Под волчьей шкурой спряталась овечка

      Кошмар день за днем стал ритуалом. Сначала — запах. Все та же корица, но теперь она висела в воздухе ее темницы как предвестник боли. Потом — его шаги. Аканэ входил, и его взгляд, лишенный притворной нежности, выхватывал ее из полумрака. Он больше не играл в доброго палача.       Теперь это был чистый, откровенный садизм.       Он не просто бил ее. Он изучал. Его руки, холодные и уверенные, водили по ее коже, выискивая самые чувствительные места — внутреннюю поверхность бедер, изгиб талии, участки под грудью. Он узнавал ее тело лучше, чем она сама, и использовал это знание с леденящей душу точностью. — Ты становишься отзывчивее, — его голос был ровным, без насмешки, лишь с научным интересом. — Смотри.       Он провел кончиком тонкого кнута по ее животу, не причиняя боли, лишь заставляя мурашки пробежать по коже. А затем, в том же плавном движении, ударил — не сильно, но резко, точно — по тому же месту. Ее тело вздрогнуло, и предательский, короткий стон вырвался вопреки ее воле. Он улыбнулся, видя эту реакцию. — Вот видишь. Тело не врет. Оно помнит, где ждать удовольствия, а где — боли. И учится смешивать их.       Он заставлял ее испытывать стыд не только от боли, но и от собственных реакций. От того, как ее кожа отвечала на его прикосновения мурашками, даже когда разум кричал от отвращения. От того, как в горле перехватывало дыхание, когда его пальцы впивались в ее бедра, оставляя синяки, которые на следующее утро он будет с почти медицинским вниманием исследовать.       Однажды он принес свечи. Не для романтики. Он зажег одну и, не сводя с нее глаз, медленно наклонил ее. Горячий воск упал ей на плечо. Осоро вскрикнула от неожиданной, острой боли. Вторую каплю он уронил чуть ниже, на ключицу. Третью — на бедро. Она зажмурилась, готовясь к новой пытке, но вместо этого почувствовала, как его губы прижались к тому месту на ее плече, где воск уже начал застывать. Он целовал ожог, его язык скользнул по горячей коже, и в этом жесте была такая извращенная нежность, что ее стошнило.

***

      Солнечный свет, лившийся в окна академии, казался Акане неестественно ярким, почти вульгарным после приглушенного полумрака его личной комнаты утех. Он шел по коридорам с своей неизменной, кроткой улыбкой, принимая восторженные взгляды и приветствия. Его форма была безупречна, волосы уложены идеально. Ничто не выдавало монстра, возвращающегося с ночной смены.       И он ловил себя на удивлении. Прошло уже две недели. Две недели с тех пор, как лидер правонарушителей исчезла из поля зрения. И что же? Никакой паники. Никаких разговоров о пропавшей ученице. Никаких намеков на полицию или поиски. Тишина.       Его любопытство достигло пика, когда на собрании студенческого совета Мегамо Сайко, с своей ледяной невозмутимостью, поднял вопрос о дисциплине. – Напоминаю, что Осоро Шидесу отстранена от занятий на восемь недель после инцидента с Аой Рюгоку, — произнес президент, глядя на свои бумаги. — Ее присутствие на территории академии будет считаться нарушением.       Вот оно. Аканэ едва сдержал улыбку. Не «пропала без вести». Не «ее ищут». А «отстранена». Она была настолько маргинальна, настолько неважна для этой безупречной системы, что ее исчезновение просто вписалось в бюрократическую процедуру. Никто не беспокоился. Никто не звонил. Ее банда, видимо, решила, что она лежит на дне где-то в канаве, или просто сбежала от своих проблем. Общество просто вычеркнуло ее.       Эта мысль наполнила его странным, холодным удовлетворением. Он был богом в своем личном аду, и никто даже не подозревал о существовании его творения.       Вернувшись в особняк, он спустился в комнату. Запах корицы, пота и чего-то нездорового, сладковатого ударил ему в нос. Осоро лежала на полу, прикованная к трубе наручниками — он сменил веревки, давая ранам на ее запястьях и лодыжках хоть немного затянуться. Она не спала. Ее карие глаза, потухшие и пустые, смотрели в потолок. При его появлении в них не вспыхнула даже привычная ненависть. Лишь плоское, безразличное ожидание.       Он подошел и присел рядом, проводя пальцем по свежему шраму на ее плече. – Знаешь,что я сегодня узнал, дорогая? — его голос звучал задумчиво. — Тебя никто не ищет. Она не ответила. Не дернулась. – Твоя восьминедельная отстраненность — идеальное алиби. У меня еще есть... шесть недель в запасе.       Аканэ помолчал, наблюдая, как это знание медленно просачивается в ее сознание. Никакого спасения. Никаких надежд. – Но знаешь... — он наклонился к ее уху, шепча почти ласково. — Я думаю, я отпущу тебя чуть раньше. Через пару дней. Мне начинает наскучивать один и тот же... материал.       Он видел, как сжались мышцы ее живота. Единственная реакция. – Что ты будешь делать, когда выйдешь на свободу, а? — продолжал он, наслаждаясь моментом. — Побежишь к своим парням? Они тебя примут обратно, такую... испорченную? Или, может, пойдешь по стопам отца? Будешь пить, чтобы забыться? Или, может, шприц станет твоим новым лучшим другом? Мне ведь нет дела.       Он встал, смотря на нее сверху, словно на никому не нужную вещь. – А может, ты просто повесишься в своей убогой квартирке? — произнес он с легкой насмешкой. — Будет логичным концом. Использовал и выбросил. Как и подобает поступать с сломанной вещью.

***

      Дверь захлопнулась с оглушительным, финальным звуком. Тишина квартиры встретила ее как пощечину. Гниющая, пыльная, мертвая тишина.       Осоро прислонилась спиной к липкой от грязи стене, ее тело выкручивала мелкая, предательская дрожь. Ломка. Это слово, чужое и пугающее, теперь было ее реальностью. Мурашки бегали по коже, кости ныли, а в висках стучало, требуя новой дозы того яда, что Аканэ вгонял в ее вены. Самое ужасное — где-то в глубине, под слоями ненависти и отвращения, жило постыдное, физическое воспоминание о том, как боль растворялась в химической апатии. Тело предавало ее снова и снова.       Она проскользнула в прихожую, почти не дыша. Ни звука. Ни пьяного храпа, ни ворчания. Она прошлась по крошечной квартире, заглядывая в пустые, заставленные бутылками комнаты. Его не было.       Ушел. Снова за бутылкой.       И тут ее накрыло. Не облегчением, а новой, леденящей волной обиды и боли, такой острой, что она схватилась за грудь. Две недели. Две недели ее не было. А он даже не заметил. Не поднял тревогу. Не побежал искать. Он, наверное, даже обрадовался. Наконец-то никчёмная обуза, напоминание о погибшей жене, исчезла из его жизни. «Он ненавидит меня», — пронеслось в голове, ясно и неоспоримо. — «С самого начала. За то, что я родилась. За то, что мама умерла. Я была ошибкой, которую он пытался залить алкоголем.»       Ее пальцы впились в дверной косяк ее комнаты. Ненависть, черная и густая, подступала к горлу, грозя захлебнуть. Ненависть к отцу. К Аканэ. Ко всем мужчинам на свете. К их рукам, которые бьют, к их голосам, которые лгут, к их взглядам, которые видят в тебе вещь. К их запаху — перегара, дорогого парфюма, корицы — неважно. Все они были одним и тем же. Все они хотели только ломать и пользоваться.       Она побрела в свою комнату, единственное подобие убежища, и заперла дверь на ключ. Впервые за две недели она была одна. По-настоящему одна. Но одиночество это было не освобождением. Оно было клеткой из памяти. Его прикосновения пылали на ее коже. Его шепот звучал в ушах. Его смех преследовал ее. Она зажмурилась, пытаясь выкинуть из головы эти навязчивые образы: его улыбку, его открытые глаза, его губы на её коже, смесь боли и ласки, которая была хуже чистой жестокости.