сборник драбблов ГП с ОМП.

Саймон Фарлли. Парень, который был готов убить человека по имени Сириус Блэк.

***

В тот, казалось бы, самый обычный день, ничем не выделяющийся среди сотен других серых и скучных дней в Хогвартсе, всё пошло наперекосяк. Сириус Блэк — тот самый, который считал себя умнее всех на свете и вечно шутил так, будто каждая его выходка достойна занесения в учебники — решил развлечься. Его новой блестящей идеей было сварить любовное зелье. Ради чего? Ради того, чтобы влюбить Джеймса в Сопливого Снейпа. Шутка, по мнению Блэка, гениальная. Вот только никто не понимал, каким образом в котле оказался волос Саймона Фарлли. Никто, кроме разве что злорадной судьбы. Но факт оставался фактом — Джеймс теперь вёл себя так, будто Саймон был центром вселенной, и это зелье сделало его самым настоящим пленником чужого дурацкого юмора. Саймон был мальчишкой с короткими, непослушными кудрями цвета перепревшего апельсина. Волосы всегда чуть торчали в разные стороны, будто он только что поднялся с постели. На лице — россыпь веснушек, которые никак не сочетались с его спокойными, серыми глазами. Обычно он выглядел сдержанным, даже слишком серьёзным для своего возраста, но сейчас этот образ трещал по швам. Потому что вместо учёбы, вместо привычного уединения, ему пришлось сидеть в самой гуще хаоса — в комнате общежития Мародёров. Джеймс Поттер, старший на год, сидел прямо рядом, так близко, что дышал почти в затылок, и не мог оторвать от него глаз. С каждой минутой он всё больше походил на идиота с обожанием в глазах. Его пальцы то и дело тянулись к Саймону, то к манжете рубашки, то к краю мантии, а сам он ухмылялся, как дурачок, и бормотал одни и те же слова, повторяя их по кругу. — Боги, ты красивый. Я тебе уже говорил, какой ты красивый? Потому что ты красивый. Красивый. Очень красивый. И милый. Невероятный... Фарлли вяло пролистнул страницу книги по трансфигурации, опершись щекой на ладонь. Его тонкие пальцы держали перо, будто он ещё собирался сделать заметки, но всякий раз, как только чернила касались пергамента, Поттер снова заговорил. — Да ладно тебе, — протянул Джеймс, наклоняясь ближе, — ну сколько можно учиться? Ты же сидишь над этим эссе уже целую вечность. Может, мы могли бы… ну… заняться чем-нибудь другим? Всё, что угодно. Я бы сделал всё для тебя. Всё, что захочешь. Он сказал это так, словно признавался в любви на века. И улыбнулся — так искренне и глупо, что любая нормальная девушка в замке наверняка бы растаяла. Но не Саймон. Саймон даже не поднял глаз от книги. Его ровные черты лица оставались непроницаемо спокойными. Он сидел полулёжа, удобно устроившись на диване, и, казалось, полностью погружён в чтение. Но на самом деле ему хотелось свернуть кому-нибудь шею. В первую очередь — Сириусу. Да, Блэк, разумеется, считал всё это дьявольски смешным. В его глазах сияли искры безумного веселья, когда он понял, что жертвой розыгрыша стал не Снейп, а случайный Фарлли. И вот теперь Саймон, один из немногих, с кем у Люпина получалось общаться без лишней боли и смущения, оказался заперт в комнате, пока остальные пытались найти противоядие. Но Фарлли уже чувствовал, как его терпение трещит по швам. Джеймс Поттер был невыносим даже в обычном состоянии, но сейчас… Сейчас он был хуже. Его постоянные признания, липкие взгляды и идиотские улыбки заставляли Саймона всерьёз думать о том, чтобы взять и вышвырнуть его в окно. Или — ещё лучше — задушить собственными руками. Он терпел Мародёров только ради Римуса. Только ради него. Но в данный момент эта слабая причина таяла на глазах. "Если я выживу после этого дня, — мрачно подумал Саймон, машинально отодвигая книгу так, чтобы Поттер не заляпал её своим восторженным взглядом, — я убью Сириуса Блэка. Медленно. С удовольствием". И что самое обидное — он был уверен, что даже в Азкабане это сочли бы справедливым. Джеймс, казалось, уже и не замечал, насколько сильно вторгался в личное пространство Саймона. Он сел ближе, почти вплотную, и постепенно, словно это было чем-то естественным, скользнул ладонью по дивану, пока пальцы не легли на его бедро. Сначала чуть сбоку, неуверенно — будто бы случайно. Но через секунду Поттер уже обнял его ногу крепче, пальцы сжались сквозь мягкую ткань свободных штанов. Саймон застыл, чувствуя, как внутри всё закипает. Его бедро — слишком чувствительное место, и он никогда не любил, когда кто-то дотрагивался там, где ткань штанов не скрывала мягкости его форм. Он всегда следил, чтобы никто не видел этой «слабости», а теперь Джеймс сидел, уткнувшись носом почти в его плечо, и держал его так, будто собирался прижаться ещё сильнее. — Ты тёплый… — выдохнул Поттер мечтательно, с совершенно идиотской улыбкой, которой хотелось дать по лицу. — Такой уютный. Знаешь, я мог бы вот так сидеть рядом с тобой всю жизнь. Саймон медленно втянул носом воздух и выдохнул сквозь зубы, стараясь не рвануться и не двинуть этому идиоту в челюсть. Его пальцы вцепились в перо так, что оно чуть не сломалось. — Блэк, — произнёс он глухо, будто обращался не к Поттеру, а к тому, кто был виноват во всей этой катастрофе, — если ты сейчас где-то ржёшь, наслаждаясь этим цирком… я надеюсь, ты подавишься. Джеймс, разумеется, услышал только звук его голоса и, счастливый, засиял ещё сильнее. — Ты говоришь со мной, — с такой нежностью, будто это было признание в любви. — О, Саймон, ты даже не представляешь, какой у тебя красивый голос. Фарлли едва не стукнул головой об столик рядом, чтобы хоть как-то разрядить напряжение внутри себя. Но вместо этого он напрягся, когда рука Поттера поднялась чуть выше, скользнув к его талии. — Отпусти. — Голос его был тихим, низким, почти рычащим. — Но я же… я просто… — Джеймс глупо улыбнулся, не убирая руки. — Хочу быть рядом. Ты — самый лучший человек на свете. Саймон резко щёлкнул книгой, закрыв её, и отложил в сторону. Серые глаза вспыхнули холодом, а губы дрогнули от едва сдерживаемого раздражения. — Поттер. Убери. Руку. И в эту секунду он пожалел, что Сириуса не было рядом. Потому что тогда он, возможно, действительно сорвался бы и исполнил свою мрачную мысль — свернул бы ему шею без тени сожаления. Комната гудела от слишком громкого дыхания Джеймса, от его восторженных «ты такой прекрасный» и «ты даже не понимаешь, как сильно я тебя ценю». А Саймон, сидя на диване с этим идиотом, буквально чувствовал, как каждая секунда разъедает его терпение. «Где они там, чёрт побери? — сжал он челюсти, почти слыша, как скрипят зубы. — Люпин, Блэк… сколько можно возиться с одним простым противоядием? Ещё минута — и я выкину Поттера в окно. Или выведу его в коридор и оставлю там, пусть обожает каменную стену». Но Поттер и не думал отлипать. Его лицо было рядом, дыхание касалось шеи Саймона, а рука, проклятая рука, не двигалась с бедра. И Фарлли понимал — ещё немного, и он сорвётся. Джеймс, словно окончательно лишившись всякого остатка здравого смысла, вдруг обнял Саймона обеими руками за талию и рывком притянул его ближе к себе. Сила в этих движениях была такая, что Фарлли не успел среагировать — книга выскользнула из его пальцев и с глухим шлепком упала на пол, перо, хрупкое и легкое, треснуло в его руке и покатилось к краю дивана, оставив на пальцах чёрные чернильные пятна. — Да отпусти же ты… — прохрипел Саймон, пытаясь извернуться, но Поттер оказался крепче, чем можно было подумать. Его руки вцепились в него, будто в последнюю надежду, и, к ужасу Фарлли, Джеймс вовсе не собирался отступать. Поттер уткнулся лицом в его шею, горячее дыхание обожгло кожу под ухом. И, что хуже всего, он вдохнул — медленно, глубоко, шумно. Словно собака, которая принюхивается к чему-то новому и невероятно интересному. — Боже, — пробормотал он, и голос его дрогнул от восторга, — ты пахнешь так… так здорово. Не могу… остановиться… Саймон замер, уставившись в потолок, пытаясь найти в себе силы не треснуть его локтем в глазницу. Его сердце билось быстро — от злости, от бессилия, от ощущения, что его личное пространство превратили в арену для идиотского цирка. — Поттер, — процедил он сквозь зубы, — отпусти меня. Немедленно. Но Джеймс будто не слышал. Он прижимал его крепче, впечатывая в своё плечо, и снова шумно втянул воздух носом, будто упивался этим. Его пальцы чуть сжались на талии Саймона, и теперь Фарлли отчётливо чувствовал, насколько сильны руки старшекурсника. Вывернуться было почти невозможно: мышцы под мантией Поттера были крепкими, хватка — цепкой, и каждый раз, когда Саймон пробовал пошевелиться, его лишь сильнее прижимало. — Ты даже не представляешь… — шептал Джеймс прямо в кожу его шеи, от чего по телу Фарлли пробежала волна раздражающего жара. — Как я счастлив, что могу вот так держать тебя. Ты… идеальный. «Идеальный? — с отчаянием подумал Саймон. — Идеально будет, когда я врежу тебе чем-нибудь тяжёлым по голове». Он почувствовал, как Поттер почти трётся носом о его шею, вдыхая запах кожи и волос, и это уже переходило все границы. Саймон дёрнулся всем корпусом, но Джеймс был настойчивым и, к его ужасу, ещё и чертовски сильным. Фарлли закрыл глаза, пытаясь представить, как Сириус и Люпин тащатся где-то по коридорам с этим чёртовым противоядием, и как он лично встретит их в дверях. «Если они не появятся в течение пяти минут, — мрачно пронеслось у него в голове, — я сверну шею Блэку. Нет, сначала разобью нос Поттеру. Потом сверну шею Блэку. И только потом попрошу у Люпина прощения за то, что не дождался его». Тем временем Джеймс продолжал своё безумное обожание, тихо бормоча на ухо всё то же: — Ты самый лучший. Самый красивый. Я не отпущу тебя никогда. Саймон, чувствуя, что его терпение трещит на последней грани, скрипнул зубами так, что челюсть заныла. Его руки дрогнули, готовые в любой момент врезать Поттеру локтём или коленом — лишь бы освободиться. Но пока он ещё сдерживался. Пока. Хотя каждая секунда в этом липком, нелепом плену только приближала тот момент, когда он забудет обо всех последствиях. Губы Джеймса скользнули по шее Саймона так неожиданно, что у того сперва даже не хватило воздуха, чтобы что-то сказать. Тёплое дыхание, мягкий, но настойчивый поцелуй прямо под ухом — и тут же лёгкий укус, оставивший жгучее ощущение на коже. Саймон вздрогнул всем телом, руки его резко дернулись, пытаясь упереться в грудь Поттера и оттолкнуть. — Ты совсем с ума… — хотел он рявкнуть, но не успел: Джеймс двинулся дальше, целовал шею жадно, будто боялся, что Фарлли исчезнет, если он хоть на секунду оторвётся. Его зубы оставляли маленькие болезненные отметины, а язык скользил по коже слишком смело для обычной глупой шутки. И словно этого было мало, Поттер сунул ладони под рубашку Саймона. Пальцы обожгли холодом чернильно-грязных рук на нежной коже боков, скользя вверх, вдоль талии. Он гладил его так, будто хотел выучить каждую линию тела, и постепенно двигался выше — к рёбрам, к груди. Саймон резко втянул воздух, щёки вспыхнули жаром. Он не ожидал, что его тело отзовётся так предательски — дрожью, мурашками по коже. — Поттер! — сдавленно выдохнул он, голос дрогнул, не звучал так уверенно, как ему хотелось бы. Он вцепился в запястья Джеймса, пытаясь выдернуть руки из-под рубашки, но тот только усмехнулся своим блаженным, идиотским, до невозможности счастливым выражением лица. — Ты потрясающий, — пробормотал Джеймс, продолжая целовать его шею и ключицу, оставляя всё новые следы. — Никогда не думал, что кто-то может быть настолько… правильным. Настоящим. Моим. — Я не твой! — Саймон с усилием выдавил слова сквозь зубы, пытаясь подняться, но Поттер оказался быстрее. Его вес прижал Фарлли к дивану, полностью перекрыв пространство для манёвра. Спина Саймона уткнулась в мягкие подушки, а сверху навалился горячий и слишком сильный Поттер, удерживая его, словно в силовом захвате. Кудри Саймона рассыпались по лицу и щеке, дыхание сбилось, сердце колотилось, будто хотело вырваться наружу. Его бледная кожа стремительно покрывалась красным — от гнева ли, от смущения ли, он сам уже не понимал. Руки отчаянно толкали грудь Джеймса, но под напором старшекурсника они дрожали, словно недостаточно сильные, чтобы сдвинуть его хотя бы на дюйм. — Отпусти, — прохрипел Саймон, — слышишь, Поттер, убери руки! Но пальцы Джеймса продолжали свой путь — скользнули выше, коснулись груди, и Фарлли судорожно выгнулся, будто от удара током. Отвращение, злость, и где-то глубоко, предательски, неловкое смятение перемешались в нём в один оглушающий коктейль. — Чёрт возьми… где же вы там, Люпин, Блэк?! — мысленно заорал он, чувствуя, как зелье окончательно превращает ситуацию в катастрофу. А Поттер, потерявший всякий контроль, шептал между поцелуями, всё крепче удерживая его под собой: — Я не могу… я просто не могу без тебя. И от этого Саймону хотелось одновременно ударить его и провалиться сквозь землю. — Да ты, блядь, совсем охуел?! — сорвалось у Саймона, когда он снова дёрнулся, пытаясь сбросить с себя навалившегося Поттера. Его голос дрожал от злости, пальцы впились в плечи Джеймса так сильно, что наверняка оставят синяки. — Слезь, идиот! Слезь сейчас же, пока я тебе зубы не выбил! Но Джеймс, с его затуманенными глазами и обожанием в каждом движении, будто вообще не слышал этих слов. Он навалился всем весом, прижимая Фарлли к дивану так, что тот едва мог дышать. Ладони его всё ещё блуждали под рубашкой, скользя по коже, а лицо приблизилось так близко, что Саймон успел только вдохнуть, чтобы снова выругаться. И вдруг Поттер, решив, видимо, что все эти протесты — пустой звук, накрыл его губы своими. Поцелуй вышел резким, почти грубым, не дающим ни малейшего шанса увернуться. Саймон распахнул глаза так широко, что в них отразилась паника, и попытался повернуть голову в сторону, но Джеймс поймал его за подбородок и удержал. — Поттер! — хотел он выкрикнуть, но получилось только приглушённое «ммф», потому что губы Джеймса сомкнулись на его губах настойчиво, требовательно, с силой, к которой Саймон был совершенно не готов. И, к его ужасу, в этот миг он рефлекторно разжал губы — от неожиданности, от того, что не успел собраться. Этого хватило, чтобы Джеймс углубил поцелуй, сразу, без колебаний, пробившись внутрь, как будто только этого и ждал. Голова у Саймона закружилась. Дыхание сбилось, лёгкие будто сжались. Он толкал Поттера в грудь, царапал ногтями ткань мантии, напрягался, но тело предательски слабело под этим натиском. — Чёрт… — пронеслось у него в голове, когда язык Джеймса настойчиво скользнул дальше, заставив его сердце колотиться в висках. Саймон задыхался, рвался на поверхность, но губы не могли оторваться — Поттер держал его слишком крепко, слишком жадно, не давая ни малейшего шанса вырваться. В ушах стоял звон, руки всё ещё упирались в плечи Джеймса, но слабее, дрожали. Его злость, его возмущение, его отчаянные мысли о том, что он ненавидит и Блэка, и всё это чёртово зелье, начали растворяться в липком, удушающем ощущении чужого дыхания и тепла. Он задыхался — и сдался. Губы поддались, хватка ослабла, пальцы перестали толкать, а вместо этого просто вцепились в ткань на груди Поттера, держась скорее за опору, чем отталкивая. Голова кружилась сильнее, щеки горели, и он чувствовал только чужой вкус и жар. «Проклятье, — мелькнуло последнее ясное, обречённое в его мыслях, — я убью Блэка. Если выберусь живым, я точно убью его». Джеймс, будто и не заметив, что Саймон перестал так яростно вырываться, только усилил натиск. Его поцелуй стал глубже, жаднее, словно он боялся потерять даже на миг эту близость. Он вжимал Фарлли в диван, руки его блуждали под тканью рубашки, гладили горячую кожу боков, то задерживаясь на талии, то смело поднимаясь выше, почти к груди. Саймон задыхался. Лёгкие горели, как будто воздух кончился, и каждый новый вдох превращался в жадный глоток, вперемежку со вкусом Поттера. Он ненавидел это, ненавидел себя за то, что губы не могли больше сопротивляться, что тело предательски отзывалось на тепло прикосновений, покрывалось мурашками от каждого скользящего движения чужих пальцев. Щёки его пылали, словно он стоял перед всем Хогвартсом голым, уши горели так, что хотелось спрятаться в землю. Серые глаза дрогнули, прикрылись — не от удовольствия, а от головокружения, от невозможности справиться с ситуацией. — Поттер… — выдавил он глухо, между поцелуями, но тот будто вовсе потерял способность слышать. Джеймс снова прижался, вгрызаясь в его губы с жадностью, пальцы его скользнули по груди Саймона, задержавшись на ключицах. Он целовал так, словно пытался вдыхать его душу, оставляя после себя жаркие следы и не давая Фарлли ни единого шанса на спасение. Саймон снова попытался упереться в его грудь, но пальцы сжали ткань мантии бессильно, дрожь в руках выдавала, насколько сильно он истощён борьбой. Каждый рывок заканчивался тем, что Поттер прижимал его только крепче. Дыхание Саймона стало рваным, грудь тяжело поднималась, волосы разметались по лицу и шее, липли к влажным губам. Он чувствовал вкус Джеймса — горьковато-сладкий, непривычный, вызывающий в голове вихрь из проклятий, ярости и… чего-то другого, от чего хотелось ещё больше злиться на самого себя. Тёплая ладонь Поттера скользнула выше, по горлу, по линии шеи, а потом он чуть наклонился, оставив поцелуи там, где кожа особенно чувствительна. Саймон судорожно втянул воздух сквозь зубы, выгнувшись в попытке отодвинуться, но оказался зажат между спинкой дивана и телом Джеймса. — Хватит… — сипло сказал он, но голос звучал сорванно, неуверенно, больше умоляюще, чем требовательно. А Джеймс, не отрываясь, пробормотал прямо в его кожу: — Не могу… не отпущу… ты мой… Саймон в этот миг понял, что у него больше нет сил сопротивляться. Он чувствовал, как в голове пульсирует боль от нехватки воздуха и раздражения, но тело перестало слушаться, мышцы ослабли. Он просто лежал, вцепившись в Поттера, полузакрыв глаза, позволяя этому идиотскому, проклятому зелью и чужой силе поглотить себя целиком. И где-то глубоко внутри, под всей злостью и ненавистью, ему становилось по-настоящему страшно — потому что если это продолжится ещё хоть немного, он рисковал перестать винить зелье и начать винить себя. А в голове всё стучало одно: «Люпин. Блэк. Вы где, чёрт вас дери?..» Саймон захлебнулся в поцелуях, хватая ртом воздух так, будто его держали под водой. Каждая попытка вдохнуть заканчивалась тем, что губы Джеймса снова накрывали его, не давая ни секунды покоя. Поттер, будто потерявший связь с реальностью, только всё настойчивее углублял поцелуй, его язык вторгался внутрь так жадно, что у Фарлли начинало темнеть в глазах. В отчаянии Саймон прикусил его — не сильно, но достаточно резко, чтобы дать понять: отстань! Он почувствовал, как зубы сомкнулись на чужом языке, и на долю секунды надеялся, что это заставит Поттера хоть немного отрезветь, отшатнуться, дать ему передышку. Но — ничего. Джеймс едва дёрнулся, издал странный, хрипловатый звук, но даже боли, кажется, не ощутил. Наоборот, поцелуй стал ещё более неистовым, а затем губы скользнули вниз — к подбородку, к горлу. Он будто нашёл себе новый объект для одержимости. Горячие, влажные поцелуи оставляли следы на шее, перемежаясь с лёгкими, но болезненными укусами. Саймон вздрагивал от каждого нового прикосновения, его кожа покрывалась красными отметинами. — Поттер! — сипло сорвалось у него, голос дрожал и ломался, почти переходя в сдавленное рычание. — Хватит, блядь! Но Поттер не слушал. Его руки, сжавшие Саймона за талию, вдруг начали действовать целеустремлённее: пальцы пробрались к пуговицам рубашки. Сначала одна — щёлк, потом вторая, третья. Каждое движение звучало в голове Фарлли громче удара молота. Он выгибался, пытался сбить руки Джеймса, но тот был сосредоточен, настойчив и слишком силён. — Ты сдурел… — сквозь зубы прошипел Саймон, цепляясь за его запястья, но пальцы Поттера только сильнее сдавили ткань, разрывая следующую пуговицу. Кожа груди Фарлли показалась на воздух, и туда тут же опустились чужие губы — горячие, влажные, оставляющие дорожку поцелуев от ключицы вниз. Саймон вздрогнул, будто от удара током. Щёки его пылали, дыхание сбивалось, руки дрожали от напряжения, но освободиться не получалось. И в этот момент он ощутил, как чужие пальцы нащупали его ремень. Пряжка брякнула, металл звякнул так отчётливо, что сердце Фарлли ухнуло в пятки. — Нет, — он дёрнулся всем телом, хватаясь за его руки, но Поттер действовал, словно не слышал вовсе. Ремень поддался, кожа ослабла, и Джеймс, всё так же целуя его шею и грудь, уже возился с застёжкой, бормоча под нос какие-то обрывки восхищений. — Ты идеален… — выдыхал он, прерываясь на поцелуи. — Мой… мой… — Чёрт возьми, остановись! — голос Саймона был срывающимся, почти отчаянным. Он извивался, пытался коленом оттолкнуть его, но Джеймс, навалившийся сверху, словно и не чувствовал сопротивления. Фарлли задыхался от близости, от бессилия, от того, что его тело не слушалось так, как хотелось бы. Он чувствовал, как пуговицы рубашки одна за другой уступают чужим пальцам, как ремень становится всё слабее в креплении, и понимал: ещё немного, и он потеряет остатки контроля над ситуацией. Голова кружилась, губы саднили от безжалостных поцелуев, горло жгло от укусов. Он ненавидел каждую секунду происходящего — и сильнее всего ненавидел себя за то, что, несмотря на всю ярость, сердце билось так, будто его сдавили в кулак, а дыхание сбивалось не только от борьбы, но и от чего-то опасно похожего на смущение. «Господи… Люпин… хоть кто-нибудь, войдите в эту чёртову комнату, пока не стало поздно», — металось у него в голове. Джеймс был уже слишком далеко, слишком захвачен действием, чтобы остановиться. Его пальцы уверенно скользнули к поясу штанов Саймона, дёрнули за ремень, и тот с неприятным звоном ослаб. Ткань брюк чуть сползла вниз, открывая больше, чем Фарлли был готов показать. В этот миг холодок пробежал по спине Саймона — он понял, что Поттер, даже сам того не осознавая, собирается довести всё до конца. Понял то, что и так было ясно с самого начала, но до последнего он не хотел в это верить. Его сердце колотилось так, что отдавалось болью в висках, а в горле стоял ком от ужаса и злости. — Нет, блядь! — выдохнул он сипло, судорожно вырываясь из цепкой хватки. Вся сила отчаяния придала его движениям резкость: Саймон дёрнулся в сторону, вывернулся из-под него, и, цепляясь за спинку дивана, сумел кое-как перевернуться на живот. Он зацепился пальцами за подлокотник, ногти впились в ткань, словно в последнюю надежду. Подтянувшись руками, он попытался встать, выскользнуть, сбежать, закрыться, исчезнуть — всё что угодно, лишь бы не дать Поттеру увидеть то, что он скрывал все эти годы под широкими рубашками и мешковатыми штанами. На миг у него почти получилось. Его тело было наполовину уже на краю дивана, одна нога готова коснуться пола. Он чувствовал свободу — близко, на расстоянии вытянутой руки. Но именно в этот момент Джеймс, со скоростью, которая казалась нечеловеческой, ухватил его за талию. Саймон вскрикнул — от неожиданности, от ярости, от ужаса. Его дёрнули назад, резко и безжалостно, так что пальцы соскользнули с подлокотника. Он снова оказался в объятиях Поттера, только теперь совсем иначе: Джеймс прижал его к себе сзади, грудью к спине, обхватил руками, лишая малейшего шанса вырваться. — Ты никуда не уйдёшь, — горячо прошептал он прямо на ухо, дыхание щекотало кожу, заставляя Саймона дрожать. Голос звучал низко, мягко, но в нём была стальная решимость, против которой бороться было бесполезно. — Я не отпущу тебя. Никогда. Саймон тяжело дышал, прижатый лицом к подушке дивана, стиснув зубы от бессилия. И тут же почувствовал — слишком ясно, слишком близко, — как Поттер двигается, прижимаясь пахом к его пятой точке. В этот момент Фарлли вздрогнул, будто его обожгло. Через ткань он ощутил твёрдый стояк Джеймса, и в виски ударила кровь, заливая лицо ярким румянцем. Он сжал губы, стараясь не издать ни звука, но дрожь предательски пробежала по всему телу. Сердце грохотало, дыхание сбивалось. В голове звучало только одно: Нет, нет, нет… Но Джеймс не замечал ни ужаса, ни отчаяния. Под действием зелья Амортенции он был полностью поглощён тем, что держал в руках. Его пальцы снова нашли край штанов Саймона и дёрнули вниз. Ткань поддалась, соскользнув по бёдрам, открывая то, что Фарлли всеми силами пытался скрыть. Он в отчаянии попытался прижать колени, вывернуться, но Поттер был слишком силён, слишком увлечён. Горячие ладони скользнули по его талии, задержались на обнажённой коже, а губы снова нашли шею, оставляя на ней мокрые следы поцелуев и болезненные отметины укусов. Саймон зажмурился, вцепившись пальцами в диван, пытаясь хотя бы мысленно отстраниться от происходящего. Его тело пылало от стыда и страха. Он никогда не хотел, чтобы кто-то узнал, никогда не собирался раскрывать свою тайну. Но теперь, под натиском зелья и чужой силы, всё рушилось на глазах. А Джеймс, не замечая ничего, кроме собственного желания и сладостного плена Амортенции, шептал на ухо снова и снова: — Ты мой… только мой… самый лучший… Сначала Саймон сопротивлялся каждой клеткой тела — дёргался, пытался увернуться, хоть как-то оттолкнуть Джеймса, но чем дольше тот держал его, тем яснее становилось: это не грубое насилие, не слепая ярость. Движения Поттера под зельем несли в себе что-то странное, противоречивое — в них было желание, да, но вместе с ним и бережность, которая сбивала с толку. Он ожидал напора, давления, а получил совсем другое. Джеймс прижимался крепко, но не больно, словно боялся причинить вред. Его губы снова и снова находили кожу на шее, на ключице, на щеке, оставляя горячие влажные следы, и каждый поцелуй был не спешным, глубоким, будто он хотел запомнить каждую черту Саймона, вкус, запах, дыхание. Иногда он задерживался у губ, трепетно касаясь их, словно спрашивал разрешения, хотя сам же через секунду углублял поцелуй, не давая и шанса ответить «нет». Саймон чувствовал, как сердце колотится всё быстрее, а дыхание сбивается, и не только от нехватки воздуха. Джеймс шептал что-то едва слышное, горячее и странно искреннее: «Ты мой… красивый… любимый… не отпущу… никогда…» Эти слова, перемежающиеся с поцелуями, действовали на него сильнее любого заклинания. От них внутри всё сжималось, будто от внезапного жара, а голова кружилась уже не только от страха, но и от чего-то другого, от чего-то такого, что Саймон не хотел признавать. Грубых прикосновений не было — наоборот. Ладони Джеймса скользили медленно, мягко, будто он боялся, что Саймон разобьётся в его руках. Они гладили талию, бока, грудь, задерживались на обнажённой коже чуть дольше, чем следовало бы. Большие пальцы бережно прочерчивали линии на коже, а иногда будто успокаивали — и это сбивало с толку ещё сильнее. «Почему он такой нежный?..» — мелькнуло у Саймона, и от этой мысли стало страшнее, чем от самого захвата. Он ожидал грубости, с которой можно бороться, ожидал давления, от которого можно оттолкнуться, — а вместо этого получал ласку, от которой сердце предательски сжималось и трепетало. Каждый новый поцелуй в губы ломал его сопротивление всё сильнее. Джеймс целовал так, будто это самое важное, что у него есть в жизни. Сначала жадно, потом мягко, с паузами, с лёгкими укусами за нижнюю губу, с глубоким проникновением языка, от которого Саймона бросало в дрожь. И каждый раз, когда Поттер отрывался хотя бы на секунду, Саймон ловил себя на том, что сам тянется навстречу, сам хочет ещё. Щёки его пылали, уши горели, он чувствовал, как жар пробирается всё глубже, ниже. Где-то в животе тугой узел скручивался всё сильнее, не давая ни вдохнуть нормально, ни соображать ясно. Он хотел оттолкнуть, но руки не поднимались, тело не слушалось, а мозг предательски шептал: может, не так уж плохо?.. И в какой-то момент он понял: он сдаётся. Сам себе, не Джеймсу. Потому что врать самому себе становилось невыносимо трудно. Каждый новый поцелуй разбивал его сопротивление на куски, и в этих поцелуях он впервые чувствовал что-то, чего боялся, чего отрицал, чего никогда не хотел признавать. Он зажмурился, прижимаясь губами в ответ, и в ту же секунду понял — всё, конец. Он больше не может скрываться даже от самого себя. Джеймс почти не дал Саймону опомниться. Перевернув его на спину уверенным, но удивительно бережным движением, он навис над ним, словно закрывая своим телом от всего мира. Саймон, тяжело дыша, лежал под ним, грудь его ходила вздымаясь и опускаясь, губы были слегка приоткрыты, влажные от поцелуев, а глаза блестели и бегали, не зная, куда деваться — то на потолок, то в сторону, лишь бы не встречаться с этим обжигающим взглядом. Но Поттер всё равно поймал его. Его глаза — большие, светло карие, светящиеся в полутьме — были безумно влюблённые, почти до одержимости. Словно это не действие Амортенции, а искреннее чувство, и от этой мысли Саймон запутывался ещё больше. Взгляд Джеймса скользил по его лицу: глаза, нос, губы, снова глаза, и будто впивался в него, прожигал насквозь. Он даже дышал тяжело, но не от усталости — от эмоций, переполняющих его, и Саймон чувствовал это каждой клеткой кожи. Губы Поттера снова опустились к его шее — горячие, настойчивые поцелуи оставляли влажные следы, иногда лёгкие укусы, от которых Саймон вздрагивал всем телом, тихо выдыхая всхлипывающим голосом. Затем губы скользнули ниже — по линии подбородка, к ямочке на горле, к ключице, к груди. Джеймс не спешил, словно пил его реакцию глоток за глотком, задерживаясь на каждом участке кожи, пока Саймон корчился от жара, разливаюшегося внутри. Его рука крепко держала оба запястья Фарлли, прижатые к дивану над головой, так что тот не мог двинуться. Другой рукой Поттер ловко справлялся с застёжками и тканью, и вскоре штаны оказались стянуты, оставив Саймона лишь в тонких чёрных трусиках, плотно облегающих его тело и открывающих почти всё. Джеймс замер на миг, посмотрел на него так, что сердце Саймона оборвалось, и вдруг наклонился ниже. Его губы коснулись бедра, горячо и влажно. Сначала одного, затем второго, оставляя следы, будто метки. Он поцеловал живот, задержался, обводя языком круги, и Саймон не выдержал — тихий, сдавленный всхлип вырвался у него, тело выгнулось, словно в поиске спасения. Но спасения не было. Губы Джеймса скользнули ниже, на внутреннюю сторону бедра, и Саймон задрожал, будто током пронзённый. Его дыхание стало сбиваться, он чувствовал, как каждое прикосновение к этой чувствительной коже отзывалось где-то глубоко внутри. Поттер не спускал с него взгляда — его глаза были устремлены вверх, прямо на лицо Саймона, словно он хотел видеть каждую эмоцию, каждый вздох, каждый оттенок покрасневших щёк. И вдруг губы коснулись паха, через тонкую ткань трусиков. Сначала мягко, потом чуть сильнее, с лёгким нажимом. Саймон всхлипнул, стиснув зубы, но этого было мало — язык Джеймса лениво скользнул по ткани, задевая клитор, и Саймон всхлипнул уже громче, почти жалобно, зажмурив глаза и пытаясь отвернуться в сторону. Но Поттер не отрывал взгляда от его лица, наслаждаясь каждым изменением в его выражении. Когда его пальцы отпустили запястья, Саймон даже не сразу понял, что руки свободны. И только почувствовав, как вторая рука Поттера легла на его грудь, дразня сосок — медленно, уверенно, с нарастающим нажимом, — он понял, что теперь связан другим: собственным телом, которое предательски отзывалось на каждое движение. Ткань трусиков постепенно съезжала вниз под пальцами Джеймса. Он тянул её медленно, смакуя каждую секунду, словно раскрывал тайну, словно открывал подарок, и всё время его взгляд был прикован к Саймону, к его лицу, к его глазам, к этим вспыхивающим, дрожащим, застенчивым эмоциям, от которых у самого Фарлли сердце бешено колотилось. И казалось, что в этот момент Джеймс не видит ничего больше — только его. Только Саймона. Целиком. Каждую деталь, каждую дрожь, каждый вдох. Как будто он принадлежит ему без остатка. Саймон в какой-то миг, среди этого жара и непрерывных поцелуев, осознаёт — всё зашло слишком далеко. Где-то глубоко внутри в нём поднимается отчаянное понимание, что это ошибка, что так нельзя, что Джеймс потом, когда очнётся и поймёт, что всё это происходило под действием Амортенции, будет мучиться и винить себя. Фарлли с силой сглатывает, пытается обрести хоть каплю самообладания, задыхаясь от каждого нового прикосновения, и, собрав остатки сил, пытается приподняться на локтях, оттолкнуть Поттера ладонями в плечи. — Джеймс… н-не надо… — голос его ломается, больше похож на стон, чем на слова. Но он опаздывает. Джеймс, будто не слыша, будто не желая ничего нет слышать, опускается ниже, и горячие губы приникают к его промежности, к самой чувствительной точке, сквозь секунду уже касаясь клитора. Сначала мягко, осторожно, а затем — настойчиво, будто он смакует каждый миг, каждый вкус, как самый драгоценный дар. Его язык двигается медленно, будто обводя рисунки, исследуя каждую грань, каждую чувствительную складку, и от этого Саймона пронзает током удовольствия. Он выгибается дугой, бессильно откидывая голову назад, выдыхая громко и судорожно. Воздуха будто не хватает, в груди жжёт. Отчаянная попытка остановить его рушится на глазах: ладонь сама тянется вниз и хватается за волосы Джеймса. Не больно, не с силой, а так, будто ищет опоры в этом нарастающем, почти непереносимом ощущении. Пальцы запутываются в мягких прядях, и Саймон едва осознаёт, что больше не отталкивает его — напротив, будто притягивает ближе. Джеймс не отводит взгляда. Его глаза, яркие, горящие, подняты вверх, прикованы к лицу Фарлли. Каждый стон, каждый дрожащий вздох, каждый оттенок румянца на его коже он ловит, впитывает, будто питается ими. Его язык работает всё смелее: скользит, прижимается, иногда резко задевает клитор кончиком, заставляя Саймона вскрикнуть и выгнуться так, что простыня под ним смялась в комки. Губы Джеймса то ласкают мягко, почти нежно, то вдруг втягивают чувствительную плоть внутрь, и Фарлли теряет всякое ощущение времени. Его тело предаёт его, дрожь проходит волной от живота к груди, вниз к пальцам на ногах, и кажется, что он сейчас просто растворится в этом ощущении. Он снова и снова шепчет: «Нельзя… Джеймс… остановись…» — но голос предательски дрожит, больше похож на мольбу о продолжении, чем о прекращении. Каждый новый толчок языка, каждое движение губ заставляют его теряться, стонать всё громче, сжимая пальцами волосы Поттера так, что костяшки белеют. Он уже не знает, борется ли он с ним или наоборот — держится за него, чтобы не потеряться в этом всепоглощающем потоке удовольствия. Его спина выгибается, бёдра непроизвольно подаются навстречу, а сердце гулко колотится в груди, заглушая все мысли о том, что это ошибка. И Джеймс, будто чувствуя, только усиливает ритм, всё так же не отрывая взгляда от его лица, словно каждый миг пытается запомнить навсегда, будто для него не существует ни зелья, ни последствий, ни завтрашнего дня — только Саймон здесь и сейчас. Фарлли уже почти не понимал, где он находится — всё вокруг словно расплылось, оставив лишь жаркое, тянущее чувство внизу живота, в каждой жилке, в каждом нерве. Его тело, предательски послушное чужим ласкам, подрагивало, будто каждое прикосновение Джеймса пробуждало новые, неведомые раньше волны. Горячий язык снова и снова находил нужное место, задерживался, скользил то мягко, то резко, играя с ним, сводя с ума. Саймон то задыхался, то срывался на хриплый стон, и каждый звук вырывался у него непроизвольно, так искренне, что самому становилось страшно. Он знал, что должен остановить это, оттолкнуть Поттера, сбежать — но силы не слушались. Его пальцы крепче держались за его волосы, иногда непроизвольно дёргали, направляли, будто сам Саймон подталкивал его к себе, не в силах вытерпеть разлуки даже на секунду. Джеймс между тем словно полностью утонул в нём. Его дыхание жгло кожу, губы оставляли влажные следы, язык дразнил, будто исследуя всё снова и снова, а свободная рука уже давно легла на бедро Фарлли, прижимая его к себе, не давая выскользнуть. Его пальцы мягко, но властно скользили по коже, иногда слегка сжимали, оставляя красные следы, и от этих касаний по Саймону бежали дрожащие волны. Взгляд Поттера всё так же оставался прикован к лицу Саймона. Он словно ловил каждый миг, каждую гримаску удовольствия, каждый приоткрытый рот, каждый судорожный вдох. Это было больше, чем похоть: в этих глазах было столько безумного, слепящего обожания, что Саймону становилось невыносимо. Он отворачивал голову, вжимался затылком в подушки, но через секунду снова встречал эти карие, сияющие глаза, и сердце срывалось в бешеный ритм. Фарлли уже не мог сдерживаться — его бедра сами подрагивали, приподнимаясь навстречу, выдавая всё то, что он хотел скрыть. Грудь вздымалась тяжело, соски давно затвердели, и каждый новый рывок языка по клитору отдавался эхом во всём теле, будто от прикосновения к сердцу. Он кусал губы, чтобы не кричать слишком громко, но каждый раз в конце всё равно срывался на глухой, полный мольбы стон. Джеймс, будто чувствуя это бессилие, усиливал темп, то лаская медленно и нежно, то вдруг резко, настойчиво, оставляя Фарлли без опоры, без дыхания. Его губы то прижимались, втягивая чувствительное место внутрь, то отпускали, давая лишь дразнящие прикосновения. Саймон хватался руками за подлокотник дивана, за обивку дивана, за волосы Джеймса, извивался всем телом, будто не находил себе места. — Дж… Джеймс… н-не… — голос дрогнул и сорвался, больше не было сил продолжать. Он чувствовал, как что-то нарастает внутри, как волна подступает всё ближе, сильнее, и сопротивляться уже не было смысла. Его ноги сами прижались к плечам Джеймса, словно замыкая их в этом порочном кольце. Всё тело Фарлли дрожало, грудь вздымалась часто, губы были влажными от прикушенных стонов, глаза блестели — и в этот момент он понимал: слишком поздно, он уже не сможет ни сбежать, ни остановить, ни отрицать. А Поттер будто и не собирался останавливаться. Его язык работал без устали, руки скользили по бедрам, груди, животу, и каждая новая ласка накатывала сильнее предыдущей. Он полностью отдавал себя этому — и Саймон, чувствуя это, ломался окончательно, позволял, тонул, уже не в силах отделить ошибку от желания. Саймон почти не понял, в какой именно миг это случилось — всё слилось в одну ослепляющую вспышку. Его тело выгнулось дугой, губы раскрылись в крике, но воздуха не хватило, и вместо этого сорвался только сдавленный, дрожащий стон. Каждая мышца напряглась, сжалась, а затем резко обмякла, словно он утонул в этом ощущении до самой глубины. Волна за волной прокатывались по нему, тянули, рвали, заставляли дрожать и вжиматься в простыни. Бёдра сами подрагивали, не давая Джеймсу остановиться, пальцы судорожно впивались в его волосы, будто хватались за единственную реальность. Он думал, что вот — всё, это конец, и он сейчас рухнет в мягкую пустоту, растворится, утонет в тяжёлом послевкусии оргазма. Но Поттер, словно нарочно, не дал ему ни секунды передышки. Почти сразу, как только судороги начали стихать, его губы и язык снова вернулись к чувствительному месту, касаясь осторожно, но настойчиво. Саймон дёрнулся, всхлипнул — слишком остро, слишком больно и сладко одновременно, каждая клетка его тела вспыхнула новой молнией. — Н-не… п-пожалуйста… — хрипел он, дёргаясь, пытаясь закрыть бёдра, но Поттер только сильнее раздвинул их руками, прижимая вниз, удерживая, словно боялся упустить хоть одну секунду. Его глаза по-прежнему были прикованы к лицу Фарлли — жадные, влюблённые, безумные, будто всё, что существовало в мире, это только он и его дрожащие реакции. И снова язык скользнул по клитору, снова губы прижались, втянули в себя, и Саймон, захлёбываясь дыханием, вскинул голову назад, запрокидывая её в подушки. Он чувствовал, как его бёдра дрожат сами по себе, как ноги подгибаются и предательски раздвигаются шире, как соски горят, как по телу разливается непрекращающаяся, мучительно-сладкая дрожь. Он пытался толкнуть Джеймса ладонями в плечи, хватался за его голову, но пальцы лишь снова и снова тонули в его волосах, срывались на судорожные движения. С каждой секундой сопротивляться становилось всё сложнее, тело вновь предавало, и в груди нарастало новое, дикое напряжение. — Д-довольно… я… я не… — слова рвались, ломались, не складывались, и вместо них рвался только новый стон, ещё выше, ещё надрывнее. Джеймс будто не слышал. Он продолжал и продолжал, меняя ритм, то дразня медленными, лёгкими касаниями, то резко усиливая давление, заставляя Саймона буквально выгибаться, сжимать бёдра в его руках. Его губы, язык, дыхание — всё работало на одно: довести его до предела снова и снова. И вот новая волна — вторая, ещё более болезненно сладкая, накатывает. Саймон выгибается, кричит уже открыто, серые глаза заливаются слезами от напряжения, от невозможности вынести ещё хоть миг. Всё тело сотрясает оргазм, мышцы сводит, пальцы с силой цепляются за обивку, а ноги дрожат так, что едва держат его на месте. Но и на этом Поттер не остановился. Едва Саймон, тяжело дыша, срываясь на хрип, пытается утонуть в слабости, его рот снова оказывается там, на его чувствительной плоти, снова дразнит, снова мучает, словно нарочно вырывая у него всё до последней капли. Фарлли уже почти не понимал, кто он и где находится. Его тело — это один сплошной огонь, одна бесконечная дрожь. Он то плачет, то смеётся всхлипами, то зовёт Джеймса, то умоляет остановиться. Но тот, похоже, полностью потерялся в нём, не хотел ни слышать, ни останавливаться, только отдавался этой одержимой страсти. Оргазм за оргазмом накатывал, и каждый раз Саймон думал, что дальше уже невозможно, что он разорвётся от этого блаженного ужаса, но язык и губы Джеймса снова и снова доказывали обратное. Его ноги дрожали, сводило икры, руки бессильно падали на подушки, и всё, что он мог, — это захлёбываться звуками, сдаваться и тянуться навстречу, забывая обо всём на свете. Поттер дарил ему невыносимое — и в то же время самое сладкое. И Саймон, хоть и сопротивлялся, понимал: в этот момент он целиком принадлежит ему... Фарлли чувствовал, как его тело не слушается, будто его вывернули наизнанку и оставили совершенно опустошённым, но в то же время переполненным сладкой, изматывающей дрожью. Бёдра всё ещё непроизвольно вздрагивали, словно память о пережитых оргазмах оставалась в каждой клетке его плоти. Лёгкие горели, грудь высоко и тяжело поднималась и опускалась, а затуманенный взгляд был устремлён куда-то вбок, словно сознание ускользало от реальности, блуждало в глубине этого хмельного удовольствия. Одна нога безжизненно свисала с края дивана, пальцы слегка подрагивали, а губы оставались приоткрытыми, будто он до конца не мог отдышаться. И именно в тот момент, когда он был уверен, что всё наконец закончилось, что Джеймс насытился его реакциями и позволит ему хотя бы утонуть в блаженной слабости, Поттер поднял голову. Его дыхание было сбивчивым, губы и подбородок влажные, блестящие в мягком свете — всё в следах от прикосновений к самой сокровенной части Саймона. Но глаза… глаза горели с той же жадной, неугасимой страстью, которая пугала и в то же время тянула. Он даже облизнулся, будто смакуя вкус, не желая отпускать ощущение. Саймон едва заметил, как тот, оставаясь между его раздвинутых ног, выпрямился, нависая сверху. Ткань джинсов предательски натянулась в паху, очерчивая твёрдый, болезненно напряжённый член Джеймса. Эта деталь, открывшаяся взгляду Саймона, словно ударила по нему — тело ещё дрожало от недавних оргазмов, но мозг мгновенно понял, что намерения Поттера далеко не исчерпались. И вот рука Джеймса скользнула к ремню, ловко дёрнула за пряжку. Металл звякнул, ремень ослаб, и Саймон, даже в своём полубессознательном состоянии, с ужасом и странным, предательским возбуждением понял, что тот не собирается останавливаться. Его собственные глаза расширились, дыхание перехватило, и он резко сглотнул, чувствуя, как во рту скапливается вязкая слюна. Он приподнялся на локтях, хоть и с трудом — руки дрожали, тело едва слушалось, но желание остановить, сказать хоть что-то вырвалось изнутри. Он раскрыл рот, вдохнул, собираясь произнести слова, которые должны были поставить точку… но Джеймс не дал ему. Поттер наклонился резко, накрыл его губы поцелуем — требовательным, влажным, жадным, таким, от которого у Саймона внутри всё снова дрогнуло. Его губы, ещё чувствительные после бесконечных стонов и прикусываний, не выдержали этого напора: язык Джеймса проник глубже, заставил замолчать, раствориться в этом поцелуе, проглотить все несказанные слова. Тем временем его руки уже уверенно работали — штаны соскальзывали вниз вместе с бельём. Ткань прошуршала по его ногам, обнажая возбужденный член, и Саймон почувствовал, как у него внутри всё переворачивается. Он видел это краем глаза, ощущал всей кожей: горячее тело Джеймса, предвкушение, напряжённый пульсирующий вес, который вот-вот коснётся его. Внутри Саймона бушевала буря: разум кричал, что это ошибка, что Джеймс потом поймёт, будет жалеть, будет ненавидеть себя за то, что сделал под действием амортенции. Но тело… тело снова предавало его. С каждым новым движением губ, с каждым толчком языка внутрь рта, с каждым нарастающим ощущением близости он чувствовал, как остатки силы тают, уступая место новой, пугающей, невыносимо сладкой дрожи. А Поттер не собирался останавливаться. Он был слишком увлечён, слишком охвачен желанием довести всё до конца, слишком поглощён образом Саймона — его бледным, дрожащим телом, красными губами, затуманенными глазами. И пока Саймон тщетно пытался сопротивляться этой лавине страсти, он всё глубже тонул в ней, уже не зная, сможет ли вырваться. Головка члена Джеймса коснулась его входа — горячая, твёрдая, пульсирующая — и Саймон дёрнулся всем телом, будто от электрического разряда. Его глаза распахнулись, дыхание перехватило, он оторвался от поцелуя, жадно хватая ртом воздух, но всё равно будто задыхаясь. Грудь его вздымалась часто и неровно, каждая попытка вдохнуть оборачивалась сдавленным всхлипом. Он хотел что-то сказать, вымолить остановку, попросить, чтобы Поттер пришёл в себя, но слова вязли в горле, разбивались о новые, наваливающиеся волнами ощущения. И когда Джеймс, не давая ему времени на полноценный протест, вошёл, прорвался внутрь — Саймон выгнулся дугой, будто пронзённый. Громкий, надрывный стон сорвался с его губ, он сжал зубы, но тут же снова застонал, задыхаясь от резкой смеси боли и переполняющего удовольствия. Мышцы судорожно сомкнулись вокруг вторгшегося в него члена, заставив Фарлли дрожать, а свободная рука сама собой вцепилась в бок рубашки Поттера, смяла ткань, словно это могла его удержать от падения в пропасть. Джеймс замер сверху, опираясь руками о диван по бокам от Саймона, прижимая его своим весом. Его горячее дыхание касалось лица, щеки, ушей, а грудь мерно поднималась и опускалась, будто он и сам с трудом держал себя в руках. Из его горла вырвался низкий, звериный рык, сдержанный, почти болезненный. Он наклонился ближе и зашептал прямо в ухо — слова бессвязные, но наполненные страстью, жадностью, вкрадчивые и горячие, от которых Саймону казалось, что вены внутри пульсируют сильнее. — Тише… всё хорошо… ты такой… такой красивый… мой… только мой… — шептал он, и в каждом звуке слышалась смесь нежности и безумия. Саймон дрожал. Каждая клетка его тела отзывалась на ощущения внутри — от тяжести, от растяжения, от невыносимой близости, от того, что каждое движение Поттера даже в неподвижности отдавалось жаром по всему телу. Ему было больно — где-то глубоко, там, где никто никогда прежде не был, но эта боль оборачивалась странной сладостью, делала всё происходящее пугающе реальным. Губы его дрожали, срывались всхлипы. Джеймс, несмотря на собственное бешеное желание двигаться, терпел. Его глаза — золотисто-карие, яркие, горящие — смотрели прямо в него, не мигая. Саймону вспомнились слова Люпина, что у Поттера глаза льва, в которых живёт огонь и сила. Сейчас же это был не просто огонь — это было безумие, одержимость, любовь и желание, всё перемешанное в одном взгляде. — Посмотри на меня… прошу, посмотри… — выдохнул он, и Саймон, хоть и пытался отвернуться, всё же встретился с этим взглядом. От этого стало только хуже: его собственная душа, казалось, плавилась в пламени этих глаз. И внутри у него бушевала паника: как он докатился до такого? Он, Слизеринец, всегда осторожный, всегда контролирующий, всегда ставящий барьеры — и вот он лежит здесь, под Поттером, распахнутый, дрожащий, неспособный сказать «нет». Его разум отчаянно пытался схватиться за мысль: «Это не он… это амортенция… это не должно было случиться…» Но тело, предательски пульсирующее в такт с каждым толчком сердца, жадно впитывало каждое прикосновение, каждую каплю жара, исходящую от Джеймса. И когда Поттер, не выдержав, начал двигаться — сначала медленно, осторожно, выскальзывая и снова входя, будто проверяя его границы — Саймон сжал глаза, застонал, запрокинул голову. Голос сорвался с губ шёпотом, наполненным отчаянием: — Мерлин… пожалуйста… пусть они придут… Сириус… Люпин… — он почти молился, прикусывая губу, захлёбываясь в собственных звуках. Но тут же, через несколько ударов сердца, его голос менялся, плавился в стонах, и слова превращались в совсем иное: — Не сейчас… только не сейчас… потом… потом, прошу… — он сам не понимал, кому молился — богам, Мерлину, звёздам. Всё, что имело значение, это то, что сейчас было слишком хорошо, слишком правильно для его измученного, истерзанного тела. А Джеймс продолжал — горячий, тяжёлый, сдерживающий себя на грани, но всё равно захватывающий его с каждым движением. Его рыки вплетались в стоны Саймона, их дыхания смешивались, и мир вокруг переставал существовать. Был только этот диван, их два переплетённых тела, боль и наслаждение, отчаяние и безумие. И взгляд льва, горящий так ярко, что Саймон уже не был уверен, хочет ли на самом деле, чтобы его спасли... Джеймс всё ещё держал его, прижимая к дивану, и хотя он старался не рваться вперёд слишком резко, его тело предательски дрожало от напряжения и желания. Он был словно зверь, которого посадили в клетку: каждое движение даётся сдержанно, медленно, но в каждом ощущается дикая сила, готовая прорваться в любую секунду. Его пальцы скользнули по коже Саймона — то по плечам, то по боку, то спустились к бедру, крепко обхватывая его, словно боялся, что тот выскользнет. Фарлли, несмотря на весь ужас ситуации, не мог перестать реагировать. Его тело само тянулось навстречу, выгибалось, подстраивалось под ритм Джеймса. И каждый раз, когда Поттер входил глубже, его ноги непроизвольно дрожали, бёдра разъезжались шире, а горло сдавливал очередной стон. Он то вцеплялся в рубашку, сжимая ткань до белых костяшек, то хватал Джеймса за плечи, за шею, за волосы, не зная, удержать его или оттолкнуть. — Н-нельзя… — сипло шептал он, будто в последний раз пробуя сопротивляться, но это «нельзя» тонула в стоне, в сладкой слабости, в дрожи. Джеймс наклонился, горячо задышав в ухо: — Можно… тебе нравится… я знаю, нравится… ты мой… только мой… Его губы скользнули вниз по шее Саймона, оставляя влажные, жадные поцелуи, и каждое прикосновение казалось огнём на коже. Фарлли зажмурился, но это не спасло: в его голове разрасталось пламя, которое с каждой секундой поджигало всё больше его воли. Он ловил каждый звук, каждый вздох Поттера, и от этого сам терял остатки самообладания. Движения стали чуть увереннее, глубже. Внутри у Саймона всё горело, мышцы судорожно сжимались на каждом толчке, а живот дрожал так, что он сам чувствовал, как скоро не выдержит. Он всхлипывал, запрокидывал голову, и слова мольбы о противоядии уже казались далекими, чужими. Его губы сейчас шептали другое — несвязные просьбы, вырывающиеся сами: — Ещё… не останавливайся… прошу… Он не узнавал себя. Слизеринец, холодный и рассудительный, превратился в расплавленную массу, в пленника собственных ощущений. И Джеймс видел это — с горящими глазами льва, он не отпускал его ни на миг. Казалось, что Поттер готов отдать всего себя, лишь бы вырвать ещё один стон, ещё одну дрожь из Саймона. В какой-то момент Джеймс, не выдержав, взял его лицо в ладони, заставив смотреть прямо в глаза. Их дыхания слились, губы почти соприкасались. — Сай… смотри на меня… только на меня… я не отпущу тебя… никогда… И он двинулся глубже, сильнее, так что у Саймона вырвался крик, полный боли, наслаждения и чего-то безумного, что он даже сам не смог бы описать. Весь мир исчез — остались только эти руки, эти глаза, это движение внутри, которое раз за разом разрушало и собирало его заново. Фарлли чувствовал, как всё ближе та граница, за которой он растворится окончательно. Его тело дрожало, сердце колотилось в бешеном ритме. И в тот миг, когда он уже не знал, выдержит ли, он снова прошептал — не зная, кому именно обращается: — Мерлин… прошу… пусть они придут… но… только потом… только… не сейчас… А Джеймс, слыша это, лишь прижал его крепче, будто боялся, что тот исчезнет, и продолжал, доводя его всё ближе к краю, пока Саймон уже не понимал, где конец и где начало, и кто из них двоих теряет рассудок быстрее. Саймон больше не мог сдерживать ни одного звука — из его груди вырывались рваные, влажные стоны, перемежающиеся с жалобными всхлипами. Каждый толчок Джеймса прожигал его насквозь, заставляя тело выгибаться, а горло сдавливать короткие, срывающиеся крики. Его губы дрожали, открывались, но слова тонули в тяжёлом дыхании, превращаясь в скулёж, в тихие мольбы, в хриплое «ещё», которое вырывалось помимо воли. Глаза закатывались, и он видел только белые вспышки, растворяясь в этом огне наслаждения. Он обвил руками шею Джеймса, прижимая его ближе, словно боялся, что тот исчезнет, что это иллюзия. Лбом упёрся в его плечо, горячее дыхание обжигало ткань рубашки, а пальцы, не находя опоры, вцепились в спину, царапая её через ткань до того, что ногти гнулись. Он рвался ближе, глубже, сильнее, сам толкаясь бёдрами навстречу, не в силах уже думать о боли или о том, что происходящее должно было остановиться. — П-прошу… — выдохнул он, почти захлёбываясь, и в этот момент Джеймс резко вогнался в него глубже, заставив Саймона застонать так громко, что звук отдался эхом в комнате. Он снова повторил, уже без слов, только мычанием, стоном, рыданием — просил, умолял, требовал. Джеймс в этот момент сам почти срывался: его руки крепко держали талию Саймона, пальцы врезались в кожу так, что наверняка останутся следы. Он двигался резко, глубоко, всё быстрее, всё настойчивее, с каждым толчком будто пробивая Фарлли насквозь. Его дыхание было горячим и рваным, губы касались кожи, оставляли влажные следы, а потом зубы вонзились в ключицу Саймона, прикусывая её так, что тот вскрикнул от смеси боли и наслаждения, ещё сильнее выгибаясь навстречу. — Больше… — сипло, прерывисто шептал Фарлли, уткнувшись ему в плечо, дрожа всем телом. — Быстрее… прошу… Поттер, услышав эти сладкие стоны мольбы, задыхался сам, его собственное дыхание сбивалось, глаза сверкали, а движения становились ещё более безумными. Он рычал тихо, низко, почти звериным звуком, наклонялся ближе, чувствуя, как Саймон цепляется за него всеми силами, ногтями, руками, ногами, как его тело сжимается на каждом толчке. Фарлли уже не мог остановиться: его стоны становились всё выше, тоньше, губы дрожали, он то закусывал их, пытаясь хоть как-то удержать звук, то снова разжимал, задыхаясь и стонал так, что его голос ломался. Его голова кружилась, сердце било так сильно, что он думал — оно выскочит. Он чувствовал, как каждое движение Джеймса ломает его, разрывает изнутри и одновременно собирает заново, доводя до безумия. Он дрожал, выгибался, цеплялся из последних сил, а тело всё сильнее поддавалось на быстрые, глубокие толчки, пока Саймон уже не различал, где его крики, где стоны, где мольбы, а где просто бессильное мычание, которое вырывалось на каждом новом движении. Уже едва соображая, что происходит — всё тело Фарлли было охвачено дрожью, каждая мышца горела, а дыхание сбивалось так сильно, что грудь поднималась и опускалась, словно он только что вырвался из ледяной воды. Его волосы прилипли к вискам, глаза то закатывались, то снова открывались, но он почти ничего не видел — только Джеймса, его лицо, нависшее над ним, его горящие, безумные глаза, и чувствовал внутри себя его мощные толчки, каждый из которых прожигал насквозь. В какой-то момент он снова прерывисто, захлёбываясь, выдохнул: — Бы… быстрее… ещё… умоляю… И тут же выгнулся так, что диван под ним жалобно заскрипел. Его тело содрогнулось от мощного разряда, и Саймон кончил, не сдержавшись, так резко и бурно, что из него брызнула влага — он сам вскрикнул, захлёбываясь этим криком, высоким, сладким, безумным, будто душа вырывалась наружу. Его бёдра дрожали в конвульсиях, а живот сжался так сильно, что казалось — мышцы вот-вот сведёт судорогой. Джеймс, нависший над ним, замер лишь на долю секунды, ошеломлённый, его голову закружило от вида того, как Саймон, под ним, кончает так сильно, так зрелищно, что простынь под ним уже была вся мокрая. Поттер низко, звериным рыком выдохнул, почувствовав, как горячие, тугие стенки Саймона сжались вокруг его члена, сжали до боли сладко, словно намеренно держали его внутри, не давая даже пошевелиться. — Чёрт… — сдавленно выдохнул Джеймс, кусая губу, и в следующий миг не выдержал, снова двинулся. Он продолжал вбиваться в него, уже тяжело дыша, рыча тихо от напряжения и от того, как Саймон сжимал его изнутри. Его толчки становились ещё более яростными, глубокими, сильными, будто он сам пытался достичь предела, разорвать их обоих этим движением. Саймон, всё ещё дрожащий, не мог даже слов связать — его рот был приоткрыт, губы влажные, по подбородку сбежала капля слюны, а звуки, что он издавал, были смесью стонов, всхлипов, коротких криков, стоило Поттеру ударить особенно глубоко. Его руки всё ещё цеплялись за спину Джеймса, ногти оставляли новые царапины сквозь ткань, а ноги, подрагивая, сами обвились вокруг талии Поттера, будто втягивая его глубже. Живот у Саймона сводило до боли — так сильно, что он выгибался, пытаясь хоть как-то разрядить это напряжение, но Джеймс только сильнее вбивался в него, заставляя каждую клетку тела гореть. Его дыхание уже было совсем рваным, глаза налились огнём, Поттер держал его так крепко, что не отпускал ни на миг, и всё сильнее, всё глубже входил в него, с каждым толчком всё ближе сам подбираясь к грани. Саймон задыхался, стонал и скулил так, что эти звуки впивались Джеймсу прямо в мозг, сводили его с ума, делали движения ещё более отчаянными, ещё более хищными, будто львиный голод сжигал его изнутри, и он не мог остановиться, пока не доведёт их обоих до конца. Джеймс чувствовал, как всё его тело горит, как будто каждая клеточка наполнена огнём, готовым прорваться наружу. Его дыхание было прерывистым, тяжёлым, грудь вздымалась так, что ткань рубашки едва не трещала. Капли пота скатывались по его вискам, по шее, впитывались в воротник. Он стиснул зубы, низко рыча, вцепившись пальцами в талию Саймона, удерживая его крепко, не давая отодвинуться ни на сантиметр. Саймон под ним дрожал, выгибался, извивался, как будто тело само не знало, куда деваться от слишком сильных ощущений. Его живот сводило, он срывался на громкие, сдавленные стоны, всхлипы и короткие вскрики, то запрокидывая голову, то утыкаясь лбом в плечо Джеймса, жадно вдыхая его запах, пытаясь хоть так удержаться в реальности. Его ногти продолжали рвать ткань на спине Поттера, оставляя новые царапины, и эти острые царапывания только ещё больше заводили Джеймса, подталкивали его к краю. Толчки становились всё более глубокими и сильными, каждый раз вгоняя Саймона в диван, заставляя его ноги дёргаться и подрагивать. Поттер тяжело рычал, чувствуя, как узкие, влажные стенки сжимают его всё крепче, тянущие его внутрь, не отпускающие. Он наклонился ниже, уткнувшись лицом в шею Саймона, кусая его кожу под ключицей так, что тот вскрикнул и выгнулся, снова громко простонав, задыхаясь. Саймон был как в тумане: рот приоткрыт, губы влажные, дыхание сбивчивое и рваное, звуки вырывались из него непрерывно — стоны, всхлипы, мольбы, скулёж, глухие, влажные мычания. Его тело было полностью под контролем Поттера, каждая клеточка отзывалась на движения, на то, как Джеймс всё глубже и глубже входил в него, не давая отдышаться, доводя его до грани снова и снова. И Джеймс, уже не сдерживаясь, двигался яростно, резко, но всё равно крепко удерживал его, чтобы Саймон не выскользнул из его рук. Его рычание срывалось на низкие стоны, дыхание сбивалось всё чаще, в висках стучало так, что казалось — кровь закипает. Он поднял голову, посмотрел прямо в лицо Саймона: глаза его были прикрыты, ресницы дрожали, губы влажные и распухшие от поцелуев, а щёки горели. Поттер не мог оторваться от этого вида, он жадно вдыхал каждый его стон, каждый судорожный вдох, и это доводило его до безумия. Последние толчки были особенно резкими и глубокими, Джеймс буквально вбивался в него до конца, каждый раз вынуждая Саймона кричать и выгибаться так, что спина прогибалась дугой. Поттер не выдержал — низко, сдавленно, с хриплым рыком он застонал, прижимая Саймона к себе так, что казалось, они слились в одно целое. Его тело сотрясалось мощными толчками, он не останавливался, пока горячая волна не вырвалась наружу, пока он не кончил глубоко в Саймона, заливая его изнутри, чувствуя, как всё напряжение выходит вместе с этим взрывом. Саймон в этот момент вскрикнул, закусил губу до крови, снова содрогнулся, его тело затряслось мелкой дрожью, он сжал Джеймса изнутри так сильно, что Поттер едва не потерял сознание от этих ощущений. Его руки с силой обвили шею Джеймса, прижимая к себе, ногти снова впились ему в спину, а ноги сжались на его талии, не давая отстраниться. Оба дышали тяжело, сбито, словно после долгого забега. Поттер продолжал медленно двигаться, будто не мог остановиться сразу, ещё чувствуя каждое сокращение внутри Саймона. Их тела были мокры от пота, их дыхания смешивались, кожа горела. Джеймс уткнулся лицом в его шею, прижимая его к себе так, будто боялся отпустить, а Саймон дрожал, задыхался и только всхлипывал, его губы шептали бессвязные слова и мольбы, утопая в этом безумном блаженстве... Саймон лежал распластанный на диване, тело его обмякло, каждая мышца будто отключилась после долгой и выматывающей борьбы с удовольствием. Он тяжело дышал, грудь ходила вверх-вниз, дыхание было рваным, горячим, губы приоткрыты, словно он до сих пор пытался наглотаться воздуха, которого всё равно не хватало. На висках блестел пот, влажные рыжие пряди липли к лбу, и он, устало морщась, провёл рукой по лицу, прикрывая глаза, будто от слишком яркого света. Пальцы его, слабые и дрожащие, скользнули вниз по спине Джеймса, похлопывая его слегка, будто давая понять, что пора остановиться, что сил больше нет. Голос Фарлли, хриплый и надломленный, прозвучал глухо, но твёрдо: — Ну всё… всё… хватит уже… Джеймс будто очнулся, словно его вырвали из транса. Он резко выдохнул, ещё раз всмотрелся в лицо Саймона, и что-то в этих усталых чертах, в этом взгляде, в слабом движении руки, сразу притушило весь его пыл. Поттер послушно замер, перестал двигаться, но остался внутри него, словно не желал терять это ощущение близости даже на секунду. Он медленно, с каким-то детским послушанием, улёгся сверху, прижимаясь к Саймону всей тяжестью своего разгорячённого тела. Его голова устроилась на груди Фарлли, подбородок упёрся чуть выше, так что взгляд Джеймса поднимался прямо на лицо Саймона. Глаза его горели — всё ещё безумно влюблённые, полные нежности и одержимости одновременно. Он смотрел снизу вверх, почти не мигая, будто боялся упустить хоть миг, боялся, что тот исчезнет, если он отвернётся. Руки Поттера скользнули вниз и сомкнулись вокруг талии Саймона, обняли крепко, но в то же время осторожно, как будто боялись сломать или причинить боль. Он прижимал его к себе, дышал глубоко, впитывал тепло, запах, биение сердца. Его грудь тяжело поднималась и опускалась, дыхание оставалось неровным, но он уже не торопился, не двигался, лишь наслаждался этим покоем, редкой возможностью просто быть рядом. Саймон в ответ выдохнул устало, его губы дрогнули в слабой, почти сонной усмешке. Внутри он чувствовал, как Поттер всё ещё остаётся в нём, неподвижный, но живой, горячий, будто часть его самого. Это было странно и тяжело, но одновременно придавало чувство защищённости. Он чуть повернул голову, закрыл глаза и пальцами пробежался по спутанным тёмным волосам Джеймса. Его ладонь легла на макушку, и он слегка потрепал его, словно успокаивая пса, который наконец-то утих после долгой охоты. — Хороший мальчик… — хрипло пробормотал Саймон, голос дрожал, но в нём прозвучала мягкая, почти нежная интонация. Эти слова заставили Поттера замереть ещё сильнее, он впился взглядом в его лицо, и лёгкая тень улыбки скользнула по его губам. Внутри Джеймса всё перевернулось — простая фраза от Саймона звучала как признание, как доверие, как редчайшее допущение его к самому сокровенному. Фарлли тем временем уже не мог держаться. Силы окончательно покинули его, веки отяжелели, дыхание постепенно стало более ровным, длинным, сонным. Он в последний раз глубоко вздохнул, словно сдался, и позволил телу провалиться в долгожданный отдых. Его пальцы, до этого слабо держащиеся в волосах Джеймса, соскользнули и лениво упали на диван рядом. В голове Саймона проскользнула короткая мысль — что, наверное, скоро вернутся Люпин и Блэк, и хорошо бы это случилось минут через двадцать, чтобы он успел хоть немного прийти в себя. Но мысль тут же растворилась в тяжёлом тумане усталости. Он прикрыл глаза окончательно, тело расслабилось под тяжестью Поттера. Джеймс же так и остался лежать поверх, не двигаясь, не отрываясь, с глазами, полными света и влюблённой одержимости, с руками, крепко обнявшими его талию, будто хотел удержать этого человека во сне, в реальности, в себе — навсегда.

***

Саймон очнулся резко, словно вынырнул из вязкого, тяжёлого сна, где ни мысли, ни ощущения не имели чётких очертаний. Первое, что он почувствовал — это боль. Голова будто раскалывалась изнутри, в висках пульсировало, тело отзывалось ноющей тяжестью и слабостью, словно он пережил битву, а не просто отдыхал на диване. Веки были такими тяжёлыми, что открыть их удалось лишь с усилием, и даже тогда всё плыло перед глазами, как сквозь мутное стекло. Он заметил, что лежит один. Под ним тот же диван, только теперь укрытый не только его мантией, но ещё и сверху плотно наброшенным одеялом, которое явно не он сам на себя положил. Тепло под ним казалось странно домашним, чужим и в то же время заботливым. Саймон моргнул, осторожно пошевелился и с тихим стоном поднялся на локти. Каждое движение отзывалось в мышцах тянущей болью, внизу живота ощущалась тупая, тяжёлая ноющая пульсация. Он машинально посмотрел вниз — одежда на месте. Трусы, штаны… всё аккуратно возвращено. «Слава Мерлину», — пронеслось в голове, и он едва заметно усмехнулся, больше в сторону облегчения, чем радости. Но тут же внутренняя мысль хлестнула холодом: он ли сам оделся или Поттер?.. — и от этого стало как-то неловко, тревожно. Саймон вдохнул глубже, но воздух в лёгких показался резким, как будто после долгого недуга. Голос, когда он всё же решился заговорить, прозвучал сипло, едва слышно, будто он боялся разбудить кого-то ещё, хотя в комнате царила тишина: — Который… час?.. Он ожидал тишины, ведь был уверен, что остался один, но ответ прилетел почти сразу, откуда-то сбоку, из тени. — Уже поздно… — голос Поттера. Саймон вздрогнул, резко повернул голову, и сквозь полумрак комнаты наконец различил его. Джеймс сидел чуть поодаль, в кресле, сутулясь так, будто вся тяжесть мира свалилась ему на плечи. Он наклонился вперёд, локтями упёршись в колени, ладонями закрыв лоб и глаза. Казалось, он уже давно так сидит — неподвижный, тяжёлый, уставший. Его волосы взъерошены сильнее обычного, плечи дрожат от глубокого дыхания, взгляд устремлён вниз, в пол. Картина сразу дала понять: Джеймс пришёл в себя. Видимо, пока Саймон спал, Сириус и Римус всё же вернулись, влив ему противоядие, вытянули из того состояния, в котором он был, и теперь всё действие зелий выветрилось, оставив после себя только тяжёлую пустоту и горечь. Поттер выглядел… сломленным. Либо пытался осознать, что именно он натворил, либо уже захлёбывался в стыде. Мантия, укрывающее сверху одеяло, аккуратно поправленные складки на диване — всё говорило о том, что Джеймс пытался заботиться, пытался хоть чем-то сгладить содеянное. Но сидел он сейчас так, будто не имел права даже взглянуть на Саймона. Саймон медленно опустился обратно на подушки, прислушиваясь к себе. В груди всё ещё бушевала усталость, голова гудела, но теперь вместе с этим появилось и другое — странная тяжесть в воздухе, будто он лежит не в комнате, а в каком-то давящем вакууме. Он краем глаза посмотрел на Поттера, заметил, как тот сжал пальцы в кулаки, белея костяшками, и понял: Джеймс, наверное, уже прокручивает всё в голове. И явно не в его пользу. Тишина между ними повисла длинная, вязкая. Только дыхание обоих нарушало её — один тяжело втягивал воздух, пытаясь прийти в себя, другой будто боялся выдохнуть громче, чтобы не услышать ответного слова. Саймон в какой-то момент закрыл глаза снова, но не для сна, а просто чтобы не видеть, как тот сидит, раздавленный собственной виной. Он чувствовал — разговор неизбежен. Но сил на него у него сейчас не было. Пока — ни сил, ни желания. Он только тихо перевёл дух и натянул одеяло выше к подбородку, уткнувшись в его шероховатую ткань, прячась от этого молчаливого взгляда, даже если Поттер и не поднимал его... Саймон долго лежал неподвижно, чувствуя, как в комнате сгущается эта тягостная, неловкая тишина, словно стены сами слушают и впитывают их дыхание. Голова гудела всё так же тяжело, мышцы отзывались ноющей слабостью, а в груди расползалось знакомое чувство раздражения, когда он понимал — ещё секунда, и эта тишина окончательно начнёт давить на него, как тяжёлое одеяло. Он медленно выдохнул, с усилием потянулся, потом будто сдался. Всё это — его боли, мысли, взгляды Поттера, его молчание — внезапно показалось таким бессмысленным. Он резко, с усталостью махнул рукой в воздухе, будто отмахиваясь не только от Джеймса, но и от самого факта того, что было. Шероховатая ткань мантии на его плече зашуршала, и он, не торопясь, перевернулся на другой бок, спиной к Поттеру. Видеть его сейчас Саймон точно не хотел. Слишком живо ощущал, как тот сидит за его спиной, всё ещё уткнувшись лицом в ладони, всё ещё пытаясь прожечь пол взглядом, чтобы не встретиться глазами. Это было невыносимо — чувствовать рядом чьё-то угрызение совести, чужое самобичевание, словно оно заражало и его самого. Голос, когда Саймон наконец заговорил, прозвучал хрипло, низко, с ленивой тягучестью и усталостью, будто каждое слово ему приходилось вытаскивать из глубины лёгких: — Забей… — он почти пробурчал это в подушку, сдерживая желание снова замолчать. — Не переживай так сильно насчёт… произошедшего. Пауза зависла, но он всё же продолжил, чуть громче, словно решаясь добить мысль, чтобы у Джеймса не оставалось почвы для истеричных угрызений: — Считай, что мы просто… потрахались по пьяни. Последние слова он сказал с таким оттенком усталой, почти насмешливой обыденности, будто это было чем-то вроде неловкого, но заурядного происшествия, не стоящего ни бесконечных оправданий, ни мучительных взглядов. Интонация выдавала в нём того, кто пережил слишком многое, чтобы придавать подобным вещам драматичность. Он закрыл глаза, натянув одеяло выше на плечи, и почувствовал, как в комнате стало ещё тише. Поттер не двинулся. Не ответил сразу. Только слышалось его дыхание — неровное, сбившееся, словно Саймон своими словами выбил из него всю основу, на которой держались его переживания. Саймон не видел этого, но Джеймс поднял голову, медленно отняв ладони от лица. Его взгляд остановился на спине Фарлли, на рыжеватых прядях волос, выбившихся из-за капюшона мантии, на том, как под одеялом едва заметно поднимается и опускается грудь. Глаза Поттера оставались полными смятения: в них всё ещё боролись вина, стыд, и какая-то странная благодарность за то, что Саймон своими словами будто попытался его спасти. Но Саймон уже не собирался больше ничего добавлять. Он устало закрылся от него спиной и миром. Его фраза прозвучала как точка — тяжёлая, безапелляционная. И если Поттер хотел разговоров или признаний, то сейчас точно не дождётся. В комнате снова стало слышно только дыхание, редкие потрескивания огня в камине да скрип кресла, когда Джеймс, наконец, откинулся на спинку, всё ещё не находя слов. Саймон лежал, не меняя положения, его дыхание постепенно становилось более ровным, но в голове ещё звенела лёгкая боль, как эхо недавнего напряжения. Он закрыл глаза, но мысли не отпускали — слишком уж много всего произошло за последние часы. Казалось бы, он сказал всё, что хотел, поставил точку… и всё же в груди нарастало лёгкое чувство, что стоит добавить ещё пару слов. Не для того, чтобы облегчить Поттера, скорее наоборот — чтобы обозначить свои границы, своё условие. — Но… — выдохнул он вдруг, голосом низким и ленивым, но в этой небрежности чувствовалась особая тяжесть. Он сделал паузу, будто нарочно растягивая момент, словно проверяя, слушает ли его собеседник. Джеймс сзади сразу же чуть напрягся, поднял взгляд от пола и прищурился, вглядываясь в линию его спины, в то, как под одеялом медленно и ритмично двигалась грудь. Слова Фарлли зацепили его моментально. В ожидании продолжения он даже перестал дышать глубоко, будто опасался, что упустит хоть один оттенок в голосе Саймона. Тот выдержал паузу, будто смакуя её, и уже спокойнее, без всякой спешки добавил: — Если ты кому-нибудь расскажешь мою тайну… — он сделал ударение на слове, с особой холодной серьёзностью, хотя глаза оставались закрыты, — я расскажу Лили, что ты меня… «изнасиловал». Саймон хмыкнул, пряча губы в подушку, чтобы не дать голосу сорваться на откровенный смешок. Его ухмылка осталась скрыта тканью, но по лёгкой дрожи плеч можно было понять — ему доставляет удовольствие эта игра. Конечно, серьёзности в этих словах не было, но в то же время — в них был и подтекст. Всё-таки свою тайну он никому раскрывать не собирался, и теперь у него появился удобный способ ненавязчиво, с юмором, но всё же ощутимо намекнуть Поттеру, что болтать о случившемся будет очень опасной затеей. В комнате повисла тишина. Джеймс, сперва онемевший от такого заявления, молчал долго. Слишком долго. Саймон даже слегка пожалел, что сказал это, но менять уже ничего не собирался — слово сказано, а дальше пусть переваривает. И вдруг за его спиной послышался сдержанный, почти нервный смешок. Короткий, будто Поттер сам удивился тому, что сумел вообще выдавить из себя смех. Он звучал немного неуверенно, в нём чувствовалась напряжённость, но именно этим и было интересно. Саймон приоткрыл один глаз, не оборачиваясь, и лениво потянулся, будто бы проверяя, не вцепился ли тот в кресло от паники. Смех Поттера стих так же быстро, как и начался, оставив после себя ощущение, будто в воздухе что-то сдвинулось. Джеймс не стал ничего возражать, но по этой сдержанной реакции Фарлли понял, что его слова всё-таки попали в цель. — Вот и договорились, — пробормотал Саймон себе под нос, почти беззвучно, так, чтобы Поттер вряд ли услышал. Он закрыл глаза окончательно, чувствуя, как напряжение понемногу спадает, а в груди расползается усталое удовлетворение от того, что теперь у него был пусть и шуточный, но действенный способ удержать ситуацию под контролем. А Джеймс, сидя в кресле позади, продолжал молчать. Его взгляд был устремлён на спину Саймона, в голове роились сотни мыслей: от абсурдной картинки, как Лили узнала бы такую «правду», до осознания, что Фарлли играет с ним и играет умело. И, что самое неприятное, против этой игры у него, кажется, не было ни единого аргумента. Джеймс ещё долго сидел неподвижно, чуть согнувшись вперёд, локти всё так же упирались в колени, ладони он переплёл в замок и покачивал ими слегка, будто пытаясь успокоиться. В голове у него стояла полная каша: где-то там, на дне сознания, жгло стыдом, где-то ближе к поверхности — раздражением, а над всем этим плавала странная, липкая нежность к этому упрямцу, что сейчас свернулся калачиком под одеялом и, казалось, больше ни о чём не переживал. Саймон же, лёжа на боку, в полусонной дрёме, чувствовал спиной напряжённый взгляд Поттера. Его слегка раздражало это молчаливое пристальное внимание, но в то же время оно и успокаивало: значит, Джеймс всё ещё здесь, не сбежал, не бросил его в одиночестве. Он глубже зарылся лицом в подушку, натянул одеяло повыше, словно прячась от этого взгляда, и пробурчал почти неразборчиво: — Что застыл там, как памятник? Иди, полежи тоже, если не знаешь, чем заняться. Джеймс не сразу отреагировал. В голове мелькнула мысль, что это приглашение он скорее слышит в насмешливом ключе, чем в искреннем, но… тело само поднялось. Скрипнули ножки кресла, тихо зашуршали шаги. Саймон даже не пошевелился, только ухо его уловило характерный звук, и он понял: Поттер послушался. Джеймс медленно опустился на край дивана, аккуратно, стараясь не сдвинуть того. Но мягкая поверхность всё равно предательски прогнулась, и Саймон слегка качнулся к нему. Тот тихо втянул воздух, боясь, что сейчас получит ворчание в ответ. Однако Фарлли только фыркнул, не открывая глаз: — Ну вот, теперь я ещё и кровать делить должен… Прямо благодать какая. В его голосе слышалась усталость, но ирония тоже — эта лёгкая насмешка, в которой скрывалась привычная попытка удержать ситуацию в руках. Джеймс улёгся рядом, чуть на спине, руки неловко сложил на животе. Повернул голову, изучая профиль Саймона, его чуть смятую щёку, прижатую к подушке, и тёмные пряди, упавшие на лоб. — Знаешь… — вдруг выдохнул он, — я ведь правда не собираюсь никому ничего рассказывать. Ни про тебя, ни про… это. Голос у него был тихий, будто он боялся, что громким словом разрушит хрупкое равновесие, что установилось между ними. Саймон не ответил сразу. Внутри у него шевельнулась странная смесь чувств — облегчение, недоверие и тень укола совести за то, что вообще шутил такой угрозой. Но он быстро спрятал всё это под маской привычного скепсиса. — Конечно, — протянул он лениво, уже полусонно. — Ты же у нас рыцарь без страха и упрёка. Ещё бы ты пошёл сплетничать… Ха. Он замолчал, но улыбка на его губах так и осталась, хоть и скрытая. Джеймс хотел было что-то возразить, но осёкся. Вместо слов он просто протянул руку — неуверенно, осторожно — и коснулся края одеяла, будто поправляя его, хотя на самом деле хотел убедиться, что Саймон действительно здесь, рядом, что всё не сон. Тот не открыл глаз, но почувствовал этот жест. И, к удивлению Джеймса, не отдёрнулся, не буркнул что-нибудь ехидное, а просто чуть сильнее подтянул одеяло на плечо и устроился удобнее. Его дыхание стало глубже и спокойнее, выдавая, что он уже погружается в сон. В комнате воцарилась тишина, прерываемая только редким потрескиванием дров в камине и ровным дыханием Фарлли. Джеймс лежал, всматриваясь в потолок, чувствуя тяжесть всех событий последних часов, но и странное умиротворение. Словно, несмотря ни на что, эта ночь связала их чем-то новым и необъяснимым. Он ещё долго не мог уснуть, слушая, как Саймон ворочается иногда во сне, тихо что-то бормочет, а потом снова затихает. И только под утро, когда за окнами посветлело, Джеймс позволил себе закрыть глаза, всё ещё лежа рядом, будто охраняя чужой покой.