Moonchild

Клиника находилась за городом, в окружении хвойных деревьев и тишины. Той самой, что не щемит уши, как городская пустота, а будто даёт передышку. Юнги вёз Чимина в своей старой, скрипучей машине, которую раньше использовал лишь по крайней необходимости. Байк остался брошенным у дома — он знал, что сейчас не время рисковать. Чимин лежал на заднем сиденье, укрытый пледом. Он не спал, но и не разговаривал. Его лицо оставалось бледным, губы пересохшими, а в глазах... в глазах впервые за долгое время появилось смирение. Не отчаяние, не истерика. А тихое понимание: всё зашло слишком далеко. — Как ты? — спросил Юнги, не поворачиваясь. — Жив. Пока, — хрипло ответил Чимин. Потом добавил после короткой паузы: — Знаешь… я думал, если это начнётся — я буду кричать, рвать на себе кожу, срываться... А сейчас ничего. Просто страшно, что мне всё равно. Юнги вцепился в руль сильнее. — Это не "всё равно", Чим. Это — ты устал. Тебя вымотала эта жизнь. Но это не значит, что ты готов сдаться. Усталость — не приговор. — Громкие слова, — усмехнулся Чимин, хотя голос был сдавленным. — Ты говоришь, как будто мы герои какого-то дешёвого фильма. А на деле — мы просто пара наркоманов, один из которых умирает от СПИДа, а второй — от зависимости, которую не признаёт. Юнги остановился резко, на обочине, чуть не врезавшись в знак. Он повернулся и посмотрел на него долгим, пустым взглядом. — Да, Чим. Мы не герои. Мы — грёбаные сломанные люди. Но мы живы. А живые могут бороться. Ты дал мне этот шанс, когда я был на дне. Ты просто не помнишь. А я помню всё. Чимин закрыл глаза, тяжело дыша. Слёзы тихо катились по щекам, но он не вытирал их. — Тогда докажи мне, что мы ещё можем... что-то. Что это не просто конец. Юнги молча тронулся с места. В клинике их уже ждали. Никаких вопросов, никаких документов. Всё было подготовлено. Юнги сунул врачу конверт с деньгами и коротко кивнул: «Без записей». Тот только вздохнул, и скомандовал медсёстрам подготовить палату. Чимина отвели в изолятор — стандартная мера при тяжёлой форме. У него началась оппортунистическая инфекция, а анализы показали, что уровень CD4 почти нулевой. Организм сражался из последних сил. — Он сильно потерял в весе. Почки работают через раз. Мы начнём экстренную терапию, но… — врач замолчал. — Но шанс невелик, да? — закончил за него Юнги. — Да. Но он есть. А пока — готовьтесь к осложнениям. И, если возможно… скажите ему, чтобы не сдавался. Это больше, чем лекарства. Это — воля. Чимин почти не разговаривал в первый день. Он просто лежал, под капельницей, иногда — дрожал от лихорадки, иногда — смотрел в потолок. Юнги был рядом. Всегда. Он не уходил даже в туалет, пока медсестра не заставила. Всё, что он делал — это сидел рядом, держал за руку, менял холодные полотенца и впервые молился, не зная, кто там наверху, и слышит ли кто-нибудь наркомана по имени Мин Юнги. На второй день Чимин заговорил. — Я больше не чувствую себя собой, — прошептал он. — А кем ты себя чувствуешь? — Оболочкой. Пустым телом. Как будто... я умер внутри, а ты носишь мою тушу, чтобы не быть одному. Юнги сжал его пальцы сильнее. — Тогда мы вернём тебя назад. По кускам, если нужно. — Знаешь, что страшнее смерти? — прошептал Чимин. — Что я стал тебе обузой. А я ведь тебя... люблю, Юнги. Просто слишком поздно это понял. Когда начал умирать. Юнги впервые за много лет разрыдался. Не сдержался. Прямо там, у больничной койки, спрятав лицо в ладонях. — Ты не поздно. Я не поздно. Мы просто, наконец-то, проснулись. И в эти дни, когда Чимин был слабее, чем когда-либо… он впервые перестал умирать сам по себе. Теперь он держался за руку. За голос. За чужую силу. Это было начало. Страшное, хрупкое, как дыхание на грани. Но всё же начало.