Проповедь еретика

      Солнце в агонии медленно закатилось за горизонт, залив все вокруг кроваво-красным румянцем. Облака вонючего и удушливого дыма тяжело катились со стороны заводов и быстро уносились вдаль, словно хотели сбежать подальше от этого проклятого муравейника, именующегося городом.       Небеса как будто состояли из плотно подогнанных друг к другу листов стали. Я вышагивал по рабочим окраинам, тяжело впечатывая каблуки в загаженную мостовую. Вокруг плотно смыкались серые, мокрые от недавнего дождя здания, слепо глядящие на меня своими темными окнами. Плотно закрытые двери и узкие кривые ущелья-переулки всем своим видом показывали, что ждет запоздалого гостя этих мест.       В воздухе всё еще витала оставшаяся после дождя водная взвесь, смешанная с туманом, пришедшим с пристани. Откуда-то с той же стороны уже начали доноситься пришибленные дождем запахи тухлой рыбы, смоленых канатов и плохого спиртного, а также совсем не изменившийся после непогоды сипло матерящийся голос одного из портовых рабочих.       Презрительно поморщившись, я взглянул на угол ближайшего дома. Так и есть — Портовый квартал, Жироварнецкая, 15-Б. Все сходится. Я нырнул в темный вонючий зев подворотни, ощерившийся на меня битым стеклом и поломанными досками. В нос тут же ударил запах мочи, гниения и паленого спирта. В углу зашевелился местный обитатель. В мой адрес прилетело незамысловатое трехэтажное ругательство, на которое даже не стал тратить своего времени.       Я прошел дальше, аккуратно обходя расставленные местным населением мины в виде кучек дерьма и битого стекла. Тусклое мерцание, служившее мне проводником к выходу, постепенно переросло в тусклый свет двора-колодца. Пахнуло гарью и плавленым жиром. Желудок свернуло в тройной морской узел, но я успешно сдержал рвотный позыв. Плевать, ведь не ароматами наслаждаться сюда пришел.       Я пересек центр этого колодца для проживания человеческих отбросов, стараясь не дышать носом. Дверь в подвал была приоткрыта. На её косяке темно-фиолетовым восковым мелком нарисован едва различимый символ. Они здесь, они ждут меня.       Почему мне не страшно? Другой на моем месте трясся бы от страха, ведь никто не радуется, делая шаг в неизвестность. Так почему же я не боюсь? Наверное, уже разучился. Открыв дверь, был встречен затхлым влажным воздушным потоком. Я спустился в подвал. На предпоследней ступеньке, за мгновение до того, как туда встала моя нога, мутно блеснула лужа, произошедшая из капающей трубы на потолке. Перескочив через две ступени сразу, прямо на пол, я огляделся. С одной стороны был тупик, с другой же вдаль уходил коридор, конец которого терялся в темноте, а потолок густо стянут паутиной труб. Ровно через два шага шли комнаты, расположенные друг напротив друга.       Я нырнул в полутьму этой галереи, разгоняемую светом далекой газовой горелки, стоящей на полу. Неожиданно стало душно, и в желудке свернулась ставшая привычной за девятнадцать лет жизни сосущая пустота. Эта неприятная и зовущая пустота в очередной раз напоминает мне мою первую Облаву, когда я стоял в заградительном кордоне несколько часов кряду. Тогда на нас, к счастью, не вышел ни один из еретиков, хотя на других кордонах бой завязался со страшной силой. И именно тогда мы познакомились в первый раз. Она поселилась внутри меня и жаждала действия.       Тогда я чудом не сорвался и не ринулся на подмогу другим адептам. А зря. Тогда убили старшего наставника, приставленного следить за мной, и если бы не стальная дисциплина, привитая мне с рождения, я бы мог этому помешать. Хотя бы попытаться. Я заплакал тогда в первый и последний раз. Это были горькие слезы обиды на себя самого, раба догматов, побоявшегося их нарушить. Мы не были друзьями, но тогда я не знал, кому еще могу доверять. С тех пор прошло два с половиной года, много раз сам становился старшим наставником, но, как ни старался, такого доверия и поддержки больше ощутить не смог.       Сую руку за пазуху. Металл рукояти успокаивающе холодит. Просовывая руку в другой карман, я достаю и зажигаю фосфорный факел. Раньше бы побоялся ходить по таким местам. Слишком грязно и отвратительно, но это не главное. Главное, что ты можешь просто не вернуться тем, кем вошел туда. Все люди, живущие здесь и в местах вроде этого, уже не совсем люди. Они настолько загнаны в рамки общества, настолько проспиртованы стереотипами и клише, что я боялся этим заразиться.       Скажете, что Церковь, — тоже рамки? И будете правы. Если человеку не ставить рамок, то он расползется по жизни безвольной греховной лужей. Поэтому я и загнан или даже приглашен в них. Я могу в любой момент выйти за пределы этих рамок, хоть это и грозит мне поражением в правах и потерей доверия. Этим же людям даже мысли о перемене приоритетов и целей не приходит. Вот она, чума нашего времени: неумение думать и нежелание меняться. Прожить жизнь по указке и умереть, потому что так делают все. Если одного из этих людей убить и закопать, он не заметит разницы — перспективы и радости у него будут всё те же. Только медленно гнить он уже будет не только остатками души.