На обломках Зауна рождается пламя

Глава II. Паудер

Паудер чинит то, что Джинкс разрушила. Но иногда руки всё равно тянутся к спусковому крючку. Утро в Заунe всегда начиналось одинаково — с тумана. Он выползал из труб, словно город выдыхал свои грехи, и оседал на ржавых балконах каплями, похожими на слёзы. В этом тумане всё казалось смазанным: стены, лица, даже память. Паудер сидела у окна и смотрела, как внизу просыпается улица. Мальчишки в грязных куртках гнали металлический обруч, торговцы спорили из-за цен, кто-то ругался с полицией Новой Хронологии. Жизнь кипела, но без радости — как вода в перегретом котле. Она держала в руках механическую игрушку — старого механического зайца, которому припаивала новое ухо. Движения её пальцев были точными, выверенными, как у хирурга. Пламя паяльника отбрасывало оранжевый свет на лицо — молодое, усталое, с тенями под глазами и шрамом у виска. Глаза были холодными, почти без выражения, только иногда в них мелькало нечто — воспоминание, что-то далёкое, запретное. Имя “Паудер” когда-то звучало по-другому. Тогда оно было мягким, детским, смешным. Теперь — как порох. Коротко. Холодно. Взрывоопасно. Она выбрала это имя сама, когда решила начать заново. Ей хотелось вспомнить, кем была до безумия, до крови, до того дня, когда город сгорел вместе с ней. “Джинкс” осталась в огне. “Паудер” вышла из него — тихая, оплавленная, с ожогами внутри. В комнате пахло металлом и лекарствами. Она жила одна — в старом помещении бывшей фабрики, где теперь располагалась клиника для бедных. По утрам она чинила старые игрушки, по вечерам помогала перевязывать ожоги и раны. Иногда ей казалось, что весь Заун — одна большая перевязка, наложенная на гниющее тело. — Осторожнее, — сказала она мальчику, которого лечила. — Дай руку. Мальчик протянул ладонь, поцарапанную и в масле. — Спасибо, мисс Паудер, — сказал он, не глядя. — А правда, вы раньше… взрывали вещи? Паяльник дрогнул в её руке. Она улыбнулась, не отводя взгляда от его пальцев. — Взрывала? — переспросила. — Нет. Теперь я только чиню. Когда день закончился, она долго не шла домой. Город был шумным, живым, но мёртвым изнутри. Над крышами гудели трубы, небо было цвета ртути. Где-то вдалеке звучала музыка — грубая, с перебоями, будто сама дрожала от усталости. Паудер шла по узким улицам, не поднимая взгляда. Она знала каждый закоулок, каждую трещину на стенах, каждый запах. Но в этот вечер Заун был другим — будто наблюдал. — Тебя сложно было найти, — раздался голос за спиной. Она остановилась. Голос был низкий, глухой, слишком знакомый. Она не обернулась. — Значит, всё-таки нашёл, — тихо сказала она. Он шагнул ближе. Экко. Теперь он был выше, шире в плечах, лицо суровое, взгляд тяжёлый. На нём был тёмный плащ, а за спиной мерцало слабое голубое свечение — его старое устройство, модифицированное и опасное. — Ты… — начал он, но замолчал. Она медленно обернулась. Их взгляды встретились — и мир, кажется, на секунду перестал шуметь. — Ты мертва, — сказал он наконец. — Была, — ответила она просто. — А потом надоело. Он чуть нахмурился. — Почему снова взрывы? Почему фейерверки? Ты хочешь, чтобы тебя нашли? — Может, — сказала она. — А может, просто скучаю по небу. Его глаза сверкнули. — Люди боятся тебя, Паудер. — Пусть боятся. — Её голос стал твёрже. — Бояться легче, чем помнить. Они молчали. Между ними стоял воздух, тяжёлый, пропитанный прошлым. Он посмотрел на неё внимательно, как будто пытался увидеть, осталась ли внутри та девочка, что когда-то смеялась на мосту. Но от той девочки остался лишь холодный взгляд и лёгкое дрожание пальцев. — Я не пришёл убивать тебя, — сказал он. — А я не пришла просить прощения, — ответила она. Когда он ушёл, город будто выдохнул. Паудер долго стояла на месте, не чувствуя ни ног, ни воздуха. Потом пошла домой — шаг за шагом, не глядя по сторонам. В комнате она села на пол, рядом с окном. В окне отражалась она сама — бледная, усталая, но живая. На столе лежала старая голубая лента. Она взяла её в руки. Когда-то это был её символ — смешной, детский, лёгкий. Теперь — напоминание. — Я больше не Джинкс, — прошептала она. — Я снова Паудер. Но где-то в глубине, в самой темноте её души, что-то рассмеялось — звонко, безумно, как раньше. Она закрыла глаза, и на мгновение ей показалось, что весь Заун смеётся вместе с ней.