем сделать перерыв? — Да подожди ты, — раздражённо оборвал его Ульрих. — Взрослые здесь о важных вещах говорят. Гилберт откинулся на спинку и закатил глаза. — Твои «священные» котлы, Бавария, стоят союзу миллионы. Ты создаёшь проволочки, это просто неэффективно. Это… чистой воды эгоизм. — Эгоизм? Это называется суверенитет, знаешь, то, что ты так сильно хочешь пожрать, а не получается, застревает как кость в горле. Мои пивоварни кормят мой народ и платят в мою казну, союз — это инструмент, а не хозяин и не забывай, кто сделал его значимым на юге. — Всё с твоим пивом понятно уже, давайте перейдём к следующей теме, — подал голос хмурый Саксония, собравший длинные волосы в хвост на затылке. — Что насчёт транзитных пошлин через мою территорию? Я подал компромиссные цифры… Баден резко поднялся на ноги, привлекая к себе внимание. — Нет, я так с ума сойду. Мне нужен свежий воздух и пять минут тишины. Я солидарен с Вольфом, нам нужен перерыв. — Что это? Я слышу голос разума среди всей этой какофонии? — оторвал голову от стола Гессен. — Давайте, ребята, за пять минут союз от нас не убежит. Зато мы покурим нормально, водички попьем. Или не водички. Саксония издал измученный стон. — Я вас всех ненавижу. Вюртемберг похлопал его по плечу. — Вставай, разомнёшься хоть немного. Пока нестройная очередь из шепчущихся тюрингских герцогств занимала выход, Гилберт переглянулся сначала с Гессеном, затем с Баварией. Баден необходимо было дожать. — Понял я, понял, — проворчал Вольф, проходя мимо и толкая его плечом. — Покурим в сторонке. Алоис нервно набил бриаровую трубку с янтарным мундштуком, а затем достал спички. Его первые затяжки глубокие и медленные. Посмотрел на Гилберта с каким-то усталым смирением. — Нигде от тебя не спрятаться, чудовище. — Это верно, — кивнул Пруссия, разминая шею. — Так и перестал бы прятаться и послушал бы братьев. Твой нейтралитет — это медленное самоубийство. Баден вскинулся, как разъярённый бык, выпустив струйку дыма изо рта. — Мои тарифы защитят… — Защитят? — резко перебил его Байльшмидт, повысив голос. — Ты песчинка между жерновами. Франция душит тебя пошлинами на вино и лес. Швейцария смеётся над твоими тарифными сборами. А мы… Мы перекроем тебя с востока. Саксония, Вюртемберг, Гессен — все возьмут дополнительный гульден с твоего хлеба, твоего скота, твоего леса за право проезда через союз. Ты станешь торговым островком, а островки тонут первыми. — Ты забыл, Пруссия, — угрожающе произнес Алоис, крепче сжав трубку, — о существовании альтернатив. Швейцария, и Австрия, например. — Давай, скатайся к Родериху. Как быстро он пустит тебя в расход? Не пожалел даже Карла, а ты и вовсе ему никто. Швейцария — лавка менял, а не союзник. А ведь у тебя есть Рейн. Считай, золотая жила. С союзом это твой транзитный коридор до самых Альп. Саксонский уголь, моё железо, баварское стекло — всё пойдет через твои таможни. Ты будешь снимать сливки с каждой баржи, каждого вагона. Французы будут платить тебе за доступ к нашему рынку, а не ты им за право дышать. — А что насчёт моих виноградников, Гилберт? Моих ремесленников? Твои фабрики их просто задавят. — Переходный период. Дадим тебе льготы на вино и кожу. И субсидии из общего фонда на модернизацию мануфактур. Ты нужен нам сильным, Баден. Ты врата Германии на западе. Союз без Рейна — калека. Подпиши сегодня и твой порт в Мангейме станет вторым Гамбургом. Или откажись. И тогда завтра твои купцы получат новые счета за транзит через Гессен. Тишина. Но Пруссия знал, что победил. Видел это по взгляду Алоиса, по тому, с какой силой он втягивал воздух через свою трубку. — Чёрт с тобой, берлинский ублюдок, — практически выплюнул Баден. — Я поговорю с Леопольдом, но не жди, что всё произойдет быстро. И запомни: это не капитуляция. Всё во имя спасения моих городов. И если твои льготы окажутся фарсом, Рейн вспомнит как топить чужаков… а насколько я помню, плаваешь ты как тевтонский рыцарь. — Сучёныш, — сквозь сжатые зубы прошипел Гилберт. Довольный собой Баден скользнул мимо него обратно ко входу. Ещё через несколько часов жарких споров, непрекращающихся трений, постоянных разногласий, собрание, наконец, было окончено. Ему ужасно хотелось выпить и от прозорливого Саксонии не укрылся лёгкий тремор рук. На самом деле, это его взбесило, физическое состояние Пруссии не забота Готтхольда, о чём он не постеснялся сообщить, поймав его у самых дверей. — А ты думаешь никто не видит твою фляжку? На твоём месте, я бы занялся этим вопросом, пока никто не решил, что отдавать всё на милость алкоголика не самая здравая мысль, — отрезал тот. — Знаешь, что… — Ребята, — растерянно окликнул их Бавария. — Кто привёл ребёнка? — Какого ещё реб… — Гессен замер, уставившись куда-то в толпу тюрингских герцогств. Саксония хмуро отстранился от него, пытаясь понять о ком идёт речь, но Гилберт знал, что это правда, что ребёнок там действительно есть. Его охватило странное чувство, такое, какое бывает перед экзаменом или важной встречей. Он как-то подобрался ближе, почти не осознавая своих движений, не отдавая себе в них отчёт. Ребёнок, золотоволосый мальчик на вид лет пяти, в длинной белой рубахе, больше напоминающей сорочку, стоял в окружении Саксен-Кобург-Гота, Саксен-Альтенбурга, Саксен-Веймар-Эйзенаха, (Пруссия сам не понял, как смог их запомнить к концу встречи), нескольких Шварцбургов, Рёйса, Вюртемберга и Бадена, шокированных не меньше Ульриха и Вольфа. Он беспомощно крутился из стороны в сторону, напуганный таким скоплением людей вокруг него. Широко распахнутые голубые глаза бегали от воплощения к воплощению, не зная за кого зацепиться. — Это… — выдавил где-то у него за спиной Готтхольд. Следующих его слов Гилберт не услышал. Посторонние звуки стихли, отчётливо он слышал только бешеный ритм собственного сердца и шелест лёгкой ткани рубахи мальчика на ветру. Нечто необъяснимое, нечто похожее на лёгкий ветерок, пробившийся в затхлую комнату, принёсший с собой аромат цветов из сада, чувство, название которому он не смог дать, некая предопределённость, и наконец, потребность, такая сильная, что он едва мог вздохнуть. Гилберт растолкал «Саксенов», опустился на колено, как будто собирался делать предложение любимой женщине и протянул мальчику руку. Время остановилось ровно в тот момент, когда голубые глаза, совсем не такие, как у Гессена, не хищные и ледяные, скорее, цвета летнего неба, остановились на нём. Он не молился по-настоящему с тех пор, как был ещё Тевтонским орденом. Он не умолял со дня смерти старого Фрица. Однако в этот момент, один единственный миг, в его голове звучало только надрывное: «Пожалуйста, выбери меня. Прошу, меня». Мальчик моргнул и сделал к нему осторожный неуверенный шажок. Ещё один. Ещё. Крохотные пальчики осторожно коснулись его ладони, готовые в любую секунду к тому, что ему причинят боль. Но Гилберт… Гилберт сам был напуган и в тоже время ощущал нечто сродни благоговению. Века, что он проливал кровь. Шрамы на его собственном теле, физическое свидетельство вынесенных страданий. Годы, проведённые в грязи, холоде и отчаянии. Всё ради этого момента. Он создал это. Он создал… — Здравствуй, — хриплым от волнения голосом произнёс он. — Германия. Мальчик, новое воплощение, обхватил его палец уже увереннее и ответил: — Привет. Звуки вернулись, обрушились на него волной воскликов, изумлённых голосов, на перебой о чём-то спорящих, но всё это было неважно. Германия поёжился, и Пруссия, спохватившись, стянул с себя шинель, кутая в неё ребёнка, затем и вовсе подхватил его на руки, воскликнув: — Карету мне! Германия, настоящий, живой и тёплый, уронил голову ему на плечо. Его вес на руках Гилберта был ошеломляюще реальным, и, если бы не он, если бы не дыхание, согревающее его шею, он решил бы, что спит. Нет, сны ему снились исключительно кошмарные, значит, что он пьян и сейчас отчаянно галлюцинирует. Пруссия не запомнил, как забрался в карету, что кричали ему вдогонку братья и что он сказал вознице. Всё, что он знал — Германия был у него в руках и его нужно было отвезти домой.