Moonchild

В комнате пахло лекарствами и старой пылью, впитавшей в себя сигаретный дым, пот, кровь и страх. Свет пробивался сквозь щели в жалюзи, оставляя на полу тусклые полосы. Утро пришло, но оно не принесло облегчения. Чимин почти не двигался. Он лежал на боку, свернувшись, как ребёнок. Его дыхание было тяжёлым и хриплым, кожа — бледная, почти прозрачная. Рот пересох, губы потрескались, а тёмные круги под глазами стали глубже. Юнги стоял в дверях и смотрел на него, сжимая в руке бутылку воды и коробку с таблетками, которые остались с последнего раза. Тогда Чимин лежал так же. Но тогда в нём ещё была искра. — Выпей, — сказал Юнги, присев рядом. — Нужно сбить температуру. Чимин с трудом приоткрыл глаза. Они были мутными, как вода в лужах после дождя. — Не поможет, — хрипло прошептал он. — Я... я знал, что это придёт. Юнги стиснул зубы. — Хватит нести херню. Поможет. Пока ты дышишь — есть шанс. Я отведу тебя в клинику. В ту, помнишь? Где нет прессы, где не задают лишних вопросов. Только скажи «да». — Юнги… — Чимин отстранился, как мог. — Я уже давно знаю. Месяцы. Годы. ВИЧ. Потом СПИД. Тест был... ещё до тебя. — Ты врёшь, — тихо сказал Юнги, но руки его задрожали. — Ты бы мне сказал. Сказал бы хоть раз. — Я боялся. — Чимин сглотнул, взгляд его упал куда-то в пол. — Не за себя. За тебя. Я боялся, что если скажу — ты уйдёшь. Или, наоборот, останешься… и начнёшь умирать вместе со мной. Юнги отшатнулся. Он знал. Глубоко внутри он давно подозревал. Но всё отрицал. Слишком много ломок, слишком много странных симптомов, резких обострений. И его собственные попытки затолкать Чимина в больницу — всегда встречались с яростью, слезами или жестоким молчанием. — Как давно ты перестал принимать терапию? — спросил он после долгой паузы. — Полгода. А потом вообще перестал ходить в клинику. Всё равно ведь конец. Что тянуть? Юнги вскочил. Ему казалось, что земля под ногами уходит, стены становятся ближе, и воздух с каждой минутой тяжелее. Он схватил стул и с силой швырнул его об стену — деревянная спинка разлетелась в щепки. — Твою мать, Чимин! Ты что, думал, я просто посмотрю, как ты дохнешь у меня на руках? Как ты сгораешь, будто никто и не пытался тебя спасти? — А ты пробовал, — тихо ответил Чимин. — Я знаю. Я помню. Каждый раз, когда я падал — ты был там. Даже когда не должен был. — Тогда почему, почему ты не даёшь себе шанс?! — Потому что я больше не верю в себя. Только в тебя. А это нечестно. Юнги остановился. Глядя на него, он понял: Чимин действительно готов умирать. Но не потому, что он хочет — а потому что не знает, как жить. И это было страшнее всего. Он медленно подошёл к нему, сел на край кровати и взял его за руку — тонкую, холодную, словно чужую. На пальцах — следы уколов. На внутренней стороне запястья — старая татуировка: “Love me or leave me”. — Я не позволю тебе умереть вот так. Тихо, как будто ты просто исчез. Ты пойдёшь в клинику. Мы начнём лечение. Да, уже поздно. Но это не конец. Я тебя туда отнесу на руках, если нужно. Хоть на себе вытащу. — Ты не можешь меня спасти, — сказал Чимин. — Я сам себя не могу. Юнги поднял его подбородок и заставил посмотреть ему в глаза. — Тогда позволь мне хотя бы попытаться. Если ты умрёшь — пусть это будет не потому, что ты сдался. А потому что всё было сделано, как должно. Мы сдохнем когда-нибудь, ясно. Но не сегодня. Не как крысы. Молчание. Долгое, как вечность. Потом Чимин медленно кивнул. — Один шанс, Юнги. Только один. — Я уже потратил на тебя сто. Мне не страшно потратить ещё. Юнги встал, пошёл в коридор и набрал номер. Голос врача был сонный, но узнав, кто звонит — стал резким. — Он умирает, — просто сказал Юнги. — Я везу его. Готовьте всё. Он вернулся к Чимину, укутал его в плед и подхватил на руки. Тот был лёгким, как тень. Но Юнги чувствовал — он всё ещё здесь. И пока он здесь — надежда не умерла. Сегодня они будут бороться. Даже если это — их последняя война.