Дом странных мужчин мисс Уитакер

До начала операции на остров Парадиз оставались считаные дни. Как я и сказала Зику, со стопроцентной вероятность психиатрическую проверку не пройду. Поэтому решила заглянуть к своему мозгоправу — доктору Герхарду Фогелю. Я ходила к нему по наитию, то есть редко и внезапно для него и себя. Он, наверное, осуждал, но вслух не говорил. Я же считала победой сам факт визита. Кабинет доктора находился на втором этаже старого здания в административной части Либерио — туда вела скрипучая лестница, пахнущая пылью и уксусом. Стены выцвели до цвета аспирина, а мебель пахла то ли старостью, то ли самими стариками. Идеальное место, чтобы поговорить о боли. Душевной, конечно. Доктор Фогель всегда казался мне человеком, который мог бы работать разведчиком: голос у него был мягкий, но цепкий. Очки вечно сползали, а ладонь он клал себе на колено — жест, будто сдерживал собственные мысли. Но ум был острый. И глаза — те самые, в которые хочется либо солгать, либо выложить всё, включая детские грехи. Почему-то одновременно. — Давненько вы, мисс Уитакер, — сказал он, не отрываясь от блокнота. — Я теперь только по праздникам, — я не уселась, а развалилась в кресле, будто пришла не на приём, а в бар. — Сегодняшний повод — скорый конец моей жалкой жизни. Он кивнул. Мы с ним были на «вы», потому что иначе сдерживать дистанцию было бы невозможно, а дистанция с пациенткой вроде меня — штука необходимая. — Я уезжаю в командировку. Знаете куда? На Парадиз. Сроки — туман, как и сама цель, — выдохнула я, будто сообщала о предстоящей казни. — Добровольно? — Не совсем, но и не под дулом. Он что-то записал себе в блокнот, а я заметила, как чуть дрогнули его брови. Микрожест — но для Фогеля это был почти крик. — Вы ведь знаете, что у меня зависимость? — спросила я, глядя в его руки, а не в лицо. — Алкоголь. Сигареты. Зик. Последнее — самое разрушительное, безусловно. — Зик Йегер — ваш… партнёр? — Скорее автор пьесы, в которой я всё ещё играю главную роль. Он говорит, что любит меня. Наверное. А я… не знаю. Почти девять лет вместе, и всё равно ощущение, будто я — персонаж в его сценарии. Роль, прописанная заранее. И весь зал уже знает развязку. Короче, да, знают все, кроме меня. — Почему вы продолжаете? Я прикусила губу. Ответ был простой, но поганый. — Потому что с ним мне кажется, что я кому-то нужна. Что я не исчезаю в воздухе. Он — мой якорь. Потому что одной мне по-настоящему плохо. И, когда мы только познакомились, он не отвернулся, даже когда понял, что я внутри треснула, как ржавый чайник. Зик принял меня такой. Не исправлял — просто взял и оставил у себя. Доктор не перебивал. Его молчание всегда было лечебным. — А теперь я еду туда, где его не будет. Ни его, ни Моди. И я боюсь, но не того, что погибну и не боли — я к этому уже привыкла. А того, что останусь наедине с собой. С той самой девочкой — брошенной, лишней, которая себя не спасла. — То есть вы боитесь не одиночества. Вы боитесь столкнуться с собой? Он выстрелил в точку. — Да. Я — плохая компания. Для себя особенно. Я та, кто может вытащить человека из петли, но сама держится за собственную. Он что-то записал, не отрываясь от карандаша. Потом поднял взгляд и спокойно произнёс: — Диагноз, если хотите: депрессивное расстройство с тревожным компонентом и признаками зависимого поведения. Ваш способ самоповреждения — не только алкоголь. Это ещё и выбор миссий, где можно погибнуть. И людей, рядом с которыми вы внутренне сгораете. Это ваш способ контролировать боль — через близость к смерти. Я не ответила, а только усмехнулась. — А если мне это… нравится? — Это не отменяет диагноза. Это говорит о том, насколько он стал частью вас. Доктор Фогель встал, подошёл к кувшину, налил воды в стеклянный стакан и подал его мне. Я не просила, но выпила. Глоток был горьким, как будто он знал, что я перед этим курила натощак. — Как вы думаете, я вернусь? — спросила я, глядя в окно, где листья гнулись, как согнутые спины. — Думаю, вы хотите жить. Несмотря на всё, что с собой делаете. Вы хотите жить, даже если пока не уверены зачем. Вот он, доктор Фогель. Ни драмы, ни жалости — только диагноз и шанс. Я кивнула, встала, накинула куртку. — Увидимся, если всё закончится. Или… если заглянете на мои похороны. Он улыбнулся почти невидимо: — А если всё только начинается, мисс Уитакер? Хотелось бы ему верить. И, может, отчасти — я верила. Во мне что-то чесалось так, как будто под кожей просыпалась та, кто когда-то хотела быть живой. Я знала, как вести войну. Искать Координату — сложно, но не невозможно. Особенно, если у тебя есть план. Я знала, что Марсель или сам придумает что-то изощрённое, жестокое, в духе «чистой» идеологии марлийских элит, или как раз эта марлийская элита ему подскажет. Знала и то, что дети — Энни, Райнер, Бертольд — просто выполнят приказ. Потому что надеются стать «порядочными» гражданами великой страны. Каждый раз смеюсь с этих «достойных» и «порядочных». С этих дрессированных, сжавших зубы, сломанных — и всё ещё верящих. Я пошла домой. Вечером у нас было назначено что-то вроде свидания на четверых: я, Зик, Моди и Паскаль. Как я и думала ещё четыре года назад — из них получилась хорошенькая парочка. Люди науки, оба. Моди всегда хотела быть нужной, Паскаль — вечно нуждается в ком-то. Особенно после смерти отца, великого гения, который, увы, забыл, что ребёнку нужен не только интеллект, но и плечо. Я смотрела на них и чувствовала… тёплую боль. Как ожог от чая — когда вроде бы мелочь, но язык и нёбо долго помнят. В целом — я была за них рада. Честно. Но часть меня немного завидовала тому, что не умеет любить так же. Пока шла домой, думала над словами доктора Фогеля. «А вдруг всё только начинается?» Как будто в этом вопросе была зашита пощечина судьбе. Может, я и правда исцелюсь на острове. Без Зика. Без привычного привкуса сигарет по утрам. Подружусь с собой. Забуду про алкоголь — хотя бы на время. Прикиньте, да? Будет иронично, если именно вдали от него, в враждебной зоне, я пойму, что любила его всё это время и просто не выдерживала этой близости. Как кошка, которая ластится, а потом царапает. Может, любовь у меня тоже такая — израненная, хриплая, на костылях. Ну, увидим. Мир давно устроен как палата интенсивной терапии: каждый дышит в кислородной маске, а люди вокруг делают вид, что всё под контролем. Пока я шагала по пыльной улочке, мимо тускло освещённых окон, в голове всплыла первая встреча с Фогелем. Это была случайность. Ну, если считать, что зависание на подоконнике пятого этажа в одной пижаме — это, конечно, «поведение психически здорового человека». Было лето. Июль, кажется. Город плавился, как дешёвый сыр. Я сидела на подоконнике — босиком, в старой майке, с сигаретой в зубах и разбитыми костяшками. Кулаки были в крови: незадолго до перекура я дубасила стену, потому что бить людей всё-таки наказуемо. Пепел падал вниз, медленно, как радиоактивный снег. Снизу кто-то заорал: — Ты что, с ума сошла?! Я крикнула в ответ, не глядя: — С ума — это купить жильё в этом районе, придурок! Потом просто вернулась в квартиру, села на пол и закурила новую. И вдруг — стук в дверь. Такой, с каким стучат в чужие жизни, когда тебе заплатили за это: аккуратно, но с намёком на то, что, если не откроешь, выломают нахер. На пороге — офицер из психздрава, с двумя помощниками. Один из них выглядел так, будто всю жизнь ненавидел мать за то, что она родила его в Марлии. У него были такие глаза… обиженные. — Добрый вечер. У нас информация, что вы могли… — он поискал слово, нашёл: — навредить себе. — Уже навредила, — показала им кулаки. — Вам тоже в морду прописать? Они предложили «пройти с ними для уточнения психологического статуса». Я сказала: — Уточняйте тут. Они ответили: — Мы вызовем наряд и наденем смирительную рубашку. Я пошла. Кабинет Фогеля пах валерьянкой, бумагой и старой мебелью, впитавшей слишком много чужих историй. Он был похож на учителя истории, которого все уважали. Сидел, сложив руки в замок, и говорил так, будто боялся спугнуть свою собственную мысль, а смотрел — глубоко, сухо и… с каким-то невыразимым уважением к тому, что ты ещё не умер. — Присаживайтесь, мисс… — он глянул в карту. — Уитакер? — Ага. Радость, только с горчинкой, — я плюхнулась в кресло, как в кресло пилота. Тоже с ощущением, что вот-вот разобьюсь. — Расскажите, что случилось. — Я не спрыгнула. Уже неплохо, согласитесь. — Почему вы сидели на окне? — А вы никогда не думали о том, что такое «умирать»? Он и бровью не повёл и не начал креститься, как какая-нибудь бабка при виде самоубийцы. Просто записал что-то — медленно, но я была уверена, что ему не впервой. Мне захотелось пошутить ещё. Хотелось выдать ему порцию своего отборного сарказма, знаете, что-то колкое, но не смогла. Там, внутри, что-то замерло. — Вам больно? — спросил он. Он попал. В то, что я привыкла прятать под иронией, под сексом, под вином, под пуленепробиваемой маской «пошли вы все на хуй». — Мне скучно, — выдохнула. — А иногда это хуже, чем боль. Он долго молчал. Смотрел так, как будто проверял, осталась ли у меня душа за всем этим сарказмом. — Давайте так. Я не буду задавать глупых вопросов, а вы не будете делать глупых поступков. Просто… заходите иногда. Необязательно говорить. Можно просто приходить. — А если не приду? Он улыбнулся — совсем чуть. Почти жестом. — Джой, каждый ваш приход в этот кабинет станет вашей маленькой победой над той болью, которую вы пытаетесь скрыть за всем этим, — он обвел меня карандашом. — Со временем вы разберетесь сами, а я лишь могу задавать вопросы. Да, и вопросы его были правильными. Вот тогда я впервые подумала: может, не все хотят меня исправить. Может, кто-то просто ждёт, когда Радость сама решит жить дальше. Я пришла домой чуть раньше обычного — редкий случай, когда не пришлось шататься по району, изображая, будто у меня есть дела. Распустила волосы — пусть пахнут вином, табаком и тревогой. Надела чёрные штаны, майку с выцветшим принтом, где когда-то были розы, а теперь просто клякса из-за частых стирок. Мне было плевать. Скоро я уеду. Сегодня — прощальный ужин. Из кухни доносилось фальшивое пение Зика. Он нарочно пел громко, не попадая ни в одну чёртову ноту — просто чтобы меня позлить. На нём был его странный фартук с надписью Mein Koch, meine Regeln. Он знал, что я его ненавижу, поэтому носил его с особым изяществом. — Ты порежешь сыр, пока я тут всё не спалил к херам? — крикнул он, не оборачиваясь. — А если я хочу, чтобы всё вокруг пылало? — рявкнула я, заходя на кухню. — Тогда садись, пей вино. Это тоже метод самоуничтожения. На столе уже стояли две бутылки красного сухого. То самое, что вызывает меньше всего утренней ненависти к себе. Не то чтобы мы были знатоками. Просто с годами вырабатывается циничная мудрость: выбирай алкоголь по количеству утренних сожалений, а не по букету. Овощи, хлеб, сыр, пара подгоревших баклажанов, которые Зик жарил с видом шеф-повара лучшего марлийского ресторана, и миска с оливками, от которых Моди морщилась, как будто они символизировали весь политический режим этой сраной страны. Они пришли вдвоём. Моди — в своём чудовищном сером свитере, в котором она могла бы пойти и на митинг, и на свадьбу, и в могилу. Паскаль — в белой рубашке, из тех, что надевают только на экзамены и жалостливые собеседования. Он нервничал. По нему это всегда видно — будто внутри него работал счётчик тревожности, и сейчас он тикал на повышенной частоте. — Ну здравствуй, потенциальная вдова и её дружок, — открыла я дверь с усмешкой. — Проходите. Вино уже затрахалось ждать. Мы расселись прямо на полу, как делали в самом начале этой странной дружбы. Стулья казались нам судьями — сидишь на них и сразу чувствуешь, как тебя оценивают: осанка, манеры, сколько говна у тебя в голове. Моди курила быстро, с яростью, будто пыталась выкурить тревогу до фильтра, Паскаль пил, как будто у вина была душа и с ней надо было познакомиться, а Зик рассказывал историю о генерале, который когда-то поджёг свой кабинет, лишь бы не писать отчёт. Я смеялась. Мы все смеялись. Скорее всего, это было враньё. Хотя, может, и правда. Да и какая, к чёрту, разница? — Мне будет не хватать тебя, — тихо сказала Моди, будто извиняясь. — Ты так говоришь, словно я уже в могиле, — хмыкнула я. — Миссия на Парадиз — почти то же самое, — буркнул Паскаль. — Особенно если учитывать, что мы не знаем, вернёшься ли ты. На мгновение наступила тишина. Не гробовая — просто такая, где все понимают, что дальше будет сложнее. Зик налил нам ещё. Стаканы звякнули, как слабый звон напоминаний, что ещё никто не умер. — Джой справится, — сказал он. — Её невозможно убить. Марлия пыталась. Сколько уже? Даже я сбился со счёта. — Официально — сто сорок три вылета. А сколько неофициально… ну, скажем, я столько раз должна была умереть, что у смерти уже аллергия на моё имя. Так что спасибо за доверие, милый, и за новую миссию, — подмигнула я. Мы пили. Мы жевали. Мы жили. А потом выбрались на балкон. Лето в Либерио бывало липким, как исповедь. Воздух держался на сигаретном дыме, запахе городских помоек и вишнёвом небе, которое всегда казалось чуть фальшивым на фоне всей этой сраной жизни. Снизу кто-то брёл с гитарой. Из одного окна раздавался женский визг, из другого — чей-то бессмысленный кашель. А у нас было тихо. Паскаль положил голову Моди на плечо. Она погладила его по волосам — рассеянно, по-своему нежно. Я смотрела на них и думала: может, у кого-то из нас всё-таки получится быть нормальным. Если не счастливым, то хотя бы не конченными идиотами. Зик подошёл, уселся рядом и взял меня за руку. — Только не влюбляйся там, — сказал он, глядя на звёзды. — Постараюсь, — сказала я. — Хотя, знаешь, с тобой конкурировать тяжело. Ты же у нас такой классный. Он усмехнулся, но глаза были мягкие. До ужаса настоящие. Если бы вы знали Зика Йегера лично, то не поверили, что они у него такими бывают. — Возвращайся, Джой. — Ты мне это уже говорил, — я улыбнулась ему, хотя его забота иногда смущала меня до дрожи. — И скажу ещё. И ещё. Сколько нужно. И, если что, я приду за тобой. — О, это ты тоже уже говорил. Романтик хренов. Он засмеялся. И мы снова замолчали. В этой тишине, в этом вине, в этой полурассыпавшейся квартире, где никто не говорил «прощай» вслух, я вдруг поняла: я буду скучать по ним. Через пару дней меня ждала долгая дорога. Туда, где всё или начнётся, или наконец закончится — на Парадиз.