Er ist so seltsam

Тусклый свет настольной лампы ложился на страницы учебника. Фридрих сидел на краю кровати, слушая, как ветер стучит в ставни. Он не читал — просто перелистывал страницы, не глядя. Дверь тихо скрипнула. — Zieh dich an, Friedrich. (Одевайся, Фридрих.) Мальчик поднял голову. В дверях стоял его отец, высокий, в идеально выглаженном мундире. — Wir gehen zu einem Treffen. (Мы идём на встречу.) — Ein Treffen? Mit wem? (Встречу? С кем?) — Mit anderen Familien. Dort werden auch Kinder sein. Vielleicht findest du dir endlich einen Freund. (С политиками, военными героями и их семьями. Там будут и дети. Может, ты наконец-то найдёшь себе друга.) Голос Рейха звучал спокойно, но в нём не было тепла — только приказ. Фридрих тихо ответил: — Jawohl, Vater. (Да, отец.) Он натянул черный жилет и брюки, а так же сероватую рубашку, застегнул пуговицы до самого верха, как всегда любил отец. Тот одобрительно кивнул и коротко сказал: — Gut. Beeil dich. (Хорошо. Поторопись.) ... Зал, куда они пришли, был ярко освещён, наполнен звоном хрусталя и мягким гулом голосов. Воздух пах дорогим табаком и вином. Фридрих чувствовал себя чужим. Дети стояли группами — в дорогих костюмах, с идеальными причёсками. Некоторые говорили громко, жестикулируя и смеясь, другие стояли с каменными лицами рядом с родителями. — Hast du gehört, mein Vater hat jetzt drei Autos! (Ты слышал, у моего отца теперь три машины!) — Mein Onkel sagt, bald wird alles uns gehören. (Мой дядя говорит, скоро всё будет нашим.) — Schau, der Junge da spricht kaum. Vielleicht ist er dumm. (Смотри, тот мальчик едва говорит. Может, он глупый.) Фридрих стоял в стороне, слушая их, как будто наблюдал издалека. Дети были такими же, как их родители — одни громкие, блестящие, самоуверенные, другие холодные, сдержанные, как статуи. Мимо проходила дама в вечернем платье, рассмеялась: — Diese Kinder... sie spielen schon Politik. (Эти дети… уже играют в политику.) Он сжал пальцы. Они все знали, что делать, как улыбаться, как притворяться. А он — нет. Сзади тихо прозвучал голос отца: — Lächle, Friedrich. Das gehört sich so. (Улыбнись, Фридрих. Так положено.) Фридрих послушно поднял уголки губ.Но внутри всё оставалось тем же — пустым и холодным. ... Когда к Фридриху приблизился Вольфганг, на него сразу обратили внимание. Сначала — взрослые. Потом — дети. — Das ist er... der Sohn des Reichs. (Это он… сын Рейха.) Слова быстро прошли по залу, словно шёпот сквозняка. Дети, которые секунду назад не замечали его вовсе, теперь начали подбираться ближе. — Hallo! Ich heiße Hans! Mein Vater arbeitet im Ministerium! (Привет! Меня зовут Ганс! Мой отец работает в министерстве!) — Willst du mit uns spielen? (Хочешь поиграть с нами?) — Mein Vater sagt, du bist etwas Besonderes. (Папа говорит, ты — особенный.) Их глаза блестели не дружбой — расчётом. Они улыбались слишком широко, слишком фальшиво. Фридрих почувствовал, как у него внутри всё сжимается. Ему было противно — от этих натянутых улыбок, от слов, которые пахли выгодой. Он сделал шаг назад, и кто-то из взрослых рассмеялся, подливая шампанское: — Sieh nur, Wolfgang, dein Sohn hat Erfolg! Schon jetzt wissen die Kinder, mit wem man befreundet sein muss (Посмотри, Вольфганг, твой сын уже популярен! Даже дети знают, с кем нужно дружить.) Рейх коротко усмехнулся, не отрывая взгляда от бокала. Фридрих отвернулся. Он не хотел быть ничьим трофеем. Не хотел, чтобы его трогали липкие руки, которые искали не дружбу, а выгоду. Он отошёл к стене, где висели тяжёлые тёмные портьеры. Воздух там был чище, тише. Оттуда он слышал, как взрослые говорили за столом — негромко, но напряжённо. — Die zweite Figur... sie ist in Moskau (Вторая шахматная фигурка… она в Москве.) — Beim Diktator selbst, diesem Tier, das sich Sowjet nennt. (У самого диктатора, этого зверя, что зовёт себя СССРом.) — Kälte... (Холод...) — тихо повторил кто-то, и по голосу Фридрих понял — они боятся. — Wenn der Tyrann sie kontrolliert...(Если тиран контролирует её...) Дальше он не расслышал. Только смех — нервный, натянутый. Фридрих замер. > Вторая фигурка. Фигурка холода, у русских.