seoul story

Даоинь, сгибаясь под тяжестью продуктовых пакетов, с трудом протиснулся в узкий, темный проход своей квартиры. Он едва успел вставить ключ в скрипящий замок, как дверь распахнулась изнутри, и он оказался в крепких, почти удушающих объятиях Тинью. — С днём рождения! Его губы сами растягиваются в улыбке, но взгляд, словно магнит, невольно потянулся к высокой фигуре, застывшей в полумраке прихожей. Юкхэй. Он был статен, в идеально сидящем темном костюме. Массивные золотые часы на его запястье блестели даже в этом убогом свете. Это был уже не тот сорванец с разбитыми коленками, которого Даоинь помнил из детства. — Я ненадолго, — бросает Юкхэй, и его низкий, ровный голос прозвучал как приговор веселью. Китайцы проходят в холл Квартира Даоиня представляла собой одну среднюю по размеру комнату, где теснились и кухонный стол, и потертый гарнитур. В самом углу ютилась «спальня» — узкая, односпальная кровать, скрытая за серым, подпыленным занавесом; справа от неё находился крохотный балкончик, больше напоминающий клетку для птицы. Юкхэй, не глядя, поставил принесенный пакет с продуктами на стол и опустился в одно из двух потрепанных кресел. Пружины жалобно вздохнули под его весом. Тинью, словно юркий огонек, засуетился, помогая имениннику накрывать на стол. Их смех был лёгким, почти беззвучным, будто они боялись спугнуть тишину. Юкхэй тем временем достал свой кнопочный телефон, и тихий щелчок клавиш заполнил паузу. — Мы же договаривались без алкоголя, — он даже не смотрел на них, но его взгляд, казалось, видел всё, даже бутылку вина, которую Тинью пытался спрятать за спиной. —Ну, в честь праздника, попытался смягчить ситуацию Тинью, одним ловким движением руки достал из картонной упаковки три изящных бокала. — Я запрещаю Даоиню пить, — голос Юкхэя был остр и холоден, как лезвие. Даоинь растерянно переводил взгляд между ними, не понимая, к кому «примкнуть». Тинью, едва сдерживая дрожь, убирал один бокал обратно и прошептал ему на ухо: — Лучше не злить его. Они уселись за стол. Юкхэй уткнулся в телефон, его пальцы быстро и безошибочно стучали по клавишам, отстукивая какой-то неведомый, важный ритм. Криво воткнутые свечи в дешёвый, купленный в соседней пекарне торт, пластиковая посуда на фанерной столешнице — Даоинь определённо представлял своё восемнадцатилетие иначе. Он мечтал о шуме большого города, а не об этой гнетущей тишине. Тинью внезапно оживился, хлопнул Даоиня по спине и попытался разбавить обстановку: — Ну что, Дао! Поздравляю с переездом и с первым, самым важным днём рождения в Сеуле! Теперь ты полноценный граж– — Документы на вид жительства подал? — не поднимая глаз от телефона, вставляет Юкхэй. Неловкая тишина стала совсем громкой. Тинью резко, притворно кашлянул. — Ещё нет, спасибо, что напомнил... — Даоинь сжался, будто пытаясь стать меньше. — Может, чокнёмся? — уже теряя былую уверенность в голосе, со сдавленной улыбкой, предложил Тинью. Даоинь, притупив взгляд, робко кивнул и поднял стакан с манговым соком. Даже цоканье столкнувшихся стаканов прозвучало как-то глухо, скомканно, неуверенно, будто извинялось за своё существование. Юкхэй внезапно, без единого слова, встал и вышел на балкон. Резкий щелчок зажигалки, глубокий вдох — и клубы едкого, сизого дыма уплыли в прохладный вечерний воздух. Его голос, резкий и раздражённый, доносился из-за тонкого стекла так же отчётливо, как если бы он стоял в комнате. Тинью и Даоинь робко, как два провинившихся школьника, ковыряли вилками торт. — Что с тобой? — Тинью замечает, как Даоинь кашляет, прикрывая рот ладонью. Его глаза слезятся. — Я не переношу запах табака...—прошептал он. В этот момент Юкхэй вернулся с балкона и бесцеремонно прошёлся по комнате в поисках сумки, абсолютно не обратив внимание на Даоиня, сжавшего нос. Тинью сглотнул ком в горле, и сказал тихо, но с непривычной строгостью: —Тут не переносят дым... Но Юкхэй рылся в своих вещах. Наконец, он достал какой-то белый пакет и протянул его Даоиню. — Тут телефон. Отец купил. Не трать деньги на всякую хуйню. — Он сделал паузу, и его голос на мгновение стал чуть мягче, в нём проскользнула тень чего-то, похожего на заботу. — Прости, брат. Сегодня я очень занят. Юкхэй, сделав два шага, оказался у входной двери, дёрнул ручку и сказал, обернувшись: — Вы же знаете, как всё сейчас напряжённо. Дверь захлопнулась. Тинью тут же молча, с решительным видом, наливает Даоиню вина. Они чокаются без слов. — Его можно понять. Он же лидер Вэйви, — начинает Тинью, отпивая. — А в чём вообще смысл этих Вэйви? — Даоинь вертел пустой стакан, наблюдая, как по стеклу стекают ручейки конденсата. Тинью долго жевал торт, прежде чем ответить: — Они... решают конфликты между нашими и корейцами. Ты же знаешь, что весь город строго поделен на зоны. — А что сейчас происходит? Почему Юкхэй сказал, что «напряжённо»? — Я не могу ска...— Тинью запнулся, его пальцы нервно теребят край скатерти. — Юкхэй молчит. Не хочет втягивать нас в эту грязь. Даоинь замечает, как Тинью опустил взгляд, а его брови на мгновение нахмурились. — Пойдём, я хочу показать тебе одно место.

***

Дом Даоиня находился в «третьем блоке» — самом отдалённом и бедном китайском квартале. Он объездил много квартир — нынешняя, по словам Юкхэя, была бывшей комнатой общежития какого-то университета. Квартирка находилась под самой крышей на десятом этаже; была странно спроектирована так, что балкон нависал впритык к пожарной лестнице. Достаточно было ловко обхватить холодные, шершавые перила двумя руками — и вот ты уже наверху. Парни так и сделали. — А-ху-еть... Тинью выдохнул, замерев. Отсюда, как на ладони, был виден центр Сеула — неоновые огни окрашивали небо в разные цвета, возвышались небоскрёбы. Вид так завораживал, что и без того серые, облезлые дома вокруг стали казаться ещё серее. Даоинь чувствовал, как холодный ветер бьёт в лицо, но не мог оторвать глаз от неоновых огней. Казалось, можно было протянуть руку и коснуться их. — Поэтому я выбрал этот дом, — говорит Даоинь. — Да, тесно. Но я здесь почти всегда один, а значит могу любоваться городом в любое время... Я мечтаю побывать там, в центре...Всегда хотел. И до переезда думал, что смогу ездить туда каждый день. Тинью садится на прохладный бетон, обхватив колени, и ветер треплет его чёрные волосы. — Я тоже мечтал. Но знаешь... у нас и здесь неплохо. Работа у Цзай Сюаня тебе нравится? — Да, но... этого мало. Мне нужно больше. — Свободы? Даоинь кивает, не в силах подобрать слова. — Я был таким же, — слабо улыбается Тинью. — Но когда встретил Юкхэя, понял — мне не нужна свобода. Только он. — Почему? — С ним я в безопасности. В нашем положении это важнее всего. Важнее любых огней. — А что ты чувствуешь, когда смотришь на него? Голос Тинью стал мелодичным: — Я просто не могу отвести взгляд. Как будто он—единственный свет в этой дыре. С ним я чувствую себя...неодиноким. Даже когда страшно. Даоинь часто видел их с этой самой крыши — Вэйви, патрулирующих улицы. И всегда за Юкхэем, как тень, неотступно следовал какой-то парень. — Дун Сычен. Сын господина Дуна. Моя правая рука— сказал как-то Юкхэй, везя Даоиня на работу. — Я принял решение, что вы поженитесь. Он бросил это так буднично, словно говорил о завтраке. И Даоинь так же буднично согласился. Но сейчас... — Я всё думаю о помолвке... Тинью придвигается ближе, касается плеча Даоиня, согревая. — Да, это...эм... — Может и к лучшему. Юкхэй говорит, Сычену можно доверять. Вдруг я узнаю, что такое любовь. По-настоящему. — Но... —Тинью сжал губы, —Нет, ты прав. Не нам судить. Наверное, так будет лучше. Для всех.

Ложь.

— Тинью, а почему Юкхэй не сменил имя? — резко Даоинь меняет тему, чувствуя беспокойство при мыслях о Сычене. — В каком смысле? — Ну, я вот теперь Доён. Ты — Чону. Цзай Сюань — Джэхён, кажется. А Юкхэй — так и остался Юкхэем. — Он отказался. И не только он — многие Вэйви. Это... принцип. Чтобы не растворяться. — Но мы же в другой стране. Разве не лучше наоборот влиться, стать своим? Тинью вздыхает: — Вэйви... они не хотят вливаться. Они хотят построить своё сообщество. Свои правила. — Но тогда, может, ответная реакция корейцев имеет смысл? Если мы сами отгораживаемся? — Нет... не копай глубоко, Даоинь. Твой брат просто защищает тебя. — Тогда скажи, кто наши враги? Конкретно. —Дримы. Эти корейцы держат власть над северными кварталами пятый год. Они нападали и на меня... Ох, давай-ка о другом, Дао! — Дримы... — Даоинь растягивает слово, размышляя вслух. — «Дрим» — с английского «мечта» или «сон». Странное название для банды, не думаешь? М?

***

Даоинь возвращается в квартиру. Солнце упало за горизонт, оставив только багровый отблеск на конверте. Даоинь развернул его— внутри лежат новенький телефон с синим корпусом и брелком-ракушкой и записка. Последние слова Юкхэя светились в темноте: «Через две недели беру тебя в клуб. Познакомишься с Сыченом :) С днём рождения, брат!» Даоинь взял телефон в руки. Он был холодным и гладким. И как будто очень тяжелым.