Moonchild

Они ехали молча. Чимин прижимался к Юнги на байке, укрытый его курткой. Он дрожал — не от холода, а от осознания того, насколько близко был к тому, чтобы навсегда исчезнуть. Голова ныла, тело отзывалось на каждое движение болью, но всё это было ерундой по сравнению с тем, что творилось внутри. Юнги гнал, как всегда, слишком быстро, будто хотел оторваться не только от места, где нашёл Чимина, но и от всего прошлого, от себя. Он не чувствовал страха. Не сейчас. Всё внутри него было притуплено — как от кокса, так и от усталости. Только одна мысль пульсировала у него в голове: "Он жив. Пока он жив — я не сдаюсь." Они остановились у старой квартиры Юнги, о которой знали немногие. Та, куда он уносил Чимина в моменты, когда нужно было затаиться, скрыться, спрятаться от мира, от семьи, от полиции, от самих себя. Он помог Чимину подняться по лестнице. Ключ дрожал в его пальцах, когда он открывал дверь. — Здесь будет безопасно, как всегда— коротко сказал он, зажигая свет. — Никто нас не найдёт. Чимин сел на диван и медленно огляделся. В этой квартире всё было... живо. Немного пыльно, немного холодно, но по-настоящему живо. В углу стояла гитара, которую он помнил — на ней Юнги играл ночью, думая, что Чимин спит. На стене висел черно-белый постер Radiohead. Всё было... прежним. Таким, каким было до того, как их обоих сожрал этот мир. — Прости, — вдруг сказал он, едва слышно. Юнги не ответил. Он пошёл на кухню, достал аптечку и бутылку воды. Присел рядом и начал молча обрабатывать раны Чимина. Тот не отстранялся. Не сопротивлялся. Только тихо смотрел на него снизу вверх — и в этих глазах Юнги впервые увидел вину. Не каприз. Не обиду. Настоящую вину. И что-то похожее на — надежду? — Я не знаю, как это остановить, — прошептал Чимин, зажмурившись. — Каждый раз, когда я пытаюсь, я будто снова тонy. И тогда ты приходишь. А я не хочу, чтобы ты тратил себя на меня. Юнги усмехнулся, горько: — Слишком поздно, Чим. Я давно уже потратился. Но я бы всё равно выбрал тебя. Снова и снова. Даже если это убивает меня. — Это неправильно… — Нет, это единственное, что у нас с тобой настоящее. Всё остальное — ложь. А это… ты и я — это боль, но настоящая. Чимин опустил голову, прикрыв глаза. Он не хотел плакать. Не хотел показывать, как страшно ему. Но слёзы всё равно стекали по щекам. Юнги не стал их вытирать. Просто смотрел. И знал — это может быть началом. Маленьким, хрупким, шатким, как первый шаг на льду. Но шагом. — Спи, — мягко сказал он, накрывая Чимина пледом. — Завтра мы решим, что делать дальше. — А если завтра я всё испорчу? — голос Чимина дрожал. — Опять. Юнги встал, выключил свет и остался рядом, присев на пол у дивана: — Тогда я найду тебя снова. И снова. И снова. Пока ты сам не захочешь остаться. И в этой темноте, полной усталости, зависимости, сломанных надежд и боли, родилось что-то почти невозможное — спокойствие. Они не спасены. Не исцелены. Но они всё ещё вместе. И иногда — этого достаточно, чтобы дожить до утра.