Дом странных мужчин мисс Уитакер

Вещи были уложены. Папка с деталями по поиску Координаты лежала на самом дне рюкзака, завёрнутая в плащ. На левой лямке я сделала крошечный надрез — туда, как в артерию, спрятала лист с кодами радиочастот сопротивления. Он был сложен, как любовное письмо или завещание, хотя, конечно же, скорее — второе. Я сильно сомневалась, что на острове будет хоть какая-то связь, кроме телепатической. Воздух у грузового входа нашей военной базы был густым от запаха горелого керосина, солдатского пота и уходящей жизни. Площадку оградили специально для избранных то есть нас. Формально «для секретности», по факту — чтобы никто из нас не сбежал, кинувшись к воротам, как в последний вагон. В углу, на корточках, сидели трое детей, которые вот-вот перестанут таковыми быть. Райнер — с прямой спиной и взглядом старика, пережившего больше, чем позволено телу. Бертольд — высокий, затравленный, с глазами, в которых всегда отражался кто-то чужой. Энни — каменная, как монумент равнодушию, но она грызла губу с таким ожесточением, будто пыталась выдрать из себя уязвимость. Марсель всё ещё был внутри штаба: то ли бумаги задержали, то ли собственный страх. Этот страх был для меня такой же старый знакомый, как сигареты и утреннее похмелье. Я знала его в лицо. Я с ним спала: делила постель и утро. Правда, было это очень давно — теперь мы просто кивали друг другу при встрече. Моди пришла слишком рано. Что, впрочем, было в её духе — она никогда не умела дозировать чувства. На ней всё тот же старый лабораторный халат, а поверх — моя куртка-бомбер, слегка перекошенная на плече. Волосы собраны в неряшливый пучок заколкой — той самой, от которой у Зика всегда начиналась аллергия, а у меня — приступ любви. — Опоздала, — буркнула я, не оборачиваясь. — Где-то примерно на семь лет. С тех пор как я сказала, что ненавижу прощания. — Прости, — выдохнула она и подошла ближе. — Тырила твой бомбер в лётном. Между прочим, пахнет хуже, чем армейская столовая. В её руке что-то блеснуло. Она протянула это мне. Этим «что-то» оказалась маленькая фляжка с едва заметной вмятиной. Открутила крышку: в нос ударил знакомый терпкий и крепкий запах. — Ром? — спросила я. — Не-а, — Моди слегка улыбнулась, будто дразнила меня. — Его приятель виски. Это тебе на тот случай, если там окажется сложнее, чем... Она осеклась, смотрела куда-то себе под ноги, стараясь не поддаваться собственным чувствам и мыслям, но потом всё же собралась: — Только не пей всё сразу. Я берегла этот виски для особого случая. Частенько смотрела на бутылку и думала: «А не начать ли мне такой же образ жизни, как Джой?». Случай, как видишь, нашёлся. А виски дистиллировался в истерике и гневе. Я взвесила фляжку в ладони, потом ещё раз осмотрела её: — Помятая. Как твоя совесть. — Или как твоё лицо по утрам, — парировала она. Между нами повисла натянутая тишина. — Ты не обязана была приходить, — сказала я тише, почти извиняясь. — А ты не обязана была соглашаться на это чёртово задание. Но ты же у нас всегда — в самое пекло. Так что заткнись. Она обняла меня резко, до боли в рёбрах. Я вжалась лбом в её плечо и впервые за долгое время позволила себе не быть фигурой из бронзы и сарказма. — Вернись, Джой, — прошептала она в мои волосы. — Просто вернись. И давай без сраного героизма. Вернись с руками, ногами и хотя бы частью разума. Она отступила первая. Смахнула что-то со щеки — может, соринку, а может, то, что Моди назвала бы слезой, если бы была чуть-чуть честнее. — Скажи что-нибудь гадкое на прощание, — попросила я. — А то у меня уже зуд начинается от этой заботы. — Ладно, — она кивнула. — Если сдохнешь, я заберу твою печатную машинку и возглавлю агитацию. Но лучше вернись и забери её обратно. Я не вывезу столько запятых. Я усмехнулась, и мы обнялись ещё раз, но теперь уже быстро, словно стыдились собственных чувств. А потом настала очередь Зика. Он стоял чуть поодаль, курил, словно это было обычное утро. На нём — белый пиджак, ветер дразнил его волосы, как будто хотел смять весь его фасад спокойствия. Но Йегер держался. Держался, как держатся люди, которые уже однажды теряли — и ничего, пережили, научились жить дальше. Я подошла к нему и встала напротив, но смотреть в глаза не решилась — слишком опасно, поэтому прицельно впивалась взглядом в его губы. Ох, как мне хотелось их поцеловать! Но не на прощание, а навсегда. — Будем обниматься, или ты опять сделаешь своё недовольное лицо? — спросил он с той самой улыбкой, которой обычно усыплял бдительность. Мою — особенно. — Будем, — сказала я, чувствуя, как подступает влага к глазам, но слёзы я проглотила. — Но только в этот раз. Я обняла его быстро и жадно. Его руки были крепкими, он словно запоминал форму моей спины. А потом я ушла: ровно, даже не оглядываясь, просто давно научилась не спотыкаться на прощаниях. Ветер холодил спину, но внутри зудело — от предчувствия, от тоски, от того, что начинается что-то большое и, возможно, последнее. И вдруг: — Я люблю тебя, Джой Уитакер! — выкрикнул Зик, но не громко, так, что услышали все, кто должен был. Воздух стал вязким, мне показалось, что вокруг замерло всё, даже я. Его голос прошил меня меж лопаток, как будто он выстрелил мне в спину. Но я не ответила. Просто не знала. Я не знала, что ему сказать. Ответ — это дверь, которую потом не закроешь. Поэтому я шла дальше. Он всё прекрасно знал. И сказал это не ради ответа, а чтобы отпустить. На хрен знает сколько.

***

Мы выбрались на берег под покровом густого утреннего тумана. Он окутал нас с головой, заставляя двигаться медленнее и тише. Даже страх внутри меня дышал реже, будто сам старался быть незамеченным. Мы прибыли на старой подлодке, скрипящей и воняющей ржавчиной. Всё смешалось: вибрация двигателя, солёная сырость, въевшаяся под ногти, дрожь в коленях, чужое дыхание на затылке. Мы — дети войны: кто-то — по паспорту, кто-то — по сути. Это я про себя. Старше четвёрки на целую жизнь, но сломана тем же способом. Когда наши ботинки коснулись мокрого песка, я поняла: всё, что было до, осталось в воде или в прошлом. Мысли спрессовались до болезненного осознания, что пути назад не осталось, времени на то, чтобы пожалеть себя — тоже. Я теперь не просто Джой, а запасной план. — Не зевай, — прошипела я сквозь зубы, когда Бертольд споткнулся о корягу и чуть не рухнул. — Мы тут не на экскурсии. — Прости… — пискнул он. Тон его был даже не извиняющимся, а скорее, как слова человека, который с рождения извиняется за своё существование. — О, Господи, это надолго, — пробормотала Энни, не глядя на напарника. Она натянула капюшон на лицо, будто надеясь остатьтся незамеченной. Первое, что мы сделали после высадки, — переоделись. Военные Марлии постарались: снабдили нас одеждой, картами, пайками — всем, что может понадобиться тем, кто отправляется жить чужую жизнь. Разведка хоть в этот раз не облажалась: кое-что о культуре и быте островитян мы знали. Достаточно, чтобы притворяться. Я сбросила армейский комплект: куртка, штаны, карта доступа, даже нижнее бельё — всё, что пахло Джой из Марлии и чужими приказами. Вместо этого пришлось нацепить на себя мешковатые шмотки, потёртые и старые, как те, что десять лет стирают в холодной воде и носят каждый божий день. Под кофту я затянула обмотку, чтобы выглядеть ещё худее, под стать местным жителям. Волосы забрала в узел на макушке, но пару прядей специально выдернула — неряшливо, как после изнурительной тренировки. Цель была создать образ девушки, у которой сгорел дом и вместе с ним — всё, что она когда-либо любила. Она была достигнута. За пояс я сунула пистолет, прикрыла его кофтой. Это была мера предосторожности, на эдакий «всякий случай». Но, если говорить честно, то мне так просто было спокойнее. Дети получили форму попроще: серые куртки, одинаковые, как слова в припеве любимой песни. Их сшили на одной и той же машинке, пахнущей казённой пылью и отчаянием. Так родилась легенда и наша первая ложь. Так мы и прибыли на Парадиз. Как призраки войны, которой ещё только предстояло начаться.

***

Туман начал сникать, как вино в бокале, заброшенном с вечера. С моим бы бокалом такого не произошло, но уж очень нравятся подобные сравнения. Туман цеплялся за копыта, за ремни сёдел, за волосы. Мы ехали верхом, как призраки — в молчании и натянутом равновесии. Лошади фыркали, чувствовали то, чего мы ещё не понимали. У каждого из нас в глазах было своё: страх, решимость, пустота. У меня — пустота. Самая привычная из всех. Нас было пятеро. Точнее — четверо и я. Я не была частью их мира, у меня не было титана, но идти с ними было моей задачей. Марсель ехал впереди, время от времени оборачиваясь. Его глаза — всегда живые — будто он собирал в себя чужой ужас, чтобы разрядить обстановку шуткой. Райнер — с каменным лицом. Бертольд — тихий, вытянутый, с руками, сжатыми до побелевших костяшек. Энни — будто вырезанная из молчаливого льда. И я — без прошлого, без шансов, без вариантов. На рассвете небо чуть светлело. Мы остановились, когда почва под ногами вдруг отозвалась еле слышно. Но я знала этот звук. Звук приближающейся смерти. — Не спешите, — прошептала я, спешиваясь. Мои пальцы уже легли на рукоять пистолета. Вряд ли бы нам это помогло, но лично мне внушало некую уверенность. Марсель присел, провёл ладонью по почве, потом поднялся, посмотрел на Райнера и кивнул. Он понял. — Здесь кто-то... спит, — сказал он. — Под нами. А затем случилось то, что перевернуло не только миссию, но и всю дальнейшую судьбу каждого из нас. Секунда. Другая. И — вздох земли. Почва содрогнулась. Потом — с шорохом, с мерзким хрустом из-под земли вылезло нечто... титан. Большой, с отвратительно широким ртом и с глазами — такими пустыми, как отчёт о бесконечных потерях с фронта. Он тянулся вслепую, но уже знал, что рядом — мясо. Райнер застыл, титан уже потянул к нему свою огромную и мерзкую руку. Но Марсель, как и подобает достойному командиру, не растерялся — мгновенно, без сомнений — рванул вперёд, схватил его за ремень и оттолкнул. — Беги! Я не сразу поняла, что происходит. Просто звук — хруст, а потом крик. Не Марселя, а мой. С такой порцией обсценной лексики, что вряд ли я так ругалась когда-либо ранее. Марсель исчез во рту титана, как исчезает письмо в камине. — МАРСЕЛЬ! — завопил Бертольд. Энни упала с лошади, я держала её, пока она билась в моих руках, как обожжённая, но всё это было бесполезно и беспомощно. А Райнер… Райнер стоял неподвижно, как статуя. Мы спрятались в роще, я даже не помню, как мы там оказались. Вся картинка вокруг размывалась, как аура перед мигренью, пульс бил по вискам, давление подскакивало. И знаете, что я вам скажу? Встреча с таким титаном — это тебе не на фронте в людишек из винтовки стрелять. И уж тем более не с воздуха открывать атаку по вражеским точкам. Мы вообще ничего не могли сделать. Осознание собственной беспомощности деморализует хуже трусости. Последняя хотя бы обусловлена твоими инстинктами. А тут... Мы добежали до леса: кто-то задыхался, кто-то молчал, я же курила, пытаясь сдержать дрожь в руках. Энни сидела, прижавшись спиной к дереву, на коленях ссадины, губы в крови. — Надо… вернуться… — прошептал Бертольд. — Вернуться? — я посмотрела на него. — И что? Рассказать, что мы просрали командира через час с начала миссии? — Нам нужен план, — добавил он. — Мы не справимся без Марселя… — Господи, вот ты можешь справиться без туалетной бумаги? — огрызнулась я. — А люди веками до тебя справлялись. Он отвёл глаза. — Райнер? — я обернулась к нему. Он молчал. Лицо — белое, как мел. Только губы шевельнулись: — Мы продолжим, — сказал он так, будто смерть их командира была обязательной частью маршрута. Энни уставилась на него: — Что? — тихо сказала она. Райнер медленно повернулся к ней, но не сразу, будто его шея задеревенела. — Мы не можем вернуться. Мы должны выполнить задание. И тогда она пошла на него. Я услышала хруст её костяшек по челюсти Райнера. Его голова резко дернулась вбок, кровь брызнула на ворот куртки, и он даже не успел закрыть рот. Браун отшатнулся — она снова ударила. Хотя нет, Энни скорее нанесла ему серию безжалостных ударов: в живот, в грудь, а потом коленом в бедро. Он упал. — Ты должен?! — прорычала она, уже сверху, оседлав его. Глаза бешеные, губы в крови — его или своей, уже не важно. — Ты, сраный лжец, должен?! Ты, из-за кого он сдох, — должен?! Райнер захрипел, но не защищался. Просто лежал и смотрел на неё, терпел все удары, которые Энни наносила ему без какой-либо жалости и уважения к его громким словам. — Ты стоял и пялился! — продолжала Энни. — А он тебя спас! Тебя! Ты даже не хотел быть здесь! Ты нытик! Сраный позор, а не воин! Мы — я и Бертольд — застыли. Просто наблюдали за тем, как Энни бьёт Райнера кулаками по лицу, снова и снова. А он хрипит её имя, как молитву. — Энни... мы не можем... — пробормотал он, со сбитым голосом, с выбитым зубом, с чем-то сломанным в нём самом. — Хочешь быть лидером? — прошипела она. — Тогда встань. Встань, Райнер, и веди нас к следующей цели. Я посмотрю, кого из нас сожрут следующего. Он поднялся, но что-то в нём изменилось, сломалось. Райнер уже не был тем парнишкой, который отплывал из марлийского порта. Весь в грязи, с разбитым лицом, с пустым взглядом. Он выпрямился, и тогда я поняла, что Райнер Браун... исчез. Тот, настоящий мальчишка, которого мы знали. Его больше не было. В нём родилось что-то другое. Но лидер ли? Фанатик? Марионетка собственной расколотой личности? Сейчас вспоминаю всё это и думаю: а если бы Энни добила его тогда — было бы лучше? Если бы отрезала ему голову, чтобы он не смог регенерировать — спаслись бы все те, кого мы убили?

***

До стены мы добрались к полудню того же дня. Энни двигалась почти на автомате. Райнер сидел на плече её титанической формы с таким лицом, будто ему ампутировали совесть. Бертольд выглядел затравленным подростком, впрочем, таким он и являлся. Тем не менее, тот послушно сидел на руке Энни Леонхарт. А я наблюдала за ними. Энни замедлилась. Стало понятно, что трансформация отняла все её силы, поэтому она поставила нас на землю и вылезла из тела Женской особи. — Я не смогу, — прошептала она. — У меня нет сил. Райнер подошёл к ней. — Отдыхай. Значит, моя очередь. Она посмотрела на него с недоверием, но покорно кивнула. Он обратился в Бронированного и двинулся к стене, по пути аккуратно захватив Бертольда. Я же осталась с Энни. Райнер замер в заданной точке, бросил короткий взгляд на Бертольда — тот нервно сглотнул, кивнул едва заметно, подтверждая то, что уже нельзя было остановить. И в следующую секунду всё вокруг взорвалось: ослепляющий свет, гулкий звук и ударная волна, которая сметала всё на своём пути, — Бертольд трансформировался. Я рухнула вперёд, инстинктивно зажимая уши ладонями. Пыль взметнулась стеной, вязкой и слепящей, как сама смерть. Мир трещал по швам, воздух стал воплем, пронизывающим до костей. А затем — повисла тишина: короткая, оглушающая, слишком абсолютная, чтобы после неё осталось хоть что-то от прежнего «до». Когда он ударил, мир будто обречённо выдохнул. Из пустоты, как кара или приговор, взметнулось тело Колоссального титана — пульсирующее, огромное, неестественно вытянутое, возвышающееся над стеной, словно иллюзия надежды. Камень стены застонал, и её часть звякнула, прежде чем рассыпаться. Я лежала за укрытием, щекой вдавившись в холодный камень, и в голове стучала одна единственная мысль: «Берти, сукин ты сын. Ты реально это сделал. Ты, трясущийся заика, с глазами как у напуганной собаки, сделал это. Разорвал город, людей... и даже не дрогнул». А потом — начался ад. Титаны приближались. Медленно, неуклюже, с каким-то жалким величием, как у голодных богов, давно забытых и потому озлобленных. Голые, белёсые, с вывернутыми суставами, с лицами, на которых не было ни злобы, ни мысли — только неутолимая жажда. Райнер титанической рукой дал понять: «Наверх!» — а затем он сгрёб нас троих — меня, Энни и Бертольда в их человеческом виде — в охапку и оставил на вершине стены городка. Кирпичная пыль резала лёгкие, булыжники сыпались. Я смотрела на Райнера и не знала, кто он теперь: солдат? Безумец? Мальчишка, запутавшийся в своей маске? Он встретился со мной взглядом и я поняла: «Если не вернусь, скажи Зику, что я пытался». Я кивнула. Мне нечего было ему сказать. Его тело прыгнуло вниз, за чем последовал новый взрыв. Райнер бежал через улицы, сотрясая воздух, дома, людей. Вокруг царил настоящий хаос. Мне сложно это вспоминать, но иногда кажется, что я до сих пор слышу, как кричат люди, а ноздри иногда трогает фантомный запах кирпичной пыли и смерти. Мы видели, как он пробил ворота в стену Мария. Одним рывком он открыл путь чудовищам. И тогда я поняла: Райнер и Бертольд не просто пробили стены, но в каждый дом, на каждую улицу и в каждую душу они пустили такую кромешную тьму и столько горя, которое по плечу далеко не каждому. Вряд ли мы тогда думали о том, что нам самим скоро придётся в этом жить... — Мы… это сделали, — сказал Бертольд почти шёпотом. — Угу, — только и смогла из себя выдавить я. — Сделали. Он опустил голову. — Ты думаешь, нас простят? — Я думаю, тут не прощают. Тут нахрен убивают за такое. Уже за Стеной Роза к нам присоединился Райнер. Он был в человеческом облике, весь в грязи, с оцарапанными руками и лицом, впрочем, тут так выглядели почти все. Позже нас четверых оформили как беженцев: втиснули в серую очередь с бумажками, вцепили в запястье номер, сунули в руки хлеб, от которого пахло бессилием. Я же думала о том, что главное не моргнуть, когда начнут спрашивать: «А где вы были, когда всё началось?».